И в каждой странице сплошное молчание

Матвей с нажимом проводит пальцами по своему набухшему члену, одновременно с этим легко, почти боязливо, шлепая себя другой ладонью. Положение неудобное, обе руки заняты, он упирается подбородком в кровать и уже представляет, как неприятно потом будет ныть шея; и тем не менее он шлепает себя еще раз, теперь сильнее, и на пару секунд после этого на коже остается жгучее послевкусие от удара. Член стоит колом. Черт возьми. От беспомощности ему хочется стонать. Он зарывается лицом в подушку, скрывая от внешнего мира покрывший щеки румянец, а потом шлепает себя повторно, еще и еще, представляя, что это не его собственная, неловко вывернутая левая рука оставляет следы на стремительно краснеющих ягодицах и не его же правая рука ласкает (на этот раз его) возбужденный до предела член. Он пытается сдерживаться, чтобы не кончить слишком быстро. Хотя получается не очень, и кончает он спустя всего с десяток ударов. Плотная набивка подушки заглушает его вымученный стон. Бля… Мысль эта не относится ни к пульсирующему тупой болью от неудобного положения плечу, ни к тому факту, что сперма заливает простыни под ним. Матвей вообще сейчас как бы отключается от физических ощущений своего тела; остается только дурманящий жар на щеках от захватившего его стыда. Ну, и на заднице, конечно. Какое-то время он еще лежит так - с силой сжав подушку, со спущенными до щиколоток джинсами и бельем и красными ягодицами и кончиками ушей, слушая, как в тишине пустого дома оглушительно громко тикают древние часы с кукушкой в гостиной. Когда, наконец, у него получается взять себя в руки, он встает и кое-как приводит себя в порядок, совершает пару набегов до ванной и обратно, меняет постельное белье и тщательно застирывает испачканные простыни. На мигающий, указывающий на новое уведомление телефон он все это время пытается не смотреть. Если бы он сейчас увидел сообщение от Стаса, то, наверное, умер бы от стыда. Когда Матвей заканчивает, самообладание полностью возвращается к нему. Он достает сигареты и, не обращая внимание на пробирающий ледяной февральский ветер, распахивает окно и встает прямо у него. Курит, медленно, с наслаждением затягиваясь. Смотрит на опускающиеся на город сумерки, разгоняемые зажегшимися фонарями. И думает. Иногда Матвей жалеет, что во время зимних каникул так и не предложил Стасу попробовать это. А с другой стороны, как он вообще мог ему об этом сказать, если только при одной мысли об этом щеки вновь постыдно краснеют, как у школьницы, впервые в жизни оказавшейся без блузки перед своим парнем? Не мог. И не может. Да ни за что в жизни. Он тушит окурок в пепельнице и только сейчас, будто опомнившись, понимает, как сильно замерз. Он поспешно закрывает окно и плюхается, теперь в гораздо более удобном положении на спине, на кровать. Неслушавшимися ледяными пальцами берет с тумбочки телефон и читает сообщение от Стаса. Тот пишет, что скучает. Матвею почему-то хочется плакать.