И в каждой странице сплошное молчание

- А, проснулся.  Матвей встает в дверях кухни. Стас сидит за столом, один, с такой недовольной миной, что Орлов сразу понимает: попал он, и эта мысль вытесняет собой мучившую его головную боль. Стас небрежно кивает на стул напротив себя:  - Садись.  Матвей подчиняется, осторожно опускаясь на край стула. За окном уже совсем светло - наверное, время приближается к обеду, так что неудивительно, что дома, судя по всему, никого нет; погода ясная, солнечные лучи бьют прямо в окно, и Матвей морщится, потому что боль возвращается. Стас подмечает это и хмыкает:  - Что, похмелье? Ты вообще помнишь, что было вчера? - Матвей качает головой, и Стас продолжает: - Так я тебе напомню. Ты пришел сюда посреди ночи, пьяный в хлам, едва держащийся на ногах и не в состоянии четко произнести хоть слово. А, вообще-то, за час до этого ты разбудил меня звонками, но, судя по всему, в тот момент ты уже достиг кульминации своего пьянства, потому что мне так ничего и не сказал и бросил трубку, и у меня чуть истерика не случилась, пока я пытался до тебя дозвониться. Так что да… весело тебе было вчера, - саркастически заканчивает он, и повисает выжидающая пауза.  Матвей сверлит взглядом скатерть на столе, пока взгляд Стаса уставлен на него самого - хмурый, тяжелый, сердитый. Не может Матвей сейчас на него посмотреть; да и как, если даже от этого положения его пробирают мурашки. Тишина в комнате тягучая, словно патока, и такая же липкая и неприятная, и хочется от нее поскорее избавиться, но у Матвея ком встал в горле. В конце концов Стас вздыхает:  - Драть тебя некому.  - Ты есть, - мрачно бормочет Орлов себе под нос.  - Очень смешно, - продолжает Стас холодным тоном, с каждым словом набирающим недовольство. - А еще очень смешно то, что заявился-то ты вчера ко мне, а не домой. Матери, видно, испугался. Или наоборот, решил не пугать.  - Да я машинально…  - А у тебя все машинально, - отмахивается от него Новиков, перебивая. Матвей поднимает на него глаза, но хмурое лицо Стаса уже на него не смотрит, а отвернулось куда-то в сторону окна. - И именно из-за этой машинальности ты и не учел, что у меня вообще-то тоже родители есть. Которые, кстати, вообще никак не высказывались по поводу наших отношений. До сегодняшнего дня.  Матвей дергается.  - Что? - Что слышал, - бурчит Стас. Он опирается подбородком о руку, и пальцы прикрывают его рот, из-за чего голос звучит глухо. - Высказали они мне сегодня утром, пока ты спал. Встречайся, мол, с кем хочешь, нас это не касается, но от этой квартиры, будьте добры, держите свои… “непотребства”, - он имитирует пальцами кавычки. - подальше, - он снова смотрит на Орлова. - Только, конечно, все это было сказано в куда более грубой форме.  Матвея пробирает дрожь. Господи, как вообще можно было так проебаться? И что теперь делать?  - А ничего, - хмыкает Стас, потому что Матвей, видимо, машинально произносит последнюю фразу вслух. Он вздрагивает. - Они сами все сделают. Есть у нас родственники, которые жили в заречной части города, переехали вот недавно. Вещи у них там остались, процесс может занять некоторое время, да и далеко, конечно, но зато отдельно от родителей, - Матвей смотрит на него, его усталая гудящая голова не в силах разгадать, к чему это идет их начавшийся весьма неприятно разговор, но по улыбке Стаса, которую он ну очень старается сдержать, брюнет понимает, что ведет он к чему-то очень хорошему. - У меня будет квартира. Пару секунд Матвей сидит в ступоре. Потом его губы тоже раздвигаются в невольной улыбке.  - Это… это же классно.  - Да, тут не поспоришь, - Стас больше не прикрывает лицо рукой, и улыбка на его губах оказывается весьма безмятежной, даже какой-то мечтательной. Он пододвигает руку к руке Матвея и сплетает их пальцы вместе. - Скорее всего, к твоему следующему приезду я уже буду жить там. И, что самое, м, классное: ты тоже сможешь остановиться там, если захочешь. И мы сможем вдоволь заниматься разными непотребствами, - он усмехается, а Матвей чувствует, как щеки покрывает румянец. Но несмотря ни на это, ни на все еще распирающую его пульсирующую головную боль, настроение из паршивого превращается в весьма приподнятое.  - Хочу. Конечно, хочу.  Стас кивает, совсем не удивленный его ответом, и выпутывает свою руку из его.  - Отлично. Теперь, по поводу вчерашнего…  Улыбка сходит с его лица, а взгляд вновь становится строгим. Глаза его как-то нехорошо сверкают, и Матвей сглатывает. Он тоже больше не улыбается: к нему приходит чувство стыда. И почему-то страх.  - Я очень зол, - не томя, продолжает Стас, не отводя от него разъяренных глаз. - Даже если все достаточно хорошо закончилось… Матвей, я просто в бешенстве.  Матвей не выдерживает зрительного контакта и опускает взгляд на свои пальцы, нервно переплетенные друг с другом. Стаса, конечно, весело иногда раздражать, подбешивать, стебаться, но по-настоящему лучше его не злить, это Матвей помнит еще со школы. И если вчера, напиваясь и заявляясь к Стасу домой, у него в голове, может быть, все еще были мысли, что он, как обычно, все ему простит, сейчас эта надежда кажется ему бесконечно наивной. Просто так не простит. Далеко не все. По крайней мере не это.  Стас, тем временем, с пронзительным скрипом отодвигает стул от стола. Он поднимается и ставит стул посреди комнаты, потом вновь на него садится. Матвей следует за ним взглядом. Стас хлопает себя по коленям:  - Ложись. - Ты… да ты что? - едва не лишившись дара речи, выдавливает из себя Матвей. Его щеки вновь стремительно краснеют. - Шутишь?  - Ты так-то сам предложил, - Стас безразлично пожимает плечами. - И по-моему, раз разговоры на тебя, судя по всему, не действуют, других решений просто не остается. Матвей, насупившись, вновь смотрит куда-то в пол. Стас его не торопит и терпеливо ждет, однако позы не меняет. Хорошо еще, что дома, кроме них, никого нет.  - У меня голова болит, - наконец нерешительно произносит Матвей, но Стас лишь усмехается:  - Надо думать. Сам виноват. Ладно, дам тебе потом таблетку аспирина, - великодушно разрешает он.  - А может…  - Нет, не может.  Матвей поджимает губы и медлит еще несколько секунд. Потом встает со своего места.  - Ладно, - на не сгибающихся ногах он подходит к Стасу, беспокойно перебирая пальцами за спиной. Стас кладет руку на его поясницу и тянет вниз, укладывая к себе на колени. Матвей ловит себя на мысли, что жутко нервничает, но, как только он оказывается в положении лежа с оттопыренной задницей, к нервозности примешивается ещё и смущение. А когда Стас вдруг сдергивает с него джинсы вместе с бельем, стыд и вовсе замещает собой все чувства. - Э-эй! В прошлый раз ты не… - он не заканчивает фразу: в горле вновь встает ком, и он просто не может себя заставить завершить ее. Стас, однако, все понимает.  - А в прошлый раз мы не встречались. И ты был младше, - он задергивает его футболку и мягко похлопывает его по заднице, отчего Матвей краснеет еще гуще. - Что это ты вдруг смутился? - издевательски тянет он. Матвей тихо выругивается и заставляет себя собраться. Действительно, смущаться ему нечего: Стас много раз видел его без одежды. “Вот только не в такой позе,” - проносится у него в голове язвительная мысль, и он спешно от нее отмахивается.  - Ладно, - повторяет он. - Я готов, - Стас хмыкает, но ничего не говорит, а лишь замахивается и отвешивает ему первый шлепок, от которого Матвей вздрагивает. Но опомниться ему не дают: Стас больше не медлит и продолжает методично шлепать его то по одной, то по другой ягодице, ритмично, резко и безжалостно.  Матвей не может с точностью вспомнить, как именно ощущалась его предыдущая порка несколько лет назад, однако может с уверенностью сказать: не так. Стас не зря сказал, что сейчас он старше, потому что удары он явно не сдерживает, бьет со всей силы, а рука у него тяжелая, пусть на вид и не скажешь. Матвей не привык к физическим наказаниям (собственно говоря, шлепал его только Новиков, да и то один раз) и начинает тихо ойкать уже после первых нескольких шлепков. Стыда он уже не чувствует: остается только дискомфорт, постепенно переходящий в самую настоящую боль, по мере того как удары Стаса покрывают всю поверхность его ягодиц, окрашивая их сперва в нежно-розовый, а потом и в практически бордовый цвет. - Не дергайся, - строго произносит Стас, прерывая молчание между ними, и только тут Матвей замечает, как беспокойно ерзает на его коленях, пытаясь укрыться от ударов. Он также дрыгает ногами из стороны в сторону, из-за чего его джинсы и белье уже сползли с коленей до щиколоток и грозят вот-вот свалиться на пол. Он заставляет себя замереть, пусть это решение и дается ему тяжело; взамен он вцепляется в штаны Стаса и стискивает их пальцами, пытаясь хоть как-то снять напряжение. На заднице у него, кажется, развели огонь.  - Хватит, - тихо просит он, плотно зажмуривая глаза, на которые уже начинают наворачиваться слезы. Стас действительно приостанавливается; Матвей чувствует, как левая рука Стаса зарывается в его волосы, успокаивающе гладя по голове.  - Матвей, - спокойно произносит он. - это было только двадцать ударов. Придется потерпеть. А ты что, хотел, чтобы я вечно прощал твои выходки? - Стас сопровождает свои слова новыми шлепками, и Матвей не смеет сказать ему, что, в принципе, на это он и надеялся. - Нет, дорогой, всему есть предел. И скажи спасибо, что я не использую ремень.  Матвею действительно хочется сказать ему за это “спасибо”, но он не может, потому что удары снова стали наноситься с завидной регулярностью и, кажется, с еще более высокой скоростью чем раньше. Матвей уже просто всхлипывает, не сдерживаясь, и опять дергает ногами, но теперь Стас ничего ему не говорит по этому поводу. Зато через несколько минут он начинает свое любимое занятие: отчитывать его.  - Ты, как я понимаю, - говорит он, не прекращая шлепать его. По щекам Матвея уже текут слезы, потому что удары теперь приходятся на низ его ягодиц, самое чувствительное место. - не просто так пил вчера, а мешал алкоголь с энергетиками. Как я об этом узнал? Да ты сам заявился с банкой в руках, - он смешливо фыркает, и Матвей опять краснеет, хотя казалось бы, сильнее некуда. Тогда ему, похоже, алкоголь уже сильно ударил в голову, потому что настолько тупой свой поступок он вспомнить не может: не зря же он хотел выбросить банку... - И пил ты не мало. Знал бы ты, как сильно от тебя несло, раз даже родители заметили, что ты пьян. И знаешь, я даже рад, что ты не пошел прямо домой: Надежде Николаевне бы точно стало плохо. А еще так я хотя бы сам могу с тобой разобраться, - по-садистки довольно добавляет он, но потом голос опять становится серьезным. - У тебя ужасные привычки. Просто отвратительные. Я еще ничего не сказал тебе по поводу курения: надеялся, что ты сам понимаешь, насколько это вредно. И я не хочу звучать как… типичный зожник, но… мешать алкоголь с энергетиками, да еще и в таких количествах? Матвей, ты что, серьезно? Ты вообще не понимаешь, как это плохо для здоровья?  Его голос набирает возмущение, а удары - силу, и Матвей, на самом деле, уже ничего не понимает, а просто лежит, вцепившись в его ноги, и плачет, громко всхлипывая, потому что шлепки Стаса беспощадны и пропитаны гневом. Стас, похоже, догадывается, что ругать его сейчас бесполезно, потому что перестает его шлепать и просто спокойно сидит, положив руку на его поясницу, и ждет, когда Матвей успокоится. Рыдает Орлов не только из-за боли, но еще и из-за того, что ему стыдно, безмерно стыдно - за то, что заявился вчера к нему домой в таком состоянии, за то, что парень наказал его как младшеклассника, за то, что проявил себя как неженка и выдержал всего ничего. Хотя Стасу, кажется, на последний пункт абсолютно все равно: он терпеливо дожидается, когда дыхание Матвея немного выравнивается, и разрешает ему подняться. Тот неловко встает, едва не спотыкаясь о болтающиеся на уровне щиколоток штаны - перед глазами все расплывается, - потом пытается натянуть их на себя одной рукой, пока другой утирает щеки. В конце концов Стас сам поднимается со стула и подходит к нему, помогает устроить джинсы на его бедрах и застегнуть их, после чего обнимает его. Матвей с готовностью прижимается к нему, утыкая нос в его плечо. Стас похлопывает его по спине.  Матвей продолжает тихо плакать, оставляя мокрые пятна на его футболке. Стас ничего не говорит, а лишь успокаивающе гладит его по волосам и плечам. Матвей вскоре окончательно успокаивается.  - Прости, - бормочет он куда-то ему в футболку, и Стас снова вздыхает - на этот раз устало.  - Все нормально. Все правда закончилось не так плохо. Давай я дам тебе аспирин, - он отстраняется от него, разрывая объятия, и теперь Матвей может рассмотреть его лицо. По опустившимся к переносице бровям и плотно сжатым губам он видит, насколько Стас расстроен. Легче ему не становится.