Изумрудная верность

— Ehi, strega. Я вздохнула. — Strega! Поморщившись, я повернулась набок. Ещё и накрыла голову подушкой — вдруг поможет. — Bene, — фыркнул голос, — rispondimi già, per quanto tempo puoi tacere? — Да ещё бы я знала, что ты там лопочешь, — сквозь зубы выдохнула я. — Достала уже! — Sì, è un problema… — «Пробле-е-ема», — передразнила я призрачный голос, садясь на кровати. — Вот это я могу блин понять. Точно проблема! — E ora questa strega sta urlando… — Орландо? Орландо Блум? Девушка, всё никак не дающая мне спокойно поспать, тяжело вздохнула — так, словно это не она была моей проблемой и большой головной болью, а совсем наоборот. Никакой совести у этой мертвячки, в самом деле! — Urlo, strega. Non Orlando. — Иди ты к чёрту со своим Орландо, — зло проворчала я, падая обратно на кровать. — Мне ещё сегодня ночью на экскурсию идти, а ты мне тут спать не даёшь! От первой моей фразы я прямо телом ощутила чужое возмущение. Если честно, аж хорошо стало: достала меня эта мертвячка, сил нет. Вот так чуточку подгадить ей — милое дело. Потому что сделать что-то более серьёзное у меня просто рука не поворачивалась. А средненькое не получалось. Ну вот что у меня с ней выходило. Я не могла её прогнать — мертвячка возвращалась после любых моих ритуалов, которые отпугивали её дай бог на полчасика. Чаще, конечно, любые «пугалки» действовали не дольше, чем на пять минут; за это время я успевала разве что глаза прикрыть, да сделать пару циклов дыхания для успокоения нервов. Только расслабишься, настроишься на сон, и тут н-н-а тебе! Мёртвая рука хватает за запястье! Поначалу-то я пугалась, отрицать не буду. Потом привыкла, и весьма быстро. Не люблю всю эту резкость; большинство фильмов ужасов, которые я смотрела, мне не нравились чисто из-за большого количества тупых скримеров. Я же уважала нагоняющие жуть моменты, что-то среднее между хоррором и триллером. Из фильмов «Джезабель» очень заходил, к примеру, или «Лимб». Никаких тебе резких появлений неясной хтони! Мертвячка, прицепившаяся ко мне, явно больше предпочитала стандартные такие ужастики. Чтобы неправильные отражения в зеркале, кровь, льющаяся из крана, резкие проявления паранормального в реальности. Всё в этом духе. Она хватала меня за руки и лодыжки, шептала в темноте ночи на уши что-то на итальянском, резко могла появиться и пропасть в затемнённом углу комнаты под потолком. Это, кстати, был один из немногих способов проявиться у мертвячки; всё остальное время она была в виде чёрной руки с золотой полоской браслета на сахарном запястье. Рука у девушки была, кстати, тоненькая и изящная. Даже у Беллы ладони оказались шире. Я не знала, была ли причиной такой конституции молодость мёртвой девушки или же она просто обладала субтильным телосложением — даже когда моя мучительница была под потолком, разглядеть её формы оказалось нереально. Всё скрывал белый балахон — вроде как ночная сорочка в стиле «такое не носят уже лет четыреста». Я хорошо рассмотрела только волосы девушки — длинные, завитые в тугие спиральки локонов, дающие здоровый отблеск. С такими волосами было не стыдно и в рекламе шампуня сняться, кстати. Была бы девушка жива, могла бы попробовать озолотиться. О, палмолив, мой нежный гель!.. хотя нет, не подходит. Это же не шампунь… — Ehi, strega. Stai dormendo? Я сложила из пальцев фигу и ткнула, куда придётся. Судя по быстро затихшему смеху, — ни в коем случае не злобному, что вы! — попала. Трупяшка оставила меня в покое… на какое-то время. Вытянувшись на постели, я сложила руки на животе и прикрыла глаза. Поспать бы… серьёзно, у меня на носу экскурсия — Маркус обещал вечером вытянуть одну узницу Вольтерры из её апартаментов и провести по интересным местам. Как вампир рассказал мне ранее, в черте города было достаточно раскопок и старых захоронений, о которых вездесущие археологи ещё не знали. А за чертой — и того больше. Маркус, как существо, живущее тут уже некоторое время, мог навскидку назвать десять-пятнадцать интересных для истории мест. Этот представитель Вольтури просто наслаждался от того, что никому не нужные когда-то могилы вдруг начинали представлять ценность для людей настоящего. — Я знаю как богатые, так и бедные захоронения, — рассказывал мне Маркус во время нашей прошлой прогулки по тёмным улочкам сонного города. — Мне нравится передавать информацию именно о последних. Если так подумать, то богатые захоронения, наверное, для истории были ценнее. Хотя бы потому, что вещей в них можно было найти больше, чем в бедных. А больше вещей значит больше данных для счастливых археологов… — Почему? — всё же спросила я, точно уверенная, что Маркус мыслил совсем в другом направлении, нежели я. Красивый мужчина меня, кстати, не подвёл. Его ответ был не тем, о чём я подумала в первую очередь, но до того логичным, что аж противно стало: — Мне смешно, — видя моё непонимание, Маркус улыбнулся; задумчиво склонив голову, он смотрел прямо перед собой, но при этом я видела, что его взгляд обращён глубоко внутрь него самого, — потому что при жизни богатые считали, что они важны, а бедные думали только о завтрашнем дне и едва могли собрать своим погибшим родственникам достойную их веры могилу. — А теперь всё наоборот, да?.. Он усмехнулся, всё ещё пребывая мыслями где-то далеко от тёмных улиц Вольтерры, наших шагов и моей руки у Маркуса на предплечье. — Ты понимаешь меня. Удивительно… да, всё наоборот. Теперь всё богатство, накопленное за жизнь разными способами, ничего не стоит. И больше их деньги ничего не решают. Богатство гробниц остаётся нетронутым, оно никому не нужно, на самом деле. Потому, что их не раскопали, ха. Тогда как захоронения бедняков настолько ценятся учёными, что кости хранят в сейфах. В этом был смысл, на самом деле. Но ещё я чувствовала душок какой-то не очень приятной истории; или, может, Маркус ощущал себя Демиургом, когда распоряжался чужими могилами подобным образом? В любом случае, мне почему-то это казалось милым. Крыша продолжала весело и быстро уезжать, несмотря на то, что я снова мягко зафиксировала своё сознание рунами. В этот раз я использовала очень нежный став, который не зажимал мою ментальность жёсткими рукавичками, а скорее мягонько подталкивал кукушку обратно на место. Видимо, недостаточно… но я всё равно была полна оптимизма и смотрела в будущее с большой надеждой на своё обещанное «долго и счастливо». — Sover du, heks? — услышала я мужской голос. Да и говорили не на итальянском — я за дни близости с усопшей, — боже мой, звучит-то как… — наслушалась этого языка до тошноты. Итальянский был быстрым, певучим, в чём-то курлыкающим; фраза, прозвучавшая в комнате пару секунд назад, точно была произнесена не на этом мягком южном наречии. Это точно не была моя мертвячка, так что я резко села на кровати, распахнув сухие от недосыпа глаза. Кто-то пробрался ко мне в комнату? Кто? Вампир какой-нибудь? Мною поужинают? В изножье сидела Бри; один глаз у неё был ярко-зелёным, другой — тёмным, обычным. Укороченные волосы, к которым я не успела привыкнуть, были влажными и завивались на концах в милые полукольца. А ещё Сырок отрезала себе чёлку — от нечего делать, видимо. Я её за это даже винить не могла, давайте откровенно. Мало ли кто как своё заточение проводит; какие кому в голову приходят развлечения. Я вот, к примеру, руны резала и завела себе двух новых друзей, оба не первой свежести. А Бри резала чёлку вместо рун; интересно, думала ли она о последствиях? Я имею в виду, что, если Сырка обратят в Вольтерре, то ходить ей с этой чёлкой до своих последних дней? Мы ведь так и не узнали, что там с волосами у вампиров происходит. Элис было жаль резать, Эдвард и без того болезный, у Джаспера слишком милые кудряшки, а у Эммета волосы были коротко острижены и без нас. Про Розали я вообще молчу, а к Карлайлу и Эсме с такими предложениями подходить было просто неудобно. Я, кстати, планировала обратиться и таки узнать, что будет с волосами. У меня сейчас они уже отрасли сантиметров на десять-пятнадцать, так что одну прядку где-нибудь снизу я бы могла выделить во имя интересов науки. Локи улыбнулся, — улыбка эта была кривая и неприятная; двигалась у Сырка только одна половина лица, та, что с зелёным глазом, — и протянул: — Или тебе уже привычнее другой говор, м? Stai dormendo, strega? Я скривилась. Вот вроде древний бог, а издевается… хотя, наверное, потому и издевался, что ему скучно было. Со всем уважением. — Мне так надоел этот язык, сил нет! — пожаловалась я ночному гостю. Бри склонила голову; пряди прямых волос мягко скользнули по похудевшим щекам и вытянувшемуся лицу. А девочка-то выросла за то время, что мы здесь находимся… пара месяцев точно была. Даже больше. Три или четыре? Один из дневников, переданных мне Джейн, я благополучно исписала. Второй — наполовину. И это при том, что я заполняла их не каждый день, а в некоторые дни оставляла только пару строк, просто отмечая прошедшие сутки. Короче, времени прошло достаточно, чтобы я поняла: Элис нас не ищет. Наверняка у неё были свои, несомненно очень важные причины. И тут получалось, что провидица нас буквально передала с рук на руки в любящие ладошки Джейн и её брата. Как там его, Алекс? Алек? Не помню. Локи подполз ближе ко мне и уселся между моих ног. Его зелёный глаз был не таким ярким, как в прошлый раз — или мне показалось? — Заметила, — сказал Локи; значит, не показалось. — Девочка стала моей гидьей, однако она недостаточно энергетически полна, чтобы удерживать меня здесь. То ли дело ты… Он протянул руку и коснулся моей щеки обжигающими кончиками ледяных пальцев. Потом погладил меня по лицу и отстранился, смотря на меня сверху вниз — и как только получалось выдать такой взгляд в теле Бри, кто скажет?.. — Я всегда была энергетически полной, — сказала я, поняв, что от меня требуется хоть какая-то реакция. — Да и не только энергетически, кхем. — Проведи ритуал ещё раз. Дай мне подношения. Нервно облизнувшись, я посмотрела на бога. Трикстер внимательно следил за выражением моего лица, отслеживая малейшие изменения. Наверняка он видел все мои мысли; да я и не особенно пыталась их скрыть, говоря откровенно. Моё желание затребовать что-либо у бога было отвратительно очевидно, разве что яркой неоновой вывески у меня над головой не мигало. Пересилив собственную жадность, — я могу что-то поиметь! Прямо сейчас! Я могу! — я встала с кровати и подошла к выключателю. Правда, посмотрев на Локи в теле Сырка, свет я отчего-то решила не зажигать — мало ли что там у Трикстера с освещением. Может, ему в темноте легче удерживаться в своей… эм… — Что такое гидья? — спросила я, отходя к столу. На нём ещё оставалось блюдо с фруктами — питание у меня как было шикарным, так и осталось столь же замечательным. Вес набрать не получалось из-за того, что вечно нужно было как-то магичить; я старалась каждый день перед отходом ко сну изматываться в ноль, делая амулеты, сжигая руны или ещё как-то творя волшебство. — Гидья — это жрица. — А strega? — Ведьма. Магия стала моим единственным способом освободиться. Раз уж на Элис нет надежды, — по какой-то важной для провидицы причине, так что я её не осуждала и не обижалась, — то нужно было брать дело в свои руки. И вообще, как говорится: хочешь счастья — иди накуй. Ибо каждый сам кузнец и всё в этом духе… Я прошла в уборную, где так же не включала свет — не хватало ещё, чтобы глаза привыкли к нему, ведь я тогда в комнате потеряюсь и пересчитаю костями все углы. Время было наверняка детским, часов восемь вечера, однако в Тоскане, — здесь и располагалась Вольтерра, — осенью солнце заходило чуть позже семи часов вечера. Блюдо я быстро ополоснула от пыли и прочего. Затем, подняв взгляд на зеркало над раковиной, я скривилась: отражение явно не принадлежало мне. Я бы никогда не надела что-то вроде этой призрачной белой сорочки. Наверное… носила же я голубое платьице в горошек, которое Элис потом незнамо куда утащила? Тоже тот ещё фэшн был. Но, в любом случае, у меня не было длинных пружинистых чёрных локонов. — Lasciami! — сказала я. Слово это я выпытала у Маркуса, и значило оно банальное «отстань». Ну или «оставь меня», если говорить вежливым тоном, без надрыва. Однако с моим возмущением это было самое грубое «отвали», на которое я только была способна. — Capisco te e la tua lingua madre, — быстро зашептала призрачная девушка из зазеркалья. — Chi c'è sul tuo letto, strega? Perché è così spaventoso? — Lasciami, — повторила я, только уже не так уверенно; всё же, мертвячка звучала по-настоящему испуганно. — И вообще, скройся сейчас лучше, пока тебя Локи не съел. Мертвячка вполне различимо вздрогнула и в следующую секунду пропала из отражения. Моё, правда, она на место не вернула, так что я теперь была почти вампиром из своей вселенной — в зеркале не отражалась, да. Покачав головой, я подхватила блюдо и вышла из уборной. Локи всё так же сидел на кровати, поза — чисто Алёнушка с картины Васнецова. Только взгляд не грустный, а задумчивый; тут ещё непонятно, что лучше, если учитывать, что призванный мною бог был Трикстером. Это как ифрит, только Трикстер. Непонятно, как выполнит твоё желание. Всегда сравнивала Локи с Клавикусом Вайлом из линейки игр «Древние Свитки». Там даже история была, где этот самый Вайл-обманщик пообещал исцелить девочку от ликантропии, а в итоге подарил её отцу топор. Чем не лечение, правда? Главное, какое надёжное… Локи мне представлялся менее жестоким, но при этом более непредсказуемым. Для меня Трикстер был богом-зеркалом, который точно отражает твоё к нему отношение. Если ты вежлив, почтителен и не теряешь берегов, то всё будет в порядке. Если нет… я не хотела знать, что будет, если это «если» исполняется. Ясно же, что ничего хорошего. Так смысл проверять и удовлетворять своё больное любопытство? Блюдо я поставила на кровать перед Трикстером в теле моей названой сестры. Потом набрала на столе фруктов, вымыла их и разложила подношение. Старалась сделать покрасивее, хотя, как мне кажется, ничего у меня не вышло. Но я правда пыталась! Даже вытащила розу из вазы, обломила головку цветка и уложила ту рядом с фруктами. Встав на колени рядом с кроватью, я положила руки на покрывало и выдохнула. Закрыла глаза. Сосредоточиться вышло легко и просто: из-за мертвячки, что так оперативно умотала ласты, когда я назвала имя Локи, я жутко хотела спать. Чёртова девка не давала мне отдыха уже какой день подряд, действуя на нервы даже больше, чем прежнее одиночество. Вот не могла она тогда прийти, а? Я бы с распростёртыми объятиями её встретила! Да ещё бы и язык стала учить, чтобы жаловаться своей мёртвой «подружке» на жизнь свою тяжкую и на то, что трава раньше была непременно зеленее. Хм. Если так подумать, то моё «раньше» — это ведь всеобщее «позже». Мне в две тысячи пятом лет девять было. Совсем мелкая… но уже школьница, третий или второй класс. Я рано пошла в первый класс… А ну вернись в реальность! — Локи, дарую это скромное подношение тебе, — прошептала я, склонив голову. — Прими эти дары. Прими их энергию. Обрати её… себе на пользу. Я хотела сказать «моей сестре на пользу», но в последний момент прикусила язык. Мне всё ещё казалось, что просить что-либо у Локи — затея дурная. Пускай лучше он сам всё даёт, что считает нужным; высказываться можно будет в моменты, когда он станет задавать вопросы. Ну или если совсем уж непотребная дичь пойдёт… — Молодец, — протянул Трикстер, зарываясь пальцами в мои отросшие волосы. — Умница. Я подняла голову, однако Локи на кровати уже не было — бог исчез, как он делал и в прошлый раз. Зато блюдо передо мной было полно гнили, от которой меня мгновенно затошнило. И в этой тошнотности плавала головка засушенной розы. Смыв эту бурду в раковине, — фрукты сгнили просто до жидкости, гадость! — я выкинула цветок и вернулась в комнату. Блюдо я, не нежничая, кинула на стол, выбив громкий железный звон; сама же завалилась на кровать, с удовольствием вдыхая запах свежего белья. Мертвячки рядом не было, Локи рядом не было, я в комнате была одна… какое наслаждение, господи!.. Слишком много гостей у меня за сегодня! Вот вечно кстати человеку всё не то и всё не так. Раньше я бы многое отдала хоть за какую-то компанию. А теперь ситуация поменялась, и я фактически «ворочу нос» от существ, которые жаждут моего монаршего внимания. Закушались вы, барышня. С другой стороны, моя социальная батарейка вполне неплохо подпитывалась общением с Маркусом. И с людьми, с которыми он меня знакомил; но даже если бы этих людей не было, Маркуса оказалось бы вполне достаточно, чтобы жить спокойно на свете. В Симс я была бы симом с чертой характера «Одиночка» или «Не любит общение»; шкала социальности у меня всегда заполнялась слишком быстро. В прошлой жизни мне хватало всего трёх контактов: матери, жены и подруги. Больше я ни с кем не хотела контактировать, что было, наверное, всё-таки не очень правильно. Как вывели антропологи, человеческий мозг развивался благодаря общению и ради него! А тут мы, интровертные интроверты, отказываемся от главной функции этого потрясающего органа, чтобы… чтобы что? Нервы сберечь, может… Не знаю. Никогда не задумывалась над ответом углублённо; обычно излишнего общения я избегала просто для того, чтобы не чувствовать дискомфорта. Кстати, довольно забавно выходит, что в этом мире у меня образовалось многовато социальных контактов. Отец, Джейк, Каллены, Майки — не слишком ли много для одного интроверта? В Вольтерре ещё себе знакомцев завела, да. Но последнее больше от нервов: я всегда становилась излишне разговорчивой в периоды повышенной тревожности. Я растянулась на кровати, испытывая просто ни с чем не сравнимое блаженство. Было тихо: город уже перешёл к своей ночной жизни, люди разбрелись по домам. Да и в целом, моё оконце не особо пропускало звуки, так что… Но тишина — это почти всегда хорошо. В тишине рождаются интересные мысли, — не те, которые из серии «ткни Лорану вилкой в глаз»! — и идеи, в тишине можно побыть наедине с собой в спокойствии. Очень полезно, если кто меня спросит. Мне показалось, что я прикрыла глаза всего на секундочку, наконец получив возможность отдохнуть от вечного присутствия рядом мертвячки, как моего плеча коснулись. Прикосновение это было мягким и нежным, практически невесомым; я же, в свою очередь, была на взводе из-за прихода Локи, так что сразу же распахнула глаза. Честное слово, они должны были быть краснее, чем у Маркуса, склонившегося надо мной. Чисто картинка из какого-нибудь мультика; из Спанч Боба! Когда бедняга-Сквидвард научил излишне оптимистичную губку игре на флейте, и в итоге потом сам стал страдать из-за вечно разыгрываемых этюдов. Эх, а ведь в детстве мне нравились Боб и Патрик; перешагнув своё двадцатилетие, я, как и многие другие «овзрослившиеся» люди, внезапно стала тем самым вечно недовольным кальмаром. Сквидварда я понимала всей душой: мне бы тоже жить спокойно, в тишине и мягком уютном одиночестве, да заниматься каким-нибудь классным хобби. Можно даже на дудочке играть, почему нет. Хотя я раньше предпочитала укулеле. И фортепиано, но с ним мне очень помог Эдвард, насытив мою страсть к клавишным на какое-то время. — Прошу прощения за то, что я вошёл без разрешения, — тихо сказал Маркус, по-совиному медленно моргнув. — Вы не отвечали на стук, так что я решил... войти. Я тоже моргнула, даже как будто коротко зажмурилась. Маркус выпрямился и отошёл от постели; я же чувствовала себя глупо, будто была Белоснежкой, которая слишком резво распахнула реснички, и принц Чарминг не успел девчушку поцеловать. М-м-м… если мы говорим о подобном сюре и сказках, то, наверное, всё же уместнее было бы сравнение с прекраснейшей принцессой Фионой. Да, определённо. Я и похожа на неё была больше: красивое личико и вечное желание кому-нибудь вмазать. Какому-нибудь Робину Гуду, да. Где мой Шрек, спрашивается? Хотя нет, ну его. Есть вопросы поважнее. Где моё болото?! Верните меня на моё болото! Сев на кровати, я потёрла глаза. Те ощущались до жути сухими и точно были красными, я это чувствовала и без всякого взгляда в зеркало. Голова у меня немного кружилась — Маркус и моя нервозность выдернули меня из глубокой фазы сна, видимо. Что за невезение, вашу ж мать… На улице всё ещё было темно. Маркус выводил меня на прогулки исключительно по ночам, по вполне понятным причинам. Из-за этого уже было несколько конфузов: всё же в Вольтерре соблюдался достаточно жёсткий комендантский час. После десяти-одиннадцати гулять можно было только определённому слою населения. И это я не про беспризорников и иже с ними говорю, а про полицию, священнослужителей, медиков и кого-то ещё. Политиков? Не помню; Маркус рассказывал мне об этом, но я точно запомнила только то, что по ночам свободно перемещаться по городу почему-то могли гробовщики. Вот они меня тогда удивили. Маркус ещё пару забавных случаев рассказал, возникших из-за этого странного правила. Как-то захотели, значит, подростки купить себе пива — здесь не было запрета на продажу алкоголя, потому что по магазинам ночью практически никто не ходил. Что делать жаждущей молодёжи? Ксивы у них нет, формы тоже, — даже из секс-шопа, — но зато у одного из парней была бабушка-огородница. И вот идут, значит, эти парни группкой, неся одну лопату на пятерых человек, а им навстречу выходит из-за угла полицейский… — Я выйду, — сказал Маркус, заведя руки за спину. — Или мы перенесём сегодняшнюю прогулку? Лишиться возможности выбраться из апартаментов лишний раз? Ага, конечно. Бегу и падаю! Тут я свою лень заткну куда надо, но на улицу выйду — зря мне, что ли, Маркус подогнал тёплый плащ? Погода на улице портилась; осень же… — Нет-нет. Я сейчас соберусь. Извини, что-то меня разморило… Он кивнул и неслышно вышел из комнаты. Я же устало вздохнула и рухнула обратно на постель. Эх, жизнь моя жестянка… К сожалению, разлёживаться у меня времени не было. Я терпеть не могла опаздывать и старалась всегда делать так, чтобы люди меня не ждали; между прочим, подобная пунктуальность всегда хорошо обо мне говорила, так что даже с незнакомцами обычно было легче устанавливать доброжелательный контакт. Никогда не понимала людей, которые могут опоздать минут на пятнадцать; когда же ты им звонишь с закономерным вопросом, они только начинают собираться на выход. Неуважение же, разве нет? В мире нет ничего ценнее времени; для смертных существ, я имею в виду. Не знаю, как изменится моё мировоззрение, когда я стану вампиром, однако пока что, со своими смертными мозгами, я собиралась в будущем наслаждаться каждой секундой своей вечности. — Ehi, strega. Se n'è già andato? …по крайней мере, если в ней не будет призрака, который зацепится за бедную-несчастную меня. Пока я чистила зубы, то смотрела на отражение мертвячки, — та продолжала что-то лопотать на итальянском, и я не понимала ни слова, — однако думала совсем не про свою новую подругу. Мысли мои были далеко, в Форксе; в кои-то веки они не касались клана, отца или друзей. Я думала о Виктории. Её письма я перечитывала несколько раз, когда имела к ним доступ, — спасибо Джасперу, опять же, — так что хорошо помнила страх рыжей перед мёртвой девушкой, что её преследовала. Нет глаз, нет ногтей, зашитый рот и белая одежда. Эмилева работа, сказала бы я; вот только Эмиль действовал по-другому. В глазах его жертв находились не васильки, — или там были колокольчики? Какие-то синие цветочки, — а листья клёна, который Янг просто обожал. Как говорится, у каждого маньяка свои заскоки. Я могла побиться об заклад, что Эмиль к смерти девушки не имел никакого отношения; да и Викторию она начала преследовать довольно давно, лет десять-пятнадцать назад. Значит, кто-то убивал в Форксе и раньше. Тем же способом, который предпочитал и Эмиль. Не знаю почему, но мне казалось, что мертвячка Виктории была убита женщиной — может, из-за того, что у Янга был не наставник, а наставница в его нелёгком колдунском деле? Женщина с именем на «Д». Интересно, клан о ней нашёл хоть какую-то информацию?.. — Non andare con lui, Belz, — сказала мертвячка из отражения. Она смотрела прямо на меня. Лицо её было скрыто за пружинками чёрных волос так, что оставалась только тонкая полоска белой кожи. Я видела частичку густой брови, по-кукольному загнутые ресницы, красные полопавшиеся капилляры и чёрную радужку без выраженного зрачка. Призрак-вампир. Если её тело восстанет, а она в него влетит, то это будет одержимый призраком зомби-вампир. К-к-комбо. — Я тебя не понимаю, — ответила я девушке, расчёсывая свои волосёнки пальцами. — И вообще, lasciami.