Изумрудная верность

История города Вольтерра насчитывала не одно столетие, и произошло за это время достаточно, чтобы байки Маркуса никогда не заканчивались. Свою узницу, — меня, то есть, — один из главнюков Вольтури мог развлекать вплоть до наступления смерти по естественным причинам; а то и того дольше, если меня здесь всё-таки обратят. Казалось, что у Маркуса есть история буквально на любой вкус, под любой повод — только задай вопрос или дай ассоциацию. Это было хорошо, потому что я, во-первых, любила исторические «байки из грота», особенно если дело касалось до-Средневековья. Во-вторых, мне не было скучно или неловко рядом с Маркусом, пока тот оставался увлечён рассказом: проговаривая старые события, вампир будто наполнялся жизнью и переставал напоминать уныло-грустного комарика, которого недокармливают кровью. Было интересно наблюдать, как меняется выражение лица Маркуса. Он мог быть задумчивым, злым, раздражённым; но так же легко в его чертах просматривалась и радость, счастье, удовольствие. За каждой историей, которую он когда-то проживал или просто видел, скрывалось множество эмоций — и все они всплывали на лице вампира, как… Нет, не знаю. На ум только плохие сравнения идут. Хотя я хотела сказать что-то поэтичное, вроде как «листья на воде»; жаль, что они не всплывают, гм. Короче говоря, мне нравилось слушать Маркуса и наблюдать за ним, а ему, что очень хорошо, нравилось рассказывать всякое и погружаться в ностальгию. Может быть, это было немного по-стариковски? Наверное. В любом случае, Маркусу было достаточно годиков, чтобы он мог позволить себе немного понаслаждаться воспоминаниями о прошлом, в котором всё было по-другому. Что интересно, Маркус ни разу не упоминал, будто «раньше трава была зеленее, небо голубее, а человеки вкуснее». Напротив, вампир вполне по-прогрессивному отмечал, что сейчас для человечества наступил буквально Золотой Век. — Наличие медицины и доступного образования позволили выйти людям на новый уровень, — отрешённо размышлял мужчина, пока мы медленно двигались по тёмной улочке к пункту нашего назначения. — Условия жизни улучшились, опять же. Есть возможность самовыражаться и проявлять себя. — Наверное, это не очень удобно? — Хм? Почему? Я покусала щеку изнутри, не зная, как бы сформулировать мысль. Моя рука лежала у мужчины на предплечье, а на ноге медленно образовывалась мозоль — что-то попало в мокасин, какая-то песчинка. Остановиться бы, да вытряхнуть её из обуви, вот только тогда Маркус потеряет свою спокойную философскую отрешённость. Настроения у мужчины прыгали, как блохи на диком псе. Вроде и видно их постоянно, но при этом поднимаются из шерсти всё время новые насекомые — новые эмоции в нашем случае. Ничего хорошего в этом не было; признаться честно, подобная эмоциональная нестабильность вызывала у меня огромное напряжение, которое я всеми силами старалась подавить. Мозг просто кричал: красный флаг! Красный флаг! Беги от него, Белз, он же точно чокнутый! Ну есте-ественно, Маркус был не самым адекватным представителем рода человеческого. Прежде всего, человеком его было назвать уже и нельзя, как бы, он же вампир! Затем — Маркусу было столько лет, что крыша точно должна была начать своё интересное путешествие на юго-запад, к отъехавшим индейцам. Короче говоря, я его крышу поддерживала в меру своих сил и окончательно уехать, — хотя бы рядом со мной, во время наших прогулок и экскурсий для меня-любимой, — не давала. Вот такими мелочами, как сейчас: если Маркус был в нормальном настроении, то я старалась не дать ему переключиться на негатив. Хорошо ещё, что Маркус не был агрессивным. Все его негативные эмоции больше переходили в самодеструктивизм: депрессию, печаль, дереализацию. Не то чтобы мне это нравилось, однако своя шкура всё равно была дороже; я ничего не могла сделать со своим заключением, а иметь рядом кого-то, кто способен просто из-за плохого настроения, к примеру, сломать тебе шею… ну такая себе перспектива. Не очень вдохновляющая. Поэтому я и опасалась Кайуса; как я уже поняла, не зря. Пускай вампир пока что действовал опосредованно, преследуя какие-то свои неясные мотивы, но ведь действовал же! И точно не мне на пользу! — Ну, просто… если сейчас все себя так проявляют, то, наверное, охотиться стало сложнее? Труднее определить жертву и, эм, забрать её так, чтобы никто ничего не заметил. Маркус усмехнулся. Я, приободрённая его реакцией, продолжила: — К тому же, людей стало больше. И связей тоже стало больше, семьи там больше, всё такое. Значит, у каждого человека в среднем должно было стать больше людей, которые, случись что, начнут бить тревогу… я не права? — Совершенно, — широко улыбнулся Маркус. — Всё как раз наоборот. Теорию «одиночества в толпе и в сети» я и без вампира знала, на секундочку, однако Маркус её только подтвердил: с развитием социальности и электроники люди всё больше замыкались в себе. На дворе был две тысячи пятый, и до повального появления хикикомори ещё было лет пять минимум, но процесс уже пошёл. Становилось всё больше одиночек, которые добровольно запирали себя, практически ни с кем не контактируя. — В целом, людей в Вольтерру доставляют из разных стран. В Тоскане охота запрещена нашими законами. Мы не гадим там, где живём. — У вас кто-то специальный есть, кто этим всем занимается? — спросила я, внезапно словив дзен. Иногда на меня находил нервный мандраж, — как же так! Людей едят! — а иногда наоборот очень сильно отпускало. В целом, сдерживаться мне более или менее позволяла мысль о том, что человек и свинья не шибко отличаются по аминокислотному составу мяса. Так что есть можно что первого, что второго… — Конечно. Но одно дело — кровь. Тут я более или менее была спокойна, пускай вампиры пьют что хотят, хоть из трубочек, хоть при помощи клыков. Другое — то представление, которое устроили Афинодора и Сульпиция. Оторванные частички тела, кусочки органов… всё это влажное, сочится кровью и выглядит просто отвратительно. В любой человеческой группе, — хоть у эскимосов, хоть у каких-нибудь бушменов, — каннибализм всегда порицался. Глупое это дело, если так подумать: соседей всегда немного, кушать хочется часто, так что скоро все быстренько вымрут. И всё. Финита ля комедия, как говорится. Культура всегда преподносила поедание себе подобных как грех, что-то противоестественное и попросту отвратительное. И я, как человек, воспитанный современностью, эту точку зрения разделяла. Это не значило, что, оставшись на необитаемом пустынном острове со случайным трупом, я бы не стала его подъедать — ещё как стала, всё лишь бы выжить. Но в нормальной ситуации, когда есть вполне себе здоровые альтернативы… один вопрос — нафига? Если это не часть какого-нибудь больного обряда, конечно. Так вот, учитывая всё вышеперечисленное, у меня закономерно возникал вопрос: как это вампиры спокойно охотились на человеков, если и сами не так давно были людьми? Мне тяжело далось убийство мыши, а тут целый представитель своего же вида… да ладно, бог с этим — может я просто сердобольная, и идея убийств мне претит. Люди разные бывают. Но что насчёт обычного отвращения? Поскольку у меня под рукой, — в буквальном смысле, хаха, — был целый вампир, то я и задала этот вопрос. У Калленов я подобное узнать бы всё равно не смогла, потому что клан Олимпийцев был совершенно особенным: Карлайл и Розали никогда не пили человеческую кровь, так же, как и Эсме, хотя насчёт последней я не была уверена; Элис и Джаспер больше жили чувствами и ощущениями, так что, как мне кажется, даже не задавались подобными вопросами, да ещё и истории у этих двоих были те ещё; Эммет любил человеческую кровь, но Розали и клан он любил сильнее, только и всего; Мистер Меланхолия Эдвард, если бы я задала ему этот вопрос, ушёл бы в себя минимум на неделю. А то и больше. Любил он депрессировать, короче говоря, и лучше было не давать парню повода для упадков настроения. — Отвращение… Нет, отвращения ни я, ни кто-либо из моих знакомых перед человеческой кровью не испытывали… что же до страха и неприятия убийств, хм… Он положил ладонь правой руки на мою, что лежала на его предплечье. Прохладная приятная ладошка с сухими мягкими пальцами — мечта для моих излишне горячих конечностей. В Вольтерре я сильно разогрелась, — сама не знаю, из-за чего, — так что руки и ступни у меня обычно просто полыхали по ощущениям. Может, это из-за того, что здесь я прямо ну очень активно начала практиковать магию? Всё же что ладони, что стопы всегда, практически в любой культуре, считались точками выхода и забора энергии. Не зря же это всё, в самом деле… — Мне надо подумать, — сказал Маркус где-то через минуту спокойного, уютного молчания. — И поговорить с другими вампирами, чтобы узнать их историю касательно твоего вопроса. Надеюсь, ты подождёшь с ответом. — Без проблем, капитан. Как прикажешь. Он усмехнулся уголком ярких губ. — Однажды, лет двести назад, жил в Вольтерре один капитан. Человек исключительных достоинств, он очень любил разных дам… Под тихий и неспешный рассказ о местном донжуане мы спустились по нескольким лестницам, преодолели ещё пару улиц и внезапно вышли за пределы городских стен. Вольтерра была построена на холме, так что теперь бежевые домишки нависали над нами, как резко выросшие после дождя подосиновики; здания точно так же, как грибочки, стояли плотной кучкой — в стародавние времена было не принято оставлять большие площади или не экономно распоряжаться территорией. Вообще, судя по наличию стен, Вольтерру можно было считать большой крепостью. Исторический облик города сохранился, во многом благодаря стараниям вампиров: им попросту не хотелось видеть на улицах своего дома яркую рекламу, билборды, неоновые вывески или что-то в этом духе. Да что там реклама, в городе даже была запрещена постройка новых зданий! Так что ценность жилья здесь оказалась запредельная: как известно, при наличии ограничения в количестве товара, — в нашем случае жилой площади, — его стоимость быстро растёт. Просто потому, что люди любят ощущение особенности. А в Вольтерре ещё и уровень преступности был на нуле — серьёзно, ноль процентов за последние десять лет, Маркус этим даже гордился. Вампиры и полиция отлично справлялись с зачисткой всех криминальных элементов, если кто меня спросит. За это прямо респект. Короче говоря, вот что получалось: историческая местность, ограничения по количеству жилья, качественная жизнь, полное отсутствие преступности. Вампиры под боком, конечно, но кто о них знает? Вот и выходило, что Вольтерра — это премиальный город для избранных. Сюда, кстати, не так просто было переехать на постоянку. Маркус упоминал, — весьма вскользь, но мне этого хватило, — что каждый, кто хочет поселиться в Вольтерре, проходит тщательный отбор; новых жителей выбирали сами Маркус, Аро и Кайус. Никто не хотел заиметь под боком какого-нибудь фрика, верующего в НЛО и ищущего следы внеземного контакта, или просто сумасшедшего, который способен в одну безлунную ночь устроить тосканскую резню бензопилой. Что приятно, за пределами города инфраструктура была всё так же развита. Здесь уже встречались здания, которым не было ходу в Вольтерру: парковки, магазины, даже ночной клуб. Что забавно, все эти строения были возведены с учётом аутентичности, при стройке использовали всё те же бежевые камни, из которых был возведён основной город, или их имитацию. Так что пасторальная картинка итальянской провинции не портилась даже за пределами городских стен. И вообще, о том, что здесь была цивилизация, с наступлением темноты напоминали лишь редкие фонари, свет в окнах, да шикарный асфальт. А в городе дороги, кстати, были другими — не асфальт, но похожее покрытие, разве что не серое. — А мы куда идём? — поинтересовалась я, вовсю вертя головой. Поле, поле, поле… То есть, холмы, холмы, холмы. Почему-то я думала, что в Италии другой рельеф; может, холмы — это типа визитной фишечки Тосканы? Как-то я больше рассчитывала на ровное плато и горы вдалеке. Кто скажет, откуда вообще вылезли эти ассоциации? — Увидишь. Тут недалеко. Я думаю, тебе понравится… к тому же, у меня дела в месте нашего назначения, — последнее Маркус добавил с явной неохотой. — Дела и дела, — я пожала плечами. — Совмещать приятное с полезным — это крайне нужный навык в нашей действительности. А то когда одно полезное перевешивает, то совсем грустно становится. Мужчина улыбнулся и склонил голову, посматривая на меня алыми радужками. — Рад, что ты не обиделась. Раньше… Он замолчал, а я нахмурилась. Чего? — Что «раньше»? — Ничего. Просто воспоминания, не очень приятные. Идём. Я оглянулась на город, что нависал над нами. Из-за малого количества фонарей Вольтерра выглядела неприветливо, как насупившийся загоревший старик; крыши, что были темнее стен, показались мне недовольно опущенными бровями. Передёрнувшись, я отвернулась от этого города, который был не рад мне так же, как я ему. Да пошёл он… Мы с Маркусом спускались по небольшому склону, идя прямо по асфальту. Машин не было: то, что городские ворота закрываются с наступлением комендантского часа, знали все в округе. Так что если ты хочешь потанцевать в клубе, то будь добр зависать там до шести утра, когда ворота снова открывались. Интересно, что предприимчивые людишки открыли рядом с городскими стенами несколько небольших отелей для «опоздашек». Если кто-то не успевал въехать в город до закрытия ворот, то можно было вполне неплохо переночевать в этих гостиных, как говорил Маркус. Это было полезно как для соблюдения дисциплины среди жителей, так и для того, чтобы совсем уж не зверствовать. Вольтури заставили отели не задирать цены, так что все вроде бы остались довольны. Мне казалось весьма забавным то, что вампиры, по сути, заботились о людях на своей территории. Как они воспринимали их — как чихуа-хуа или кошечек, что ли? Сравнение с домашними любимцами мне казалось наиболее подходящим, ведь на тех, кто жил в Тоскане, вампиры не охотились. Они этих людей, напротив, оберегали от опасностей и шума окружающего мира — ну точно как с котятами, говорю вам! В городе была развита отличная инфраструктура. Три больницы, большой и хорошо оснащённый полицейский участок, куча лавочек, традиционные для Италии питьевые фонтанчики на каждом углу. Было много навесов — солнце тут, оказывается, всё же палило нещадно, особенно в середине лета. Кофейни и рестораны тоже имелись; местные знали, где их искать, а приезжие ориентировались по картам, которые можно было купить буквально в любом газетном ларьке за один евро. Короче говоря, неясно, то ли это всё тамагочи в реальности, то ли СимСити. По сути, одно и то же, надо заботиться о питомцах; во второй игре вдобавок требуется ещё и город проектировать. Так что, наверное, сравнение с СимСити всё же было более правильным. Казалось ли мне это адекватным? Ну... не совсем; сравнение с питомцами мне не нравилось, хотя я сама его и придумала. Не могла я понять такого взгляда на мир, по крайней мере, пока; возможно, лет через четыреста моей сверкающей вечной жизни я и осознаю, что двигает правителями вампиров, но уж явно не сейчас. Так что оставалось просто принять эту чужую реальность — тем более, что сделать с ней я всё равно ничего не могла. — Почти дошли, — в какой-то момент сказал Маркус. — Не устала? — Нормально. — Если что, на обратной дороге я могу тебя понести. Я вздохнула. Ну, предложение такое, заманчивое. Однако я так много времени проводила взаперти, — пускай даже я сейчас почти целыми днями спала, умаявшись от подобных прогулок с Маркусом, — что сокращать свои выгулы не хотелось. Да и ноги требовали, чтобы их разминали время от времени. — Ты всегда находишь самые короткие дороги до твоих интересных мест, — сказала я, решив не упоминать о своём заточении, — так что я не устала. Но, если что, я воспользуюсь предложением, так и знай. Маркус кивнул. — Я готов носить тебя на руках вечность, Campanula. Ты же знаешь, я уже говорил это… — М-м-м… Нет, не припомню такого. Но возражать я не стала, неопределённо покачав головой. Просто потому, что не была уверена в собственной памяти; может, Маркус и говорил нечто подобное, только было это месяца два назад — вот я и не могу этого вспомнить. Так что… — А куда мы всё-таки идём? — вдалеке я заметила установленные переносные фонари, дававшие очень яркий белый свет. — Тут освещение лучше, чем в городе. — Естественно, лучше. Это зона раскопок, — снизошёл до ответа Маркус, увидев моё нетерпение. — Поэтому здесь должно быть хорошее освещение, чтобы никто никуда не свалился и не повредил раскапываемое. Я буквально почувствовала, как у меня в глазах загораются звёзды. — Археология? — спросила я, абсолютно восхищённая. — Серьёзно? Древние раскопки? — Не могу назвать точных дат, но явно находки старше пары столетий. Для тебя это древность? На ум пришла мысль, что для Маркуса эти даты — всё равно что для меня прошлый месяц. Эх, вампиризм, что ж ты делаешь… — Не особенно. Но всё равно же интересно, жуть как! Давай-давай, быстрее! Или ноги уже не те? Маркус рассмеялся и, подхватив меня на руки, — я даже пискнуть не успела, — побежал вперёд. До видневшихся вдалеке фонарей мы добрались за считаные мгновения; волосы у меня на голове встали дыбом от этой скорости. И это Эдвард считается супербыстрым?! Что это тогда получается, Мистер Меланхолия во время нашей прогулки по лесу в стиле канонного Бэлдварда сдерживался, что ли? Нет, ну ему за это большое спасибо, конечно, я даже спорить не буду. Признаться честно, я во время той прогулки не рассталась с едой у себя в желудке исключительно чудом. Эдди же не только скоростью брал, — весьма скромной, как оказывается, — но и тем, что мы с ним скакали по веткам, как те белочки. «Скакали», да. Множественное число. Ух я скакала тогда, прям все ноги себе оттоптала об сучки да задоринки. Задвинув поднявшуюся тоску по прошлой беззаботной жизни, я полностью сосредоточилась на настоящем. Впитывай, Белз, интересное, пока есть возможность. Учитывая ментальную нестабильность Маркуса, неизвестно ещё, когда у него свистнет котелок, и все эти прогулки прекратятся. Так что впечатлениями стоило бы запастись на сто лет вперёд… Внезапно пришла мысль: а что, если фляга у Маркуса реально свистнет, и меня просто оставят в той комнате, в одиночестве, на чёрт знает сколько времени? Моментально стало не по себе. Я пару месяцев едва продержалась, а если мне придётся так сидеть годами? Десятилетиями? Заточали же женщин раньше в монастыри, чтобы несчастные в своих заложенных камнем кельях только и знали, что молились в одиночестве. Страшная участь. Нечеловеческая жестокость. Тут можно совершить харакири собственным отгрызенным ногтем — лишь бы это одиночество и тишина наконец закончились… …но я, конечно, с моим привычным оптимизмом буду надеяться на лучшее. Да и не оставит меня Элис в этом каменном клоповнике, — хыхы, а ведь клопы, как и вампиры, тоже пьют кровь, особенно постельные… — а вытащит, не дав окончательно слететь с резьбы. Она же обещала, что не оставит меня. Давно, целый год назад. Когда мы только-только с ней встретились, в первый же день знакомства. Значит, не оставит. Элис я верила, порой даже больше, чем себе самой. Приободрённая этой мыслью, я слезла с рук Маркуса и кое-как пригладила стоящую дыбом причёску. Оглядываясь по сторонам, я видела традиционные раскопки: разметки при помощи колышков и верёвочек на земле, стоянка археологов вдалеке с костром и палатками, большой шатёр для анализа находок неподалёку. Практически прямо перед нами с Маркусом были раскопаны два прямоугольника. Один, видимо, был полностью вычищен: в нём не виднелось ни каких-то пометок, ни карточек, которые были расставлены во втором. В незавершённом прямоугольнике раскопок я увидела кости, слегка присыпанные не до конца очищенной породой. Это было… интересно. Говоря откровенно, после представления от вольтурных жёнушек смотреть на окаменевшие останки было не так страшно; да вообще никак, если уж говорить совсем начистоту. Что я, этих скелетов по телевизору не видела? В моём школьном прошлом в кабинете биологии у нас вообще было два настоящих черепа: обезьяний, кажется, от шимпанзе, и человеческий. Черепушки стояли в шкафу в конце класса, и трогать их было нельзя; шкаф запирался на ключ, который был только у учительницы. Однако я ей нравилась, так что после уроков она несколько раз разрешала мне как следует осмотреть антропологические находки. В этом мире на биологии у нас был целый скелет, кстати, но ажиотажа он не вызывал, потому что оказался пластиковым. Большая разница в восприятии, когда ты смотришь на натуральную кость и когда знаешь, что перед тобой муляж. На черепа приходили смотреть чуть ли не все школьники на переменах; а вот супер-целый Йорик из пластика не отличался подобной популярностью. Пока я рассматривала хорошо освещённые останки, к нам с Маркусом подошёл мужчина — руководитель экспедиции, видимо. Он был высоким, но тощим, как палка; я ещё удивилась: как с таким телосложением он копает? Чтобы махать лопатой, надо быть как минимум здоровым, а этот мужчина выглядел так, будто его способен унести порыв ветра. Был мужчина бородат и космат, словно никогда не видел ни бритвы, ни расчёски. Глаза у него оказались большими, с не подходящими его лицу тяжёлыми плотными веками. Нос маленький, а рот выделялся на фоне седеющей сероватой бороды, как будто его накрасили какой-нибудь помадой. К моему огорчению, мужчина оказался итальянцем, и с Маркусом он ворковал именно на этом языке. Зато спустя минут десять, — я это время рассматривала останки и кисточки для очистки, которые лежали рядом, — к нам подошёл молодой парень, очевидно студент. Позёвывая и потирая шею, он смотрел на нас, как на идиотов-туристов, которые зачем-то отвлекают его-великого от какой-то мировой проблемы. Впрочем, крепкий подзатыльник и не менее крепкое ругательство от бородача немного выбили из студента эту спесь. Он заметно приободрился и на вполне сносном английском поинтересовался, какого хрена господам надо от бедных археологов. Всё было сказано исключительно вежливо, однако даже я смогла считать подтекст, что уж говорить о Маркусе. Бородач ещё раз приложил своего ученика и, видимо, извинился перед вампиром. Маркус великодушно махнул рукой; студент, поняв, что «господа» на самом деле важные шишки, — пускай я так и не выглядела, да, — ещё немножко поумерил свою спесь и уже более спокойно начал разговаривать с нами. Практически на равных, ну надо же! — Нам нужно осмотреть последнюю находку, которую вы сделали, — сказал студенту Маркус, помогая мне встать с земли. — Какую из? У нас много находок. Даже «последних». Бородач зашипел, но Маркус снова махнул рукой. Я явно чувствовала в воздухе запах денег: ну наверняка же Вольтури спонсирует эти раскопки! А этот мо́лодец так неласково с кормящей рукой, ну надо же… — Кувшинное захоронение, — сказал Маркус. — Антонио упоминал, что оно не подходит по древности основных раскопок, так что я бы хотел на него взглянуть. — А… это в шатёр, его уже вынесли и описали. Идём. Бородач ушёл в сторону палаток, напоследок обшипев студента на могучем итальянском. Парня это, впрочем, не особенно впечатлило: засунув руки в карманы испачканных землёй джинсов, он вальяжной походочкой направился к шатру. — Что такое кувшинное захоронение? — спросила я. — Способ погребения, — лениво отозвался парень. — Тело и всякие побрякушки укладывают в большой кувшин, который затем обычно чем-нибудь запечатывают. Как правило, тело покойного заставляют принять позу эмбриона. Может быть, это отсылка к круговороту жизни и смерти, никто точно не уверен. Типа, как пришёл, так и уходишь — вроде того. — А чем находка интересна тебе? — обратилась я уже к Маркусу. Вампир дёрнул уголком губ. — Несовпадение датировок. Основные раскопки здесь не такие старые. — Это точно, — зевнул студент. — Такой тип погребения уже не встречался в тот период, к которому относятся остальные раскопанные вещи. В кувшинах на территории Вольтерры хоронили ещё до нашей эры и немного после. Заходите. В шатре тоже было хорошее освещение и стояло множество деревянных ящиков. Не до конца осмотренные экспонаты были разложены на длинных столах и заботливо прикрыты какой-то плёнкой — для того, чтобы не садилась на них пыль, что ли? Или чтобы никто ничего себе не свистнул в качестве сувенира? Большой кувшин я приметила сразу — он был на вид из глины, с хорошо прорезанными геометрическими узорами. Большая посудина, я бы в неё влезла без проблем, да ещё и вещей с собой смогла бы захватить. Крышки на кувшине не было, видимо, всё вскрыли при осмотре… не уверена, правда, что так делать правильно. — Мы ничего не вскрывали, — предупредил мой вопрос парень. — Крышки изначально не было. Так что комплектация костей неполная, видимо, грызуны растащили себе на обед. У нас там в загашниках есть непонятно чьи окаменевшие останки — может, подойдут к этому скелету, кто знает. Но это уже не нам решать, пускай в Институте разбираются. — Ясно, — кивнул Маркус. — Покажите вещи, которые были внутри. Нас провели к одному из столов. Я восхищённо смотрела по сторонам; это было круче, чем в музее! Хотя так же нельзя было ничего трогать, ясное дело — не хватало ещё свою ДНК оставить на костях и испортить всю лафу будущим исследователям. — Прошу, — студент откинул плёнку. — Здесь всё, что было в кувшине. Я осмотрела не особенно богатый скарб. Какие-то монетки, бусы, что-то вроде кинжала… и украшение, от которого мой язык просто прилип к нёбу. С трудом отскоблив его, я указала на золото. — А это… — Браслет, был на руке, — пожал плечами студент. — На удивление хорошо сохранился, даже цепочка не порвалась. Соскользнул, когда мы вытаскивали локтевую и лучевую кость, чуть было не потеряли. — Тебе понравился браслет? — удивлённо поднял брови Маркус, заметив мою реакцию. Я криво улыбнулась и кивнула, не зная, что ещё сказать. Передо мной лежала золотая тонкая цепочка с крошечными цветами — тот самый браслет, который так выделялся на тёмно-серой руке преследовавшей меня мертвячки.