Gosausee

***

Весной дорога к озеру ластится под ноги тропинкой, протоптанной прямо по склону близ чахнущей ели, которая никак не умрет уже который год подряд. Почему-то маршрут, избираемый незнакомыми между собой людьми, никогда не совпадает с зимней колеей, по сугробам и взгорьям. Будто понимают, что тропы не должны пересекаться. Будто знают. Летом спускаться со склона привычным путем или избирать новый кажется кощунством, потому все ходят вдоль ручейка, берущего начало где-то высоко в горах. Потому что под ногами — живучие тонконогие колокольчики, такие не вытоптать, сиротливо притулившиеся в траве ромашки (надо же, не все еще оборвали и растащили на лепестки), случайные, а оттого заметные издалека цветки мака, красные и розовые. Розовые он любит особенно. Осенью дорога выстлана листьями — рыжими, как закатное солнце, желтыми, как живущая в чьем-то сердце надежда, и тонкими иглами хвои, которым уже поздно пытаться уколоть хоть кого-то. Осенью, особенно в ноябре, промозглом и скором на расправу холодным ветром и вечной моросью, этой дорогой вообще не хочется ходить. Ей, в общем-то, почти и не ходят, избирая ту, асфальтовую, обводящую пруд почти по самой кромке воды, уводящую дальше, к посезонно пересыхающему водопаду, к пустырю с пнями-богатырями, и дальше, изгибом — к отвесной скале на той стороне, где он не бывает никогда. Сейчас экватор лета, погода, как и всегда в горной местности, стоит непредсказуемо переменчивая, вот и три дня пунктирных дождей сменились выглядывающим сегодня солнцем. Изредка выглядывающим, потому что следы вокруг скамейки подсохнуть не успели. …Следов не становится больше, просто очередной оборот вокруг солнца, просто еще один год. Петр Сергеевич приезжает сюда каждый год вот уже семь лет. Не для того, чтобы помнить — будь это так, стало бы благом. Беда в том, что он никогда не забывает. Не кормить внутренних демонов и полуистлевших призраков, не оправдываться перед собой, не винить других, не искать поворотную точку не туда. Единственная цель любой поездки в эту страну, в маршрут которой неизменно вкрадывается день у озера, это попытка дать себе прощение. И опостылевшее уже понимание: не сейчас, не в этот раз. Искусство дает весьма смутное представление о том, что делать с потерянным смыслом, кроме как после серии искуплений обрести его заново в чем-то другом. Но никто не скажет самого главного. Почему все они уходят, а ты, Петр Сергеевич Овечкин, остаешься. Не зачем живешь, нет, не о том, а почему ты. Почему не они. Почему ты всегда опаздываешь, и не выходит ни остановить время, ни удержать, ни хотя бы прочувствовать все, чтобы когда-нибудь уже отболело и перестало. Почему. Нет подсказок.

***

— Извините, не подскажете, где тут можно сытно перекусить? Только не шницелем, я его уже видеть не могу. Бойкий голосок, обращающийся с полуприветливой-полуделовой интонацией, увы, к нему, весьма подходит его обладательнице, это Овечкин отмечает в первую очередь, сразу, как поворачивает голову к источнику звука. Интересно, что в нем выдало русские корни, а не, скажем, дальнее родство с поляками, из-за которого с ним часто пытаются заговорить по-польски, потом уже — по английски? Не то же, что он слишком ушел в свои мысли, являя лицом неприступное и крайне не располагающее к беседам выражение, в самом деле. — В ресторане внизу, у автобусной остановки. Там в меню есть блок «дары леса» или что-то в этом роде. Петр Сергеевич дает этот совет всем, кто изредка спрашивает. Почему нет. Ему не жалко. Дальше сценариев, как правило, два: человек благодарит за совет и уходит вниз по тропинке или же, что случается реже, пытается утянуть за собой и его: составить компанию, пообщаться с соотечественником, поупражняться в навыке безыскусного флирта… Он не принял еще ни одно такое предложение. — И как называется эта манящая обитель гастрономии? — девушка и не думает хотя бы развернуться в указанном направлении, только приставляет ко лбу ладонь на манер козырька, визуально выискивая ресторан. — Она здесь одна на три озера, не пропустите, — не ведется он. На самом деле потому, что никогда не интересовался — в поисковике время работы заведения проверить нетрудно, значок с вилкой и ножом на территории озер и впрямь один, если не лезть высоко в горы, а больше ни для чего название было не нужно. — Может быть, позже, — девушка и вправду не спешит, пристраивается рядом на оперативно снятой с плеча джинсовой куртке. — Вы заняли поистине слишком удачное место, чтобы променять вид отсюда на еду. Она молчит и не навязывает ему более диалога. Овечкину же не хочется уходить, потому что соседство не мешает. Его почти не ощущаешь — нет ни бесконечной возни, ни типично девичьего щебетания по телефону, ни, вот уж спасибо, музыки, включенной на всю громкость и без наушников. Хотя ему и наушники здесь показались бы кощунством. Здесь, где слушать стоит природу (десанты китайских автобусов у подножия не в счет, ветер уносит гвалт в другую сторону). Где можно ощутить звенящую пустоту в голове и счесть ее высшим благом. Где мысли, даже гнетущие и напрямую связанные с этим местом, не нападают на тебя цепными псами, сорвавшимися с привязи, а скулят себе в сторонке, покамест не показывая клыков. Потом девушка, конечно же, уходит, избрав тягу к впечатлениям, а не мрачную компанию по скамейке. Он усмехается, отчасти печально, отчасти — с облегчением, потому что теперь все идет так, как и должно быть.

***

Подозрительно свинцовые тучи, с утра носившиеся одиночными экземлярами по небу куда-то на восток, группируются прямо над головой и размыкать кластер, похоже, уже не собираются. Он чуть втягивает носом воздух и чувствует подступающий запах дождя. В горном регионе всегда стоит иметь под рукой зонт, солнечные очки, сменную пару обуви, а заодно и плавки с дождевиком, пригодится все или хоть что-то. Накрапывающая морось, не набирающая пока что уверенных оборотов, хотя и нагнавшая над озером тумана, не прогоняет Овечкина со скамейки, спрятанной теперь под шляпой развеселого зонтика с грибным принтом. Зато другое ей вполне по силам. Тогда тоже намечался дождь. Несерьезно, пробным шаром, насмешкой погоды над всеми, слишком уж уверенными в солнце на весь день. Вот и Кир легкомысленно махнул рукой, мол, да ладно, плавали, знаем, не успеем вымокнуть, как до цели доберемся. Улыбнулся шальной, мальчишеской улыбкой, и вприпрыжку ускакал вперед, где уже виднелась группа в разномастных кофтах и одинаковых касках. … Никто так и не смог объяснить Петру Сергеевичу, как. Как страховка могла подвести, как мог отстегнуться карабин, почему слетела даже каска и как это вообще возможно у таких педантов, как австрийцы. Череда невероятных совпадений для прессы, трагический финал для него, не переносящего с тех пор две вещи: дождь и необратимые процессы. Ну и еще издавна, безотносительно данного инцидента — собственную фамилию, от которой Кир, насмотревшийся «Неуловимых», напротив, был в восторге. Еще и хвастался всем во дворе, что папа у него — точь-в-точь тезка врангелевского штабс-капитана ушедшей эпохи. То, что от Джигарханяна хоть и в мрачноватом, но обаятельном амплуа (кроме легкой сутулости, которой никого не удивишь) в Петре Сергеевиче была примерно минус бесконечность, Кира не смущало. Он вообще предпочитал не углубляться в детали, сходу увлекаясь любой идеей, от, казалось, устаревшего для его поколения советского кинематографа до скалолазания. А потом он умер. Разумеется, меры были приняты: инструктора спешно уволили, контора понесла финансовые убытки и в следующем году уже не красовалась на подъезде к поселению своей красно-белой вывеской. Зато через год место пустующей вывески заняла другая… другой скалолазной компании. Овечкин проверял, действительно другой, не той, наспех пересозданной. Ирония, тем не менее, сохранялась: всех любителей ползать по горам так и тянуло в совершенно нетуристическую точку, как примагниченных. И пусть случаев с техникой безопасности на этой отвесной скале с тех пор не приключалось, он всегда наблюдал за ней издалека, с другого берега, не доверяя ни на грош. Говорят, желание жить — самое сильное из тех, какие только можно себе представить. Именно оно держит на плаву в самые паршивые моменты, именно оно не дает поднять лапки, сдаться и проиграть. Над ним же довлело желание понять. Петр Сергеевич смотрит на вершину самой высокой горы в этом регионе, и мысли его блуждают там же, где гребни вершин цепляют облака. Понять, да. А для этого технически надо было продолжать жить. Раскрывать легкие, превращать кислород в углекислый газ. Кажется, с тех пор он окончательно разучился дышать. Полной грудью, пропуская через себя ноты мегаполиса или свежескошенной травы, утренней росы, тонкой, хрустальной, какая бывает только за городом, или дымной печи. Он сейчас уже и не вспомнит, когда дышал по-другому, не вполсилы, короткими вдохами, а глубоко, до боли в груди и тихого состояние покоя — обыденного счастья обычного человека. Разве что в детстве, вряд ли позже. Тогда, когда дыхание для него стало обязанностью, а не функционально важным процессом, в Овечкине что-то сломалось — вероятнее всего, навсегда — но место перелома не ныло, не тянуло, не напоминало о себе ежеминутно, как должно бы у всех нормальных людей. Не срослось худо-бедно, не нагноилось, даже не зарубцевалось по живому. Лишь продолжало вызывающе пустовать, пугая этим куда больше случившейся необратимости. Утки, лениво ищущие пропитание в озере, уже не умиляют его. Маленькие толстые клювики на ножках, перекормленные чем можно и чем нельзя, и оттого неповоротливые. В их мире все просто — плыви, хватай, будь расторопнее других — тогда может и выживешь. В мире людей иначе. И лето в этом году такое же, как другие. Те, что были после.