Gosausee

***

Овечкин выплывает из состояния сна резко, толчком. Как привык за годы одиночества и работы по графику, как диктует собственная педантичность, как только единственно возможно. Что в привычку давно не вписывается, так это утреннее сонное сопение в метре от него. Почему-то уютное сопение, и столь дивное откровение спозаранку заставляет повернуть голову вернее всего прочего. Она свернулась калачиком так, что видно острые коленки — и не видно всего остального, разве что копну каштановых волос. Ну еще трогательно торчащие из-под одеяла пятки, причем одна ступня в процессе ночных кручений носка давно лишилась, вторая — щеголяет сбившимся носком с улыбающимся авокадо. А вот сама она вчера так едва ли улыбнулась… Смутные ощущения, кадры воспоминаний о случившемся знакомстве наваливаются на него медленно, будто нехотя. Клубок вчерашних противоречий, сглаженных ночным безмолвием и сонной негой. Такая она ему даже симпатична. Даже слишком. И вообще вот так подсматривать Овечкин, пожалуй, не имеет права. Но каким же вне всякой логики отдохнувшим он себя чувствет, что даже отчитать себя за слишком уж пристальное наблюдение не в силах! Петр Сергеевич ни разу не проснулся за ночь и выспался на редкость прекрасно. Хотя опасался, что на новом месте, да еще и со скованной компаньонкой по кровати, с которой у него и отношений-то нет, будет все время проваливаться в недолговременную дремоту и выплывать из нее карпом, задыхающимся на суше. Но… нет. Овечкин, осторожно поднимаясь, задумчиво трогает выраженную пустоту между ними, простынь отдает холодом. Значит, всю ночь так проспала, занимая как можно меньше места. Ну точно калачик и есть. Повезет кому-то. Занимающийся рассвет побуждает его подойти к окну, а затем и выйти на балкон. Вид и вправду заслуживает всяческой похвалы. Особенно когда туман с ночи ластится к озеру недоглаженным котенком, словно надеясь слиться с матово блестящей водной гладью. Даже редеющая луна, и та непривычно задумчива. А проявляющийся все сильнее горный массив позади озера заставляет почувствовать себя и вовсе совершенно незначительным перед масштабами другого порядка. Куда там выводить песнь об одиноком человеке, когда все органы чувств занимает щемящее очарование мрачной, даже суровой красоты скалистых пород, перемежающихся лесами и вкраплениями снега, особенно выраженными на маковке. Горы, опоясывающие озеро, меняющееся с течением времени, словно обнимают человека, прослеживают его жизненные вехи: потому озеро набирает вод по весне, расцветает летом и, угасая торжественно и тихо, пересыхает к зиме. Тебя еще не было, а они уже были. И будут, когда не станет не только тебя, но даже упоминания о тебе. Останется лишь место, где поет даже уставшая душа. Или пытается научиться чувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Все так, и дурацкая, приключившаяся с Овечкиным накануне история в масштабах гор, которым, наверное, тысячи и тысячи лет, поутру предстает маленькой и неважной. Там же, на балконе, его, уже развернувшегося к двери, запоздало догоняет перемешанный аромат хвои и талого снега. Так пахнет затяжной дождь и одиночество: тоской по не случившейся жизни. Сейчас этот запах не вызывает привычного желания укутаться в него с головой, не вылезая с узурпированной лавочки у озера. Наверное, всему виной соседка. Петр Сергеевич давно ведь не спорил с кем-то так отчаянно, все больше по привычке, без запала. Да и с кем? У него отчаянно мало друзей и уже давно нет сердечных привязанностей — не потому, что Овечкин так уж любил Марину, которая ушла сразу после… после истории со скалой, нет, к этому все шло раньше, просто… он должен. Себе, Киру ли, неважно. Должен понять, что с ним, черт возьми, не так, чтобы действительно потом пожить. Петр Сергеевич не смог бы сказать, каких слов ждал от нее тогда, в больнице, когда усталый доктор промокнул лоб и воззрился на него в приемном покое с однозначно иденцифицируемым выражением «увы, мы сделали что могли». Может быть, «Ты виноват не во всем», что частично сняло бы с него груз вины, который мог бы отпустить лишь действительно близкий человек по праву данных когда-то клятв. Но услышал только первые два. И еще «со мной с ним никогда бы такого не случилось». И пусть умом Овечкин понимал, что ее психика нашла именно такой — весьма простой — выход из положения, быть для Марины мишенью для словесных пуль он более не желал. Достаточно того, как решитил себя словами сам, без свидетелей. И похлеще уже бывшей жены. За то, что не пропустил смерть сына через сердце и остался к ней скорее наблюдателем, чем потерпевшим. За то, что позже не мог разделить чье-то чужое горе, раз уж не справился со своим, а потому разговоров «по душам» старательно избегал. За то, что и полюбить-то за всю жизнь, пожалуй, никого не отважился, даже пикинесса матери, пародоксально и раздражающе не отходящего от него ни на шаг. Что он и красоты-то не понимал — до этого момента. Во всем ее многообразии, от высокогорной до человеческой. Язык меж тем ляпает совершенно иное, когда его обзорная площадка на балконе пополняется еще одним наблюдателем: — Вы выглядите уставшей. А если честно, то не только уставшей, но будто вообще не спавшей. Выраженность синяков под глазами этому выводу вполне способствует. — Спасибо за комплимент. Вы тоже не выглядите, как образчик здоровья, — язвит она, не смотря на него, потому что взгляд уже приковывает иное. Ну еще бы. Если уж его, старого циника, проняло, то ее-то… — Утром здесь совершенно другой свет, — с восхищением роняет девушка, свешиваясь с балкона и неуловимо преображаясь. Он больше не видит на ее лице следов бессонной ночи. Зато прекрасно понимает про свет, о котором она говорит. Вот только не применительно к пейзажу. — Вы только посмотрите, какие яркие краски, — а она не теряет надежды вовлечь его в диалог и в открывшийся ей чудесный пейзаж, настойчиво приглашая этот восторг разделить. — Не то, что после полудня. Даже хорошо, что я осталась, а ведь думала, что утром ничего хорошего уже не увижу, я же вообще не жаворонок… Овечкин ее уже не слышит, подивившись только мимоходом удачному подбору слов. Совсем как у него. Он вспоминает, каким бесконечно долгим выдался путь сюда. Как задержали рейс, потом еще задержали, и в итоге пришлось торчать в Белграде до глубокой ночи, когда один за другим закрываются рестораны и кафе, оставляя работающим единственный неуютный аналог «Граблей», обходимый десятой дорогой. Как он бродил по транзитной зоне среди горящих табло разнобуквенных гейтов, пока большинство предпочло все же отсиживаться в последнем оплоте для голодных желудков, и не находил покоя среди пустынных коридоров, как никогда чувствуя себя лишним: не в то время, не в том месте, не тем человеком. Как свет на парковке высвечивал машины так, что казалось, будто они стоят на снежном, в несколько миллиметров толщиной, покрове, хотя за окном — глубокое знойное лето. Как рассвет, золотя борты самолетов, забрал с собой сначала иллюзорный снег, а потом и сонную дремоту, невыполнимо обещая погожий денек по прибытии в место назначения, а он знал, знал, что ото дня останется теперь лишь выморочный огрызок вечера. И как уверенно думалось, что этот долгий и утомительный перелет, начавшийся так удручающе, не может сулить решительно ничего хорошего, так что разворачивался бы ты, Петр Сергеевич, на Москву обратно, дался тебе этот отпуск, все же сикось-накось идет, неужто сам не видишь? «Ничего хорошего», стоящее рядом, в этот момент улыбается особенно открыто: углядела-таки группу лебедей у мостика, поводов для восторга прибавилось. Чуть заныла душа, но ее можно игнорировать. И позабыто насладиться моментом. — План такой, — вот теперь она смотрит на него, причем с энтузиазмом, позволяющим предположить, что каким бы там план ни был, отказы не принимаются. — Ранний завтрак, раз никто уже не спит и спать не хочет. Потом прогулка вокруг озера, если распогодится, будем думать дальше. Автобусы отсюда, конечно, по утрам ходят, но не раньше девяти. Да и пейзаж здесь, пусть даже пока облачный, заслуживает того, чтобы от него не сбегали спозаранку, когда еще второй раз доведется тут оказаться столь рано… Пойдемте, ресторан явно скоро откроется, если уже не. — Почему? — не улавливает он. Никакой суеты на площадке перед озером Петр Сергеевич не заметил, а ведь проснулся раньше бойкой компаньонши. — Потому что снизу отчетливо пахнет выпечкой. А вы разве видите где-то еще кафе? Нет, это именно что отельный ресторан. — Вы аналитик? — припоминает Овечкин и вчерашний картофель по-деревенски, и неудачную попытку показаться джентельном, и в целом ее наблюдательность. Девушка фыркает: — Еще хуже: технарь. Ну так что, составите голодному технарю компанию? С вами как-то интереснее. Петр Сергеевич в который раз ловит себя на том, что это не флирт и не попытка вытянуть из него ответную реплику. Она просто говорит то, что думает. И за завтраком продолжает вести себя точно так же, затрагивая темы разной степени интереса, от своей работы до плавания. Он хочет попросить: может, задержитесь на полдня? Он хочет сказать: подожди, не исчезай так скоро. Он молчит, чтобы не сказать ничего, достойного сожаления. — Честно говоря, — она смотрит не на него, а на озеро, — вчера мне было любопытно проверить, смогу ли я залезть в эту бухточку утром, когда вода еще не прогрета. Если, конечно, к горному водопаду это вообще применимо. Интересно, сколько там, градусов восемнадцать? — Точно нет, — вздрагивает Овечкин от попытки даже вообразить температуру: по собственным ощущениям все, что ниже двадцати трех, автоматом приравнивается к вечной мерзлоте. — Шестнадцать, не больше. — Не может быть, — мотает она головой. — Я в двадцать-то дома в бассейне еле залезаю. — Восемнадцать для этой высоты над уровнем моря слишком оптимистичный прогноз, — не сдается он. — Сейчас узнаем у экспертов, — азартно заключает она и подзывает официанта, переходя на беглый английский. — Не подскажете, какая температура воды в озере в это время года? Четырнадцать? Что ж, прекрасно, спасибо. Да я прямо горда собой… А вы бы залезли? — Зачем? — не улавливает Петр Сергеевич перехода. Это же она собралась покорять водопады. И морозить мифический хвост беспокойной белки, который при взгляде на нее ему упорно рисует воображение. — Потому что это просто преступление: не поплавать в горном озере. Что вы там сидели вчера весь день как сыч на скамейке наверху? Это не считается полноценным погружением в обстановку. Овечкин читает в ее глазах отблески собственных мыслей: про сыча, про неразбавленное одиночество, про выборочную амнезию на то, как жить не по графику… и про пустую страницу в главе под названием «эмоции», конечно, тоже. И без удивления понимает, что полезет в этот чертов водопад.