Gosausee

***

Разумеется, он ошибается. Разговор, поначалу неловкий и не особо желательный как минимум одной из сторон — той, что сейчас наспех сооружает из растрепавшихся волос каштановые косички — неожиданно увлекает Овечкина. Нет, не очаровательной юношеской ершистостью, тем, как она складывает в предложения слова, лавируя между лаконичностью и емкими фразочками. Он давно уже не встречал такой образности языка. Впрочем, давно ли он в принципе с кем-то разговаривал по велению души, а не по необходимости? — Я путешествую одна, — затрагивают они, пусть и невольно, тему отпусков, но там, где предполагался пространный и детализированный ответ, Овечкин неожиданно врезается в эти короткие три слова. — Всегда? — Последние лет восемь… или девять, — нехитрые подсчеты сопровождаются прицеливанием к особенно румяному куску десерта, на который он и сам положил глаз — и от которого легко отказывается совершенно без борьбы. Другое ему интереснее. — Звучит так, будто вам за пятьдесят, — провокация смешна и слишком в лоб, но Петру Сергеевичу и правда интересно, сколько лет этой девушке. Про себя он решил, что все же тридцать пять, впрочем, он никогда не умел в достаточной степени читать по лицам… да и не пытался научиться, полагая это ненужным навыком. — Всего лишь двадцать семь, — озвучивают ему без женской озабоченности возрастом. И Овечкин отчего-то точно знает, что и без привычки сбросить себе лишних лет пять-семь, потому что «так принято». — Путешественник, не турист? — уточняет он просто так. Не рассчитывая на узнаваемость реплики. Зря. — Путешественник может и не вернуться , я в курсе. Необычный фильм вы припомнили. Необычный, более того, крайне тяжелый, он согласен. Тем более что, ввиду некоторой схожести сюжета с его безынтересной судьбой, пересматривал ленту пару лет назад. Но понимания того, почему на собственную судьбу он тоже смотрит, будто бы через экран, ему это не прибавило: ни утраченного счастья, ни потерянного вдохновения в своих австрийских поездках он покамест не нашел. А признаться в том, что его давно не воодушевляет вообще ничто — неловко-странно и слишком неуютно. Разговор перескакивает на киноленты, где его собеседница проявляет забавную эрудицию: знает множество фильмов, но почти не помнит актеров. — А зачем? — искреннее недоумение, когда ее подлавливают на этом моменте — и ни капли смущения. — Я помню лица, мимику, выражения глаз и могу сказать, что уже видела его или ее в таком-то фильме. Сравнить роли, игру. Так ли важны для обывателя фамилии? Он не находится с ответом, потому что правильный болтается где-то посередине между ее и логичным «разумеется, важны, они обозначают личность». Логика пасует перед дилеммой трактовки реальности и, откланиваясь, насмешливо удаляется. — И нечего грушиться, вы отчасти считаете меня правой. Он непонимающе хмурится. При чем здесь вообще фрукты? — Грушиться. Ну дуться, ворчать. Знаете, когда кот злится и поворачивается к вам зад… филейной частью, туловище принимает очертание милой обиженной груши. Как у вас сейчас. Присмотритесь как-нибудь, очень похоже. Милым его называли разве что в пять лет, на игровой площадке. Да и то, пока не всматривались в не по годам серьезные глаза. Потом отчего-то переставали. И вот теперь девушка напротив спокойно говорит ему это в лицо, не отводя взгляда и, кажется, не издеваясь, добрая усмешка не в счет. Это дезориентирует. И раздражает, потому что так часто теряться в обществе незнакомого человека он не привык. Потому Овечкин вновь без зазрения совести меняет тему и с полчаса честно наслаждается диалогом, прежде чем резюмирует: — Однако, нам пора. Они заполняют одинаковые формуляры, оплачивают заселение двумя разными картами, после чего следуют инструкции обойти ресторан с торца, дабы попасть в номер. Путь пролегает через внутренний двор, где в сгущающихся сумерках еще вполне различимы декоративный заборчик справа и разномастные гномы на придорожных клумбах слева… а также тень, метнувшаяся им наперерез под звуки, похожие на человеческую одышку, и замершая у заборчика памятником самой себе. — Это еще что за фурфындий… — как-то потерянно спрашивает она и интуитивно делает шаг назад, Петру Сергеевичу за спину, разом теряя прежнюю бойкость. — Фурфындий? — непередаваемая интонация на еще одно словечко не из его обихода выходит сама. — Всего лишь еж, и нас он опасается куда больше. Обсуждаемый диверсант молчит, не торопясь отбуксироваться в направлении травы, чем косвенно подтверждает его правоту. А заодно и развеивает миф, по которому в случае опасности ежу следовало бы уже свернуться клубком и укатиться подальше от стресса. Как же, укатится такой. А вот они — запросто. — Действительно, еж, — она близоруко щурится. — Я уж было решила, что крыса. — А вы боитесь крыс? — Я боюсь неожиданностей. И, пожалуй, необратимости. Он вздрагивает. Ну хоть что-то константно-общее. — Интересно, эта колючка так всю ночь просидит? — она с неподдельным интересом вертит в руках — когда только успела? — бесцеремонно оборванную с куста веточку. С явным намерением применить к игольчатой тушке, между прочим. — Ежи же сумеречные животные, замирают, если их что-то пугает. Не будете смушать его надзором — может, и отомрет. Потому оставим Фурфындия этой ночи и этому забору, — говорит он со всей патетикой, соответствующей важности момента. — А нас ждет сон, и я бы поторопился приблизить с ним встречу. Желаемая встреча, надо сказать, выходит своеобразной. Номер обставлен так, будто прошлое в нем усиленно боролось с настоящим — и победило, отбрасывая постояльцев на полвека назад. Деревянная кухонная мебель, платяные массивные шкафы, резная спинка кровати, резное же изножье, спасибо, что хоть с закругленными углами, но ноги все равно не вытянуть… словом, все как Овечкин не любит. И нет, на балкон, чтобы окончательно увериться в своих разочарованиях, он не пойдет, темно уже, что там разглядишь. Он все смотрит на спальное место, пока блуждающая на задворках мысль наконец не оформляется в голове. Впрочем, компаньонка по номеру все равно озвучивает ее раньше: — Вот же прохиндеи. Могли бы и упомянуть, что кровать здесь, хоть и двуспальная, но одна. — Это проблема? — отстраненно интересуется он, будто ответ совсем не важен. — Могло быть хуже. Была бы односпальная, лежали бы как кильки в банке, — наигранно бодро фыркает она, оперативно примеряясь к прикроватной тумбочке у окна — а, значит, и к стороне кровати. Она вообще много суетится. Вытряхивает на тумбочку половину содержимого сумки, затем запихивает обратно в одном ей известным порядке, оставляя на столешнице только зарядку для телефона. Водружает сменную футболку на стул, выходит на балкон и связывает купальник за лямки, подвешивая к столбикам ограждения. — Так он не высохнет, — замечает Овечкин из житейского опыта и просто чтобы разбавить тишину. — В ванной при отсутствии отопления он не высохнет тем более. А солнце встает рано. Окна выходят как раз за восток. Спор прерывается звонком телефона. Мелодия ему незнакома. Неизвестная певица умудряется лирично поведать о «верь мне, я твой покой, только говори со мной, просто не замечай…» — а вот о том, что замечать не следует, уже не успевает: трубку снимают, одновременно с этим прикрывая дверь балкона. — Да, — говорит она устало, но даже приглушенные слова разобрать не составляет труда. — Нет, почему, слышу прекрасно. Не звонила — значит, не хотела. Почему сейчас ответила? — она поворачивается впоборота к окну, и маскирующаяся за занавеской прикроватная лампа чуть высвечивает ее лицо — задумчивое и спокойное. — Знаешь, говорят, людям надо давать второй шанс… Правильно, в общем-то говорят, — она почти улыбается, пока Овечкин, усиленно делающий вид, что занят своей тумбочкой, и, наверное, собеседник по ту сторону трубки секунд пять проживают и эту ее спокойную интонацию, и, наверное, принятие, в которое очень даже верится… — Вот только некоторым и первого давать не стоит. И это о тебе. Звук смартфона, который хотели бы швырнуть, но всего лишь с силой опускают на поручень балкона, сложно с чем-то спутать. Он сполна с ним знаком, только тогда был по ту сторону трубки, в попытках дозвониться и услышать хоть что-нибудь ободрительное. Марина всегда отключала звонок спустя несколько секунд, через раз забывая нажимать на экране «отбой», и приглушенные эпитеты в свой адрес Петр Сергеевич тоже слышал прекрасно. Пока укладываются спать, особо не разговаривают: не о чем, да и каждый витает в своих мыслях. Так, пара дежурных фраз, дежурная же возня с принятием удобной позиции на кровати — и тишина, прерываемая звуком дыхания да стрекотом сверчков под окном. Наконец-то этот безумно долгий день заканчивается. Сон наползает на Овечкина привычным вязким мороком, вот только не в силах привычно увлечь его в темные омуты пустоты, соседка конкурирует с Морфеем за его внимание и пока что выигрывает. Петр Сергеевич и не предполагал в ней такую беспокойную особу, которая то ойкает, слишком сильно свесившись с кровати, то взбивает подушку и снова затихает. Чихает приглушенно. Вытягивает ноги, предсказуемо пиная изножье и лавируя тем самым по тонкой грани терпения Овечкина. Через пару минут поджимает ноги, сворачивая вокруг себя одеяло на манер торнадо. Не только свое, по ногам сразу неприятно сквозит. — Вы собираетесь ворочаться всю ночь? — Петр Сергеевич раздраженно дергает за край одеяла, отвоевывая из случившегося кокона свою собственность на эту ночь. — Извините. Просто не привыкла спать рядом с кем-то, — тихое, почти неразборчивое бормотание в подушку. — Что, всех кавалеров спроваживаете на ночь глядя, добираться домой последним поездом метро? Как там это сейчас называется… Свободные отношения, гостевой брак? Она молчит. И тишина между ними становится неуютной, напряженной. — Простите, это было нетактично, — признает Петр Сергеевич, и совершенно не ради шага назад из-за неловкости. Просто потому что это — правда. А правды он никогда не боялся. — Рада, что вы это понимаете. Вы спать собираетесь? Или посвятим всю ночь неудавшимся диалогам? Овечкин хмыкает. На самом деле он был бы не против. А уж учитывая, сколько времени просто так не разговаривал с незнакомым человеком… — Спите.