Стая

Дверь за спиной закрывается с мягким щелчком, почти неслышно — но ему кажется каждый раз, что она гремит на всю квартиру. Гоголь сводит брови, замирает напряжённо, вслушивается — в общую давящую тишину, в отдалённое бормотание телевизора, очередные охуительные новости — про убийства или пожары, что-то, что должно было быть значимым, но давно перешло в категорию информационного шума. Где-то в глубине квартиры проскальзывает эхо мягкого шороха — и Коля забывает в ту же секунду о новом странном знакомстве, о нереальных, сказочных волосах фиалкового цвета, осторожных изящных жестах: дома всегда находятся иные заботы и мысли. Дома всегда — не тишина даже, тишь, напряжённое ожидание чего-либо, внешнее спокойствие. Стойкая тяжесть грозовой тучи. Расслабленное безразличие. Но теперь, кажется, действительно спокойно. Шорох не продолжается — и он медленно выдыхает, аккуратно ставит лопату на место и неслышно отправляется в свою комнату. Безопасность, хоть и мнимая, опускается на плечи тяжёлой усталостью, когда он поворачивает ключ в двери и, окончательно отрезая себя от внешнего мира, валится на собственную кровать, в гору смятых пледов. Заснуть, впрочем, не выходит, и Коля тупит ещё пять часов в ленту тиктока, забивая реальность чужими лицами, историями и жизнями, намеренно доводя собственное сознание до той степени истощения, в которой оно вырубается под утро без единой тупой мысли — о собственной личности и происходящем с нею. Гоголь засыпает на два часа, просыпаясь то ли от крика, то ли от грохота мусорной машины на другом конце улицы. Выпадает в реальность из собственного недосмотренного сюжета, из глухого сюрреализма, в котором не найти ни смыслов, ни подтекста. Выпадает абсолютно обдолбанным и разбитым, так что ещё некоторое время просто лежит на кровати и пусто смотрит в потолок. В голове — абсолютное ничего, ни единой мысли, ни одного слова, только вялое просыпающееся раздражение от орущего за стеной телевизора. О том, что принесёт с собой новый день, как и о том, что он в принципе делает и должен делать со своей жизнью летом, Гоголь старается не думать: он в последнее время старается не думать в принципе ни о чём, просыпается словно случайно, действует как-то механически, ходит привычными дорожками-тропами от дома к магазину и запрещает себе смотреть по сторонам, запрещает останавливаться, анализировать. Он сдаётся во власть обыденности и течения, больше ничего не хочет, то есть — запрещает себе хотеть, то есть… Запрещал. Потому что в последнее время реальность явно играет против него, то и дело подкидывает ему ловушки, расставляет капканы, и Коля не хочет, но всё равно кивает каждый раз случайно встреченному мальчику на лестнице, незаметно глядит на нежно-фиалковые пряди, отводит взгляд и так часто делает вид, что ему не интересно вовсе, он в принципе стал слишком часто делать вид, отступать от искреннего безразличия, и ему это вовсе не нравится. Об этом он вяло размышляет ещё с час, лёжа в кровати и просматривая без особого интереса ленты соцсетей, а после — всё же заставляет себя поднять собственное тело, бредёт из комнаты наружу. Из комнаты Коля выходит спокойно: по утрам нет никакой необходимости напрягаться, достаточно просто не шуметь лишний раз, и всё пройдёт отлично. Он, конечно, оглядывается осторожно, оценивая пространство и старается лишний раз не хлопать дверьми, но в целом всё проходит отлично… Ну, всё по крайней мере начинается отлично. Потому что когда он приходит из душа на кухню, растерянно откидывая со лба влажные волосы, от надежды на кофе и тихий уход не остаётся и следа. Кофе не обнаруживается, да и стол оказывается занят. Коля старается не смотреть в его сторону, проходя к холодильнику и доставая какую-то мелочь, что угодно для того, чтобы подавить желание выйти сразу же, сбежать и скрыться, прийти в другое время, в очередной раз подтверждая собственное малодушие. Гоголь уже давно ничему не удивлялся — разве что тому, насколько разительно менялось пространство только от присутствия или отсутствия в нём людей. Например, вот, лестничная клетка — пустое, унылое место, мрачное абсолютно, и оно просто расцветает, стоит на ней появиться Сигме. Больше не кажутся страшными ободранные стены, больше не кажутся выгоревшими и блёклыми цвета, и всё вокруг превращается в арт-объект, когда появляется Сигма, и всё вокруг становится чуточку краше, интереснее с ним. Бывает так, а бывает ровно наоборот. В зависимости от человека. Коля, хоть это и происходило очень давно, чётко помнил, что когда отец приходил на кухню, всё было совсем иначе. Не помнил картины в целом, но помнил детали. Запах кофе. Весёлое бормотание радио. Еда на столе, много разной еды, яркое тёплое солнце сквозь кухонные занавески. Он помнил, что всё изменилось после его ухода, стало как-то пусто, впервые за всю его жизнь стало тоскливо, и было так долго… До того момента, пока не появился этот. Коля долгое время думал, что нет ничего страшнее этой пустой тоски, этого блёклого мира, в котором он жил с тех пор, как ушёл отец. Коля отдал бы всё на свете, чтобы эту тоску себе вернуть, потому что тот неадекватный сюрреализм, в котором он жил последние годы, ощущался куда хуже. Пока он тупит в открытый холодильник, пока включает чайник, мысленно убеждая себя в том, что это, вообще-то, и его кухня тоже — (что это вообще-то, куда больше его кухня, чем всех остальных), не происходит ничего плохого. Он достаёт хлеб и сало, достаёт какую-то еду, и они почти не говорят. Но день был бы слишком удачным, если бы они не говорили и дальше. — Что с лицом? — спрашивает мужчина грубовато, поворачивая голову к нему. Коля молчит пару секунд. Молчит и дольше, перебирает в голове возможные варианты, все — просто ужасны. Нарезает сало, глухо стучит ножом по деревянной изрезанной временем доске. — Ничего, — с усилием произносит он. — Подрался. Всё нормально. Молчание длится ещё минуту. Коля никогда не понимает толком, насколько отчим понимает собственную причастность к произошедшему, да и понимать на самом деле не хочет, не имеет это значения: он уже давно понял, что имеет дело, по сути, с двумя разными людьми — и ни с одним знакомится ближе не хочет. — Кончал бы ты хернёй страдать, — сообщает через какой-то время мужчина, поднимаясь. Достаёт из кармана рубашки пару смятых купюр и бросает на стол. — Сходи лучше пожрать себе купи. И выходит из кухни. Гоголь опускает нож, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Глядит боковым зрением на деньги, позволяет себе подумать секунду — и сгребает их со стола, отправляется наружу. Ему уже давно не обидно и не больно от несправедливости и тупой неадекватности собственного мира. Если подумать, именно из этой неадекватности и состоял его мир — удары, крики, ругань — вопросы о его самочувствии; побои, обвинения, оскорбления — неожиданное предложение купить ему новый ноутбук. Коля Гоголь, конечно, понимал, что жизнь может быть другой: но соприкасался с нею так давно, что не помнил, какой именно, так что в итоге всякую идею о нормальности оставил. В конце концов, он уже давно понял, что удобнее — и безопаснее — всего было ни на что не рассчитывать.

***

Это даже не больно: удар приходится куда-то в район живота, но Гоголь не чувствует ничего, кроме усталого раздражения, сгибаясь пополам и с шипением выплёвываяяя воздух из плотно сжатых зубов. Что ж, это была в какой-то мере его вина: нужно было сваливать из дома в самом начале, знал же, что происходит во времена дежурств матери. Нужно было сваливать, когда пришли первые гости. — Куда деньги дел? — Пусти! Отвали от меня, я ничего не брал, блять, отпусти! Не то, чтобы ему нравилась перспектива быть избитым перед двумя чужими мужиками, но договориться катастрофически не выходит. Да и вариантов особых нет: мудила, после пары стаканов, совсем не готов воспринимать рациональные аргументы — о том, что он, вообще-то, сам отдал ему свои грёбаные деньги утром. И конечно, он потратил не всё, и конечно, у него ещё осталось, у него всегда оставалось — на крайний случай, но отдавать… Нет. Деньги нужны были для другого, и это было важнее всего, отдавать их Коля не планировал. Даже, если на кону стояла целостность его рёбер и, возможно, зубов. В итоге, правда, удаётся обмануть, заверить, что он достанет всё, что нужно, он достанет в ближайший час — только тогда его отпускают, и Коля, заставляя себя идти ровно и спокойно, скрывается в своей комнате, пытаясь унять дребезжащее сердце, прижимается спиной к двери, пропуская светлые пряди через пальцы. Вот же блять. Сука. Почти пронесло. Впрочем… Нет, нихуя не пронесло: у него в квартире трое бухих мужиков, которые скоро допьют то, что у них там есть, и вспомнят, кто должен был принести ещё, а его дверь вовсе не факт, что выдержит хотя бы одного из них. Нужно уходить — и уходить скорее. Гоголь выжидает, пока утихнет всё за стеной, аккуратно выходит из комнаты и из квартиры, выдыхая чуть свободнее. Ладно. Здесь он точно сможет съебаться в случае чего, никто его не догонит и не найдёт, можно немного отдохнуть. Он спускается тремя этажами ниже и останавливается на чужой лестничной клетке, с истоптанной голубо-серой плиткой, с бетонными ступеньками. Ступеньки ведут — вниз, к старой, обтянутой дешёвым кожзамом двери, на которую он смотрит долго-долго, которую знает лучше всех в этом подъезде. Знает, какова на ощупь кнопка звонка, знает, почему из неё торчат провода, знает даже, какой у него был звук, когда он ещё мог звонить. Коля знает, как выглядит квартира изнутри, знает расположение комнат, и знает, что если войти внутрь, нужно пройти по светлой прихожей и свернуть налево, а там… он медленно моргает, заставляет себя отвести взгляд и достать сигареты, выполнить мнимую цель, ради которой он сюда и приходит. Никого там давно нет. И это уже давно перестало трогать его, правда. Только вот проходить мимо неё неприятно, каждый раз что-то болезненно сдвигается внутри, и от болезненности этой никуда не деться, это даже не боль в привычном смысле слова, скорее — тяжесть, тоска под сердцем, яд, который приходится игнорировать день за днём, игнорировать его последствия, отвлекаться-отвлекаться-отвлекаться, изматывать сознание, пока оно не выключится, каждую секунду мысли контролировать, не позволяя себе взгляда в сторону, ни дай бог не сорваться, не упасть в воспоминания. Но место это разъедает его изнутри, раз за разом напоминает, отчего он и решил когда-то раз и навсегда ничего не ждать и ни на что не рассчитывать, даже не смотреть в сторону чего-то… иного. Так и выходит, действительно, что от иного-то как раз Гоголь и отворачивается, когда проходящий мимо мальчик с пепельно-лавандовыми прядями, чуть приостанавливается, чтобы поздороваться с ним. Коля только кивает равнодушно, даже не поворачиваясь в его сторону, кожей чувствуя растерянный взгляд. Он молчит и выжидает, напоминает себе снова и снова: никаких больше привязанностей, всё, хватит, никаких разговоров, никаких знакомств, никаких слов, всё, довольно, договорился уже. Он чувствует только смутную горечь, когда Сигма разворачивается и без лишних слов отправляется на свой этаж. И снова смотрит на дверь. Что ж, хоть раз он сделал всё правильно. По крайней мере, на это хотелось надеяться. С тем, как уходит Сигма, как выкуриваются одна за другой сигареты, у него остается всё меньше причин находиться на лестнице, из чего растёт закономерный вопрос… Что, собственно, делать дальше. Можно было, конечно, шататься по городу всю ночь, можно было остаться на ночлег в каком-нибудь парке или лесу, он знает много мест вроде открытых крыш или подвалов, да даже просто в подъезде сидеть кажется нормальным вариантом, но… В итоге ничего из этого ему не хочется: со временем организм вспоминает о полученном стрессе, даже об ударах немного вспоминает, и Коля чувствует себя слишком уставшим для того, чтобы всю ночь проводить вне собственной комнаты. Тем более — вовсе не известно, насколько в этот раз продлиться посиделка. В худшие времена они могли пить не один день, и значит он не сможет вернуться и завтра. А у него болит голова и садится телефон, кончились сигареты, и ему действительно что-то совсем нехорошо, а это значит… Вернуться придётся. И вернуться не с пустыми руками.

***

В магазин он идёт не сразу — ещё некоторое время уходит на то, чтобы собраться с силами, выдохнуть и успокоиться окончательно, сидя на скамейке снаружи, забирая под контроль мысли и разум. В том, что он должен был сделать, тупить было катастрофически нельзя — но он знал, что справится. Он справлялся всегда. Коля огибает маленький магазинчик у дома — это им вовсе не нужно, и отправляется сразу в торговый центр через пару кварталов, бродит долго-долго, но в итоге всё же сворачивает в магазин. Уже какое-то время — по крайней мере, с появления в его жизни нового мужика его матери, он твёрдо решил для себя не обременяться тяжёлыми вопросами моральности собственных дел. Аккуратно забрать в кармашек шоколадку — заплатить на кассе только за жвачку. Скрыть в рукаве пачку орехов, сигареты, когда они ещё продавались в открытом доступе, яблоко — ничего хорошего в этом не было, но и плохого тоже. Магазины теряют намного больше, и никто особо не выиграет, если он день не пожрёт. И уж точно никто не выиграет, если его пырнут в подворотне, пока он будет скрываться от собственного дома. Коля ходит по огромным торговым рядам расслабленно. Точно знает: незачем напряжённо озираться, только больше внимания к себе привлечёшь. Он вовсе не напрягается, забирая под куртку бутылку водки — и беря для вида пару булочек с прилавка. Он ничего не боится, он дышит ровно, бояться вовсе нечего, потому что он делал так много-много раз… У него чуть не останавливается сердце, когда он, заплатив за свою еду, не проходит через рамку у выхода с касс, испуганно замирая и озираясь, едва замечая быстро шагающего к нему охранника. Блять. Блять-блять-блять, как так? На ней была антикражка? Но он всё проверил, он всё снял. Была вторая? О, его просто убьют дома. Что они сделают, позвонят матери? Но она на дежурстве, и тогда будут варианты только… Паника поднимается из глубины, глушит все остальные чувства. Ему просто пиздец — и не метафорически даже. Мужчина в строгом чёрном костюме подходит ближе, говорит что-то — он не слышит. Кажется, ему нужно показать куртку. Карманы. Гоголь судорожно прикидывает в голове варианты. Если они не дозвонятся до матери — его заберут в участок. Он пробудет там какое-то время — и они дозвонятся домой. Мужчина в костюме жёстко берёт его за локоть, ведёт куда-то за собой, и он не может найти в голове ни единой шутки, чтобы как-то выкрутиться, исправить ситуацию. Он уже почти принимает в голове собственную участь, когда сознание вырывает из всеобщего хаотичного безумия знакомый, самый мелодичный голос на свете. — Простите, куда вы ведёте моего брата?