Стая

Сигма вовсе не успевает сориентироваться, когда две пары взглядов, — скептичный, и испуганный, переводятся на него. — Ты с ним пришёл? — грубо спрашивает мужчина, оценивающе оглядывая его. — Куртку покажи. Ох, чёрт, кажется, это самый тупой поступок в его жизни. Но он не мог поступить иначе — в ту секунду, как увидел испуганный взгляд зелёных глаз, напряжённо сведённые плечи, плотно сжатые яркие губы. Просто инстинктивно подался вперёд, следуя неясному, сумасбродному порыву, рвущемуся наружу: защищать. Даже если они были вовсе незнакомы, даже если говорили всего пару раз, если даже мальчик с красивыми светлыми прядями отворачивался от него на лестнице и говорить вовсе не хотел, Сигма знал, что не сможет пройти мимо, когда неприятный мужик в форме грубо хватает Гоголя за локоть, тянет за собой. Сигма медленно выдыхает, чувствуя, как горят от стыда щёки, но всё же послушно открывает куртку. Он никогда ничего не крал. Он не знал точно, не был уверен, отчего ему теперь так стыдно, но вместе с тем… Было и что-то хорошее: Коля Гоголь, стоящий совсем рядом, выдохнул, кажется, чуть свободнее, а значит — всё было не зря. Даже когда охранник, пренебрежительно фыркнув, повёл их перед собой в какую-то комнатку по длинному коридору, Сигма ни на секунду не пожалел, что ввязался во всё это. Так Гоголь хотя бы не будет один. Может быть получится помочь, вовсе не вовлекать его родителей. Может и нет, но… Он должен был попытаться. Они идут куда-то вглубь магазина, по коридорам для персонала, и Сигме хочется жаться к парню поближе, но он старается сохранять осанку и хотя бы идти прямо, создавая для него ощущение опоры в этом узком, мрачном пространстве с неизвестностью впереди. Коридор выглядит совсем зловещим. Сигма теряется во времени, почти не понимает, как долго они идут, и кажется, ему так же страшно, как и Гоголю, пока в какой-то момент… Что ж, они ведь шли совсем близко. Наверное, только этим и объяснялось неожиданное прикосновение холодных пальцев к его собственным — других объяснений просто быть не могло, так? Сигма вздрагивает, вскидывает взгляд растерянно, но Гоголь на него вовсе не смотрит, а через секунду они уже входят в крошечный кабинет со множеством мониторов. Сигма медленно сжимает руку, силясь сохранить отголоски странного ощущения на своих пальцах, силясь не придавать этому значения, но, чёрт, кажется, его сердце теперь стучит не только от страха. — Ну, рассказывайте, — сказал охранник, обходя стол и садясь на своё место, оставляя их так и стоять перед ним, словно парочку нашкодивших детей. «Он чувствует свою власть, — понял Сигма, растерянно оглядывая насмешливый взгляд, переплетённые пальцы, и небрежную, расслабленную позу. — Скорее всего и воспользуется ею, потому что может». — Отчим сказал принести ему с друзьями выпить, — подал голос Гоголь, медленно поднимая подбородок. — Денег не дал. Нечего рассказывать. Я проебался — но больше так делать не буду. Сигма поджал губы. Чёрт, он был уверен, что это была не ложь, но то, как он говорил, как смотрел, вовсе не тушуясь на охранника… так смотреть не стоило. Не стоило бросать ему вызов — так, чтобы он хотел их победить. Но, кажется, дороги назад не было, и кажется, было хорошо, что Сигма отправился с ним — по крайней мере, это могло не затронуть семью Гоголя. И когда мужик достал бумаги, когда сказал, что они будут составлять протокол, когда потребовал номер их родителей, и сказал, что вызовет её и они уже будут разбираться… — Можно я сам позвоню? — вдруг сказал Сигма, делая растерянный шаг вперёд. — Моей матери так звонили, когда умер… наш отец. Я не хочу, чтобы она подумала, что снова что-то случилось. В кабинете повисла тишина. Сигма чувствовал на себе растерянный и расстроенный взгляд Коли Гоголя. Сам Сигма смотрел прямо на охранника — и не мог сказать, о чём конкретно тот думал. Охранник смотрел на него, потом — на парня, лицо которого всё ещё сохраняло следы побоев. — Ещё раз увижу, что вы делаете такое — вызову ментов, — сказал в итоге он, откидываясь на стуле. — Свободны. Сигма повернул голову, встречаясь с зеркальным отражением собственной растерянности в чужом взгляде. Свободны?.. Вот же чёрт.

***

Холодная цепь качелей оставляла на пальцах тёмный след ото ржавчины, но Сигма всё равно брался за неё каждый раз, опускаясь на влажное дощатое сиденье, раскачиваясь сильнее и сильнее, он держался за неё так сильно, словно хрупкая старая цепь была единственным канатом между ним и реальностью, между ним — и возможностью сорваться и улететь далеко-далеко в небо. …Так, по крайней мере, ему казалось с детства, с тех самых пор, как его катал отец. Раз за разом, аккуратно придерживая, раскачивая качели, он разгонял их до предела, пока Сигма не начинал кричать от восторга, давясь смехом и ветром. В детстве, с отцом он никогда не боялся, что его толкнут слишком сильно, как других детей, что раскачают слишком высоко, нет — отец всегда останавливался как только он попросит, тормозил качели, ловил его, и Сигма помнил, что не мог перестать смеяться, что не слышал ничего, кроме их общего смеха. Теперь они с Гоголем катались параллельно, в натянутой ночной тишине. В тишине дошли до двора, до площадки. В тишине расселись по своим местам, да так и катались какое-то время, так что Сигма слышал лишь монотонный скрип откуда-то сверху. «Надо бы их смазать», — так бы сказал его отец. Так он говорил в детстве, и качели никогда не скрипели. Но Сигма не знал, как это делается и чем смазывается — да и пытаться не стал бы. — Как ты понял, что он нас отпустит? — подал голос Коля, всё же поворачивая к нему голову. — Это правда… что ты сказал? Сигма растерянно моргнул, тормозя свой полёт на качелях носком кеда, оставляя на земле длинную чёрную борозду. Чуть помолчал, раздумывая, стоит ли грузить соседского блондинчика всеми его мыслями. Впрочем… Он ведь правда не хотел закрываться. И сейчас, кажется, был отличный момент для того, чтобы немного продлить их общение. И не думать о том, почему он, чёрт возьми, вообще хотел его продлевать, почему выбирал оставаться в этом холодном пространстве наружности так поздно, а не идти домой. — Это правда. Мой отец действительно умер. Как понял… Да никак, — пожал плечами он. — Просто подумал, что не нужно с ним ругаться. Он хочет проявлять власть, но если дать ему понять, что нам нужна помощь, это уже… Ну. Реализует это желание, — попробовал объяснить он. — В общем, просто случайно получилось. Гоголь лишь удивлённо распахнул глаза, явно не ожидая такого подробного объяснения, но медленно кивая. — Я бы не додумался до этого, — словно извиняясь, сказал он. — Спасибо. И… жаль твоего отца. Он был нормальным? — Он был нормальным, — медленно произнёс Сигма, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, сильнее сжимая в руках ржавую цепь. Он… обычно ни с кем не говорил об отце. Не с кем было, да и… Не мог. Пока не мог. Но теперь красивый соседский мальчик спрашивал его об этом — и он чувствовал, что начинает психовать. И чувствовал, что замолчать теперь будет очень сложно, потому что всякий раз, когда он касался даже краешком сознания того времени, оно завлекало его всё глубже и глубже — в чёрное, опасное пространство сознания. Туда, куда он никогда не хотел заглядывать. — Он был очень хорошим, — уже куда тише добавил он, ссутуливаясь и глядя в пустое пространство перед собой. — Он любил меня, а я даже не смог заставить себя… Попрощаться. Когда он ещё был жив. Просто не смог посмотреть. Думаю, может если бы я тогда… Не знаю. Сигма сглотнул, дёргая бровями и резко отворачиваясь. Снова хочется отгородиться от всего, перевести тему, вообще её не начинать и ни о чём не думать, оттолкнуться от земли, снова раскачать пространство, но ни на что из этого нет сил: ему вдруг становится так холодно, так одиноко, что хочется исчезнуть, лишь бы не чувствовать этого всего, лишь бы не чувствовать ничего. Но исчезнуть и выключиться не получается, потому что Коля Гоголь неожиданно соскальзывает со своих качелей и шагает к нему, ловит его за подбородок пальцами, заставляя отшатнуться от прикосновения, поднять голову, сфокусировать на нём влажный взгляд. Ох, чёрт, ладно — это выбивало его из колеи достаточно для того, чтобы чуть отвлечься. — Ничего бы не изменилось — что бы ты тогда ни сделал, — просто говорит Коля. — Мы привыкли думать, что могли изменить что-то в прошлом. Но это не так. Я много лет думал, что мой отец не ушёл бы — если бы я был более хорошим сыном. Если бы мирил их с матерью. Если бы делал уроки. Если бы не убил случайно жабу великом в детстве. Если бы был умнее. Но это всё бред. И ничего из этого не зависело от нас. Ты не смог попрощаться — но умер он не из-за тебя. — Я… — Сигма смотрит на него растерянно. Хлопает влажными ресницами, и через капельки воды, стоящий спиной к фонарному столбу, Гоголь кажется ему светящимся, искрящимся тысячами звёзд. И Сигма знает, насколько опасна эта мысль. Знает, как плохо заканчиваются такие сравнения. Знает, что должен вежливо отстраниться, но… — Покатаемся вместе? — неожиданно предлагает Коля. — Держись крепко! Не дожидаясь ответа, обходит и становится сзади, легко отталкивается длинной ногой от земли, прыгает сзади на краешек сиденья, раскачивает их снова и снова, и Сигма чувствует лопатками его ноги, и чувствует, как под их общим весом они поднимаются всё выше и выше — так, что начинает кружиться голова. Так, как он давно не поднимался. Почти что к звёздам. Одиночество немного отпускает. И может… Если он сделает всё правильно, если наберётся смелости и позовёт Колю Гоголя зайти в гости, если сможет уберечь его от очередного болезненного возвращения в тёмную квартиру с рядами бутылок по краям узкого коридора — оно отступит полностью. Сигма не знал, получится у него или нет, но теперь, улыбаясь от бьющих в лицо порывов ветра, чувствовал, что хочет хотя бы попробовать.