Камелия

      Кухня превратилась в эпицентр хаоса. Феликс, словно заводной, носился между столешницей и холодильником, выхватывая из пакетов продукты. Новоселье должно было быть радостным поводом для праздника, но вместо предвкушения прекрасного вечера с друзьями его с головой охватила знакомая, тошнотворная тревога. Он всё ещё был слегка недоволен тем, что Хёнджин оттащил его от полки с сосисками в супермаркете, ведь он тщательно изучал состав, сравнивал ингредиенты, в надежде взять в этот раз другие. Но из-за этой его задержки они потеряли драгоценное время, и теперь Феликс с ужасом осознавал, что ничего не успевает, и мысленно благодарил возлюбленного за то, что тот тогда его вырвал, иначе они до сих пор крутились бы между полками. Теперь же было необходимо в ускоренном темпе приготовить еду, отправить курицу в духовку и привести квартиру в порядок, невзирая на её и без того безупречную чистоту. Не зря же он, помимо вещей, ещё и декор перевозил. Мысленно возвращаясь к кошмару переезда, Феликс думал, как вообще остался живым после всех угроз лучшего друга.       В тот день каждый из присутствующих вносил свой незаменимый вклад в этот сложный, но хаотичный и полный поддержки переезд. Джисон, с присущей ему энергией, одновременно руководил процессом и умудрялся ворчать на окружающих, несмотря на то, что сам он перетащил от силы пару сумок с одеждой. Минхо с Чаном, составившие удивительно слаженный тандем силы и выносливости, помогали Хёнджину перетаскивать чемоданы и тяжёлые коробки, которые, казалось, вообще не заканчивались. Почти каждый из друзей, проходя мимо с очередным грузом, умудрялся спросить у Феликса, не обчистил ли он ещё ненароком своих родителей, случайно перехватив и их вещи. Сам он не мог объяснить этот парадокс, ведь вещизмом никогда не страдал и регулярно проводил чистки своего пространства во время каждой генеральной уборки, избавляясь от всего лишнего.       Но самым главным источником поддержки и утешения в этот суматошный день был Хёнджин. Он, словно солнечный луч, пробивался сквозь тучи нервозности, осыпая Феликса нежными поцелуями и успокаивающими прикосновениями. Он терпеливо, без единой тени раздражения, выслушивал его бесконечные жалобы, отвлекал от навязчивых мыслей и молниеносно решал все проблемы, которые возникали с пугающей частотой: то полка оказывалась слишком маленькой для его тщательно рассортированных вещей, то не удавалось найти место для очередного органайзера, жизненно необходимого для безупречного порядка.       И сейчас, посреди этого кухонного ада, Феликс почувствовал знакомые тёплые руки на своей талии. Хёнджин медленно развернул его к себе, заглянув в глаза, полные одной паники. — Цветочек мой, выдохни, — прозвучало тихо, и эти слова подействовали лучше любого успокоительного. — Всё под контролем. Я пропылесосил везде и вымыл полы до блеска, — он бережно убрал со лба Феликса выбившуюся прядь волос. — Давай разделим обязанности: ты занимаешься сервировкой, а я беру на себя курицу. Пока она готовится, сварю октомму гук, по времени займет около получаса. — Но… — только и успел выдавить из себя Феликс, собираясь озвучить длинный список возражений, однако был почти мгновенно перебит старшим. — Ты украсишь стол красиво, а я в этом полный ноль. Даже салфетку, как надо, сложить не могу.       Феликс бессильно вздохнул, и усталость, накапливавшаяся днями, обрушилась на него разом. Отпуск близился к концу именно перед переездом, и решение, которое он так долго оттягивал, наконец воплотилось в реальность. С тяжёлым сердцем, но и с еле уловимым чувством облегчения, он уволился из клиники. Ли одновременно жалел о своём решении, словно предавал что-то важное, что-то значимое внутри себя, и в то же время почувствовал, будто задышал полной грудью после долгого погружения. Воспоминания, подобно осколкам разбитого зеркала, то и дело всплывали перед глазами: бессонные ночи, изматывающие смены, лица пациентов, полные надежды, отчаяния и боли. Потеря пациента, господина Гвана, особенно глубоко врезалась в память, оставив после себя незаживающую рану, скребущую под сердцем. Он просто не мог вернуться обратно, не мог больше бороться за жизни, зная, что, несмотря на все его усилия, исход не всегда зависит от него. Где-то в глубине души он понимал ворчания отца, который вечно повторял: "Не стоит тебе идти в медицину, Феликс. Тебе там делать нечего". И, может быть, он был прав. Может быть, ему действительно необходимо было пересмотреть свои приоритеты, найти другой путь, где его чуткость и сострадание не становились бы его ахиллесовой пятой, а служили ему опорой.       Разговор с Хёнджином накануне принятия этого судьбоносного решения придал ему сил. Он слушал, не перебивая ни словом, ни вздохом, поддержал его, прижав к себе крепче, когда голос Феликса дрогнул, выдавая ту тяжесть, с которой он озвучивал свои мысли. Хёнджин помнил, каким разбитым был тот после смерти пациента, словно весь свет внутри него погас, оставив после себя одну лишь безжизненную пустошь. Он содрогался при мысли о том, что такое может повториться вновь. Он больше не мог, не хотел видеть любимого человека таким сломленным, таким опустошенным. — Я не хочу, чтобы каждая уходящая жизнь забирала за собой частичку твоей, цветочек, — шептал Хёнджин, поглаживая его по скулам, и Феликс, глядя в его глаза, полные любви и беспокойства, понимал, что так и будет, если он продолжит работать кардиологом.       В преддверии объявления об уходе из клиники отцу Феликс, стиснув зубы до скрежета, готовился к худшему сценарию: к ядовитой, триумфальной ухмылке папы; к едким напоминаниям о том, как отговаривал его от поступления в медицинский; к заверениям о том, что его давно ждёт место в семейной компании. Он почти видел, как папа, ликуя, чуть ли не подпрыгивает от радости, однако реальность оказалась совершенно иной. Господин Ли, увидев сына таким измотанным и беспокойным, в день переезда, когда последний грузовик с коробками уехал, усадил его рядом, ожидая, пока Феликс заговорит первым. Набравшись духу, тот вывалил на отца новость, мысленно отсчитывая про себя секунды перед заветным "наконец-то, я ведь тебе говорил", но столкнулся с сочувствующим выражением лица и тяжёлым, совсем усталым вздохом. — Сынок, послушай меня внимательно, — произнёс он тогда с печалью в глазах, глядя на Феликса, как на маленького, потерявшегося в лесу мальчика. Было видно, как ему с трудом удавалось подобрать верные слова, чтобы поддержать, помочь своему ребёнку выпутаться из этого сложного узла. — Я не хотел, чтобы ты проходил через это всё. Мне жаль, что за столько лет я так и не смог донести до тебя корректно то, что боялся за тебя. Мои слова, что тебе там не место… это была не вера в твою несостоятельность и отсутствие необходимой воли в тебе. Это был страх за тебя, за моего чуткого, ранимого мальчика, которого я просто хотел уберечь от того самого переломного, травмирующего момента, который рано или поздно наступает в жизни каждого врача. — Папа… — его голос сорвался на шёпот. Он сидел словно окаменев, не в силах пошевелиться, ведь ожидал словесную битву, а получил неожиданное, искреннее признание. До дрожи важное признание. — Ты принял тяжелое, но правильное решение, — продолжил Вонджин, стараясь звучать как можно более твёрдо, уверенно, как настоящий глава семейства, однако плотно поджатые губы, опущенные уголки глаз и сведенные брови предательски выдавали все его истинные переживания в этот момент, говорили о боли, которую причинила ему боль сына. — Не каждый способен признать, что выбранный путь ведёт в тупик. В этом вся твоя мужественность и то бесстрашие, которое я вижу в тебе с малых лет, сынок, — он откашлялся, смущаясь собственной откровенности, ведь ему было непривычно говорить такие вещи вслух. — Знаешь, да, я не буду лгать, я действительно хотел бы видеть тебя во главе нашей компании, чтобы ты продолжил моё дело, но заставлять тебя заниматься тем, что тебе не по душе, я не буду. Я поддержу тебя во всех твоих начинаниях, чтобы ты ни задумал, и морально, конечно, и финансово, — завидев, как что-то изменилось в выражении лица сына, как он собирался возразить, по-видимому, отказаться от помощи, господин Вонджин остановил его одним лишь жестом руки: — Это будет спонсорство. Я дам тебе крылья для того, чтобы ты взлетел и дал мне возможность летать с тобой.       Тогда Феликс почувствовал, как незримые оковы, давящие своим весом, спадают сами собой под наплывом поддержки отца. Будто в груди что-то щёлкнуло и стало легче дышать. Впервые за долгое время он почувствовал себя по-настоящему свободным, освобожденным от груза ожиданий и страхов. Это придало ему уверенности в правильности выбора и позволило с головой окунуться в обустройство теперь их общего с Хёнджином дома, в создание уюта и тепла.       И вот теперь, в суматохе подготовки к новоселью, прежняя тревога, связанная с работой, отступила на второй план, уступив место волнению совсем другого характера — желанию создать идеальный праздник для самых близких. — Хёнджин-а, — простонал он приглушенно сквозь плотную ткань его футболки. — Я опять всё усложняю, да? — Это абсолютно нормально, потому что для тебя это важно, котёнок, — он принялся гладить его спину медленными, успокаивающими движениями. — Мы, считай, впервые принимаем гостей, будучи съехавшейся парой. Мне тоже хочется произвести впечатление.       Феликс поднял голову, слегка отстраняясь и заглядывая в глаза Хёнджина, искрящиеся любовью и нежностью. В них он видел отражение своего счастья и безграничной поддержки. Он знал, что тот был прав. Это был их первый настоящий совместный праздник в новом доме, и ему отчаянно хотелось, чтобы всё прошло идеально. Не только для себя, но и для друзей, которые так усердно помогали им с переездом, жертвуя своими силами и временем. В глубине души он понимал, что его всполошенная тревога — лишь своеобразный способ выразить благодарность и любовь к близким людям. Ему хотелось, чтобы этот вечер получился особенным для каждого из них, чтобы все почувствовали себя комфортно и уютно в этом новом пространстве. Он хотел создать атмосферу тепла, которая стала бы символом их совместного начала. — Спасибо, — выдохнул он с облегчением, чувствуя, как суетливость постепенно отступает, растворяясь в тепле объятий Хёнджина.       Хёнджин расплылся в нежной улыбке, проведя большим пальцем по мягкой щеке омеги. — А полагается ли твоему любящему рыцарю, Хван Хёнджину, хотя бы маленький поцелуй, м? — он прищурил глаза, немного глупо, но от этого ещё более очаровательно, превращая их в два полумесяца, как всегда делал, когда был по-детски счастлив и хотел подурачиться. В эти моменты Феликс готов был поклясться, что видел в глубине этих глаз целую галактику.       Младший тихонько засмеялся в ответ, слегка качая головой, зная, что сопротивляться этому обаянию было бесполезно, да и совершенно не хотелось. Он приподнялся на цыпочки, сокращая оставшееся между ними расстояние, и нежно коснулся губами губ Хёнджина. Альфа ответил незамедлительно, будто только ждал этого, притягивая его ближе и углубляя поцелуй. Его руки обвили талию Феликса, крепко прижимая к себе, а корпусом оттеснил к столешнице, мыча прямо в губы, когда языки сплетались между собой, вызывая дрожь по всему телу. — Ты… ты всегда так делаешь, когда я начинаю паниковать, — прошептал Феликс, отрываясь на мгновение и касаясь его лба своим. — Работает хоть? — Хёнджин улыбнулся, его глаза, всё ещё прищуренные, сияли блаженным удовлетворением. — Угу, — промурлыкал он, нежно перебирая его тёмные, отросшие волосы своими пальцами, осторожно зачёсывая их за ухо. — Всегда работает, моя любовь.       После такого внезапного, но такого желанного прилива нежности и тепла подготовка к предстоящему празднику пошла намного спокойнее и слаженнее. Хёнджин, взяв на себя основную часть дел, первым делом принялся за курицу, разделывая её на небольшие кусочки и щедро маринуя. Оставив мясо на несколько минут пропитаться, он принялся быстро чистить и шинковать свежие овощи для супа, после чего заказал доставку разнообразных закусок: хрустящую курочку, острые токпокки и чон с кальмарами, чтобы было подо что поболтать и выпить после основных блюд. Феликс же с облегчением сбросил с себя тяжкий груз тревог, не без помощи возлюбленного, и занялся сервировкой стола. Достал из шкафа белоснежную скатерть с тонким кружевным краем, которую выбирал в интернет-магазине, казалось, вечность, разложил столовые приборы, тщательно выравнивая их, и принялся за складывание салфеток, будто расставляя порядок внутри себя. Ему всегда казалось, что уборка и организация вещей — лучший способ разложить собственные, спутанные эмоции по полочкам, избавляясь от хаоса в своей душе.       Спустя почти час, когда основные блюда томились на малом огне, а доставленная еда была разложена на столе вместе с бокалами и напитками, в дверь настойчиво позвонили, и Феликс, даже не успев вытереть руки после мытья фруктов, подорвался, дабы впустить гостей, пока Хёнджин, усмехнувшись, неторопливо следовал за ним. Судя по частоте звонка, гость явно не отличался терпением и выдержкой. — Это точно Джисон, — пробормотал он, будто заранее готовясь к наступлению хаоса в квартире.       Он распахнул дверь и не ошибся. — Поздравляем сладкую парочку с новосельем! — первое, что воскликнул Джисон с порога, проходя внутрь и показательно возвышая бутылку шампанского в руках.       Он потянулся к Феликсу, заключая его в объятия без лишних церемоний, пока тот благодарно хлопал его по спине, стискивая его крепче. Минхо, стоявший чуть позади, со сдержанной улыбкой кивнув Хёнджину и передавая в руки торт, дождался, пока тот его отнесет на кухню, прежде чем подойти ближе. — Поздравляю, — коротко, но искренне произнёс он, пожимая руки сначала Феликсу, а затем и подошедшему Хёнджину. — Спасибо, — ответил тот с благодарной улыбкой. — Честно, вы нам очень помогли тогда.       Не теряя времени, Хан успел разуться и проскользнуть на кухню, держа курс прямиком к столу. Поставив бутылку шампанского рядом с остальным алкоголем, он оглядел стол, оценивая ассортимент напитков и блюд, а затем одарил присутствующих довольной ухмылкой. — Сегодня нажрусь как последняя тварь, — с блаженным блеском в глазах заявил Джисон, будто уже накатил перед приездом. — Любимый, — игривым тоном обратился он к усаживающемуся на стул Минхо, слегка прищуриваясь, — готовься, буду чудить.       Феликс, предчувствуя неладное, не дал Минхо и шанса вставить хоть слово в ответ: — Я тебя из окна скину, если будешь себя вести, как в прошлый раз, — полушутливо пригрозил он, копошась в кухонном шкафу в поисках чего-то жизненно необходимого. — Хван Хёнджин, где, скажи на милость, ваза для фруктов, которую я перевозил? — Ты о той вазе, которой Джисон обещал проломить тебе голову, если не прекратишь пересматривать каждую книжку и фотографию? — Хёнджин приподнял бровь с лукавой усмешкой.       Вспомнив тот день, Феликс шумно вздохнул, чувствуя, как к горлу подступает раздражение и румянец заливает лицо. Тогда над его сентиментальностью не поиздевался разве что ленивый, бесцеремонно высмеивая его слабость к старым вещам и воспоминаниям. Он сначала бросил осуждающий, полный укоризны взгляд на забавляющегося Хёнджина, а затем так же посмотрел на поджимающего губы Джисона, в чьих глазах читались нескрываемое раскаяние и мольба о пощаде, пока Минхо, совершенно не стесняясь, заливался громким смехом. — Вы меня все дружно доведёте до нервного срыва и преждевременного поседения, где эта чёртова ваза? — Она в гостиной, я её не вытаскивал из коробки, от греха подальше, — с едва сдерживаемым смехом ответил Хёнджин, направляясь за несчастной фруктовницей, которая негласно стала предметом поддразнивания между ними.       Когда все наконец расселись за столом, кухня преобразилась, наполнившись гулом перебивающих друг друга голосов, звоном бокалов, посуды и общим весельем. Первые тосты прозвучали за новоселье, за крепкую дружбу и за то, чтобы в этих стенах всегда царили уют и гармония. Шампанское, выпитое залпом, разлилось по телу приятным жаром, растворяя последние остатки скованности. Спустя несколько минут, когда разговоры и смех уже лились свободно и непринужденно, а на тарелках быстро уменьшались закуски, в дверь позвонил запоздавший Кристофер, запыхавшийся и явно срывавшийся с ног от работы. По инициативе Минхо опоздавшему тут же был назначен штрафной бокал, который тот, смирившись со своей участью и с театральным вздохом, демонстрирующим вселенскую усталость, опрокинул одним махом. Его лицо мгновенно залилось густым румянцем, вызвав ещё больший взрыв смеха у присутствующих. Джисон, не упустив момента, тут же принялся подливать ему, при этом делясь рассказом об их последней совместной пьянке с Феликсом, жестикулируя так активно, что едва не задел салатницу. Минхо качал головой, делая вид, что упрекал его, но по тянущимся вверх уголкам его губ было ясно, что он едва сдерживал улыбку. Хёнджин, откинувшись на спинку стула, с удовольствием наблюдал за этой живой, шумной картиной, время от времени перехватывая взгляд Феликса, который сиял таким безмятежным счастьем, что казалось, будто в нём отражается само солнце. И в этом безмолвном обмене было всё: и радость, и ощущение внутреннего покоя, и подтверждение того, что место, названное ныне их общим домом, стало пристанищем, окутанным взаимной поддержкой, общей историей и любовью — искренней и безграничной.       Время летело незаметно за разговорами и играми. Кухня опустела, и парни переместились в гостиную, где, развалившись на подушках, увлеченно играли в карты, попутно обсуждая всё на свете. Даже серьёзный разговор о работе, вспыхнувший между партиями, не нарушил уютной атмосферы, а лишь подчеркнул доверительность момента.       Внезапно Джисон подскочил с такой резвостью, что остальные невольно испугались. Он, выкрикивая на бегу, что его отвлекли, и он совсем забыл про подарок для Феликса и Хёнджина, умчался в коридор. Минхо подался назад и вжал спину в диван, пытаясь скрыть надвигающийся стыд, и Чан, тоже зная, что именно подготовил Джисон, не смог сдержать смех. Феликс и Хёнджин растерянно переглядывались, не понимая, что происходит. Покраснев, Минхо шептал, что он не при чём, пытаясь дистанцироваться от грядущего сюрприза. Джисон вернулся с красным конвертом в руках, Феликс уже собирался сказать, что им не стоило утруждаться с подарками, но так и не успел вымолвить ни слова, открыв конверт и увидев его содержимое. — Что там? — с живым любопытством спросил Хёнджин, перехватывая конверт у ошарашенного Феликса. Он пробежал глазами по бумаге, и его брови изумленно взметнулись вверх. На листе огромными, вызывающими красными буквами, красовалось: "Подарочный сертификат в секс-шоп", а ниже, более мелким шрифтом, но не менее выразительно, гласило: "Порадуйте себя и своего партнера незабываемыми впечатлениями!".       Феликс, постепенно приходя в себя, резко вскочил и, схватив ближайшую подушку, с угрозами о расправе бросился за Джисоном, который, как безумный, носился по гостиной, хохоча и выкрикивая, какой тот неблагодарный. Минхо и остальные, совершенно забыв о приличиях, валялись на полу от смеха, хлопая в ладоши и наблюдая за этой забавной сценой. Они между собой называли Феликса и Джисона солнечными близнецами — то ли потому, что оба были одинаково шумные, то ли потому, что энергия у них всегда переливалась одинаково ярко, настолько близки и похожими они были.       Лишь когда все немного успокоились и отдышались, а Джисон, для пущей безопасности, соорудил рядом с собой баррикаду из трёх подушек, Кристофер достал свой подарок. В небольшой коробочке, перевязанной атласной лентой, лежали парные кольца, предназначенные для Хёнджина и Феликса. Это были уникальные двойные акриловые кольца, сделанные из смолы, с искусно переливающимися цветами между собой — коричневым и белым. Феликс и Хёнджин, не сговариваясь и обменявшись взглядами, полных предвкушения, надели кольца сразу же, как только увидели их, и тут же бросились обнимать и благодарить чуткого и внимательного к деталям Кристофера, а затем весь вечер, словно зачарованные, они украдкой притягивали руки друг к другу, любуясь идентичными кольцами на своих пальцах.       С каждой новой открытой бутылкой алкоголя, который пеленой затуманивал сознание, обнажая потребность в тепле и близости, Феликс становился всё более липучим. Сначала он просто приобнимал всех вокруг, бормоча слова благодарности за помощь, за дружбу, за простое присутствие в его жизни. Затем фокус его внимания сместился на Хёнджина: он, поддавшись внезапному порыву, буквально повис на альфе, отказываясь отпускать его даже в туалет. Хёнджину же доставляло особенное, почти болезненное удовольствие видеть возлюбленного таким открытым и беззастенчивым. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки от прикосновений, от исходящего от Феликса тепла и сладковатого запаха клубники. Внутри зарождалось странное, неизведанное прежде чувство — смесь собственничества, нежности и безудержного желания. Это был их первый совместный вечер, когда они оба позволили себе расслабиться и отпустить контроль, продолжая напиваться, поэтому вид такого Феликса, расслабленного и нуждающегося в ласках, вызывал в нём острое желание расцеловать каждую веснушку на покрасневших щеках, прижать к себе так сильно, чтобы почувствовать тепло его тела, трогать, гладить, сжимать в объятиях, пока их сердца не забьются в унисон. Хёнджин понимал, что должен сдерживать свои порывы, но тактильность Феликса с каждой минутой становилась всё более невыносимой.       Вечер незаметно близился к завершению, постепенно угасая в ленивой, полусонной неге, которая накрыла парней после долгих часов разговоров, смеха, игр и вина. Феликс, уже совершенно расслабленный, устроился рядом с Хёнджином, прижимаясь к нему так естественно, будто всё пространство вокруг служило лишь фоном для их близости, словно именно здесь, в этих руках, находилось единственное место, где он мог совершенно не думать. Минхо тем временем боролся с сонливостью, почти комично моргая, пытаясь удержаться на плаву, хотя веки с каждой секундой становились всё тяжелее. Его голова то и дело опускалась вперёд, и Джисон, сидя рядом, время от времени придерживал его за плечо, чтобы тот не свалился прямо на пол. Кристофер через несколько минут уехал со своей возлюбленной Даяной — он ещё за час до этого написал ей сообщение о том, что слишком пьян, и она, не раздумывая, настояла, чтобы забрать его на машине самостоятельно, избавив от необходимости вызывать такси посреди ночи. Было решено, что Минхо и Джисон, учитывая их состояние, останутся ночевать во второй комнате. Усталость взяла верх, и они, едва переодевшись в пижамы, мгновенно провалились в глубокий, безмятежный сон после насыщенного вечера.       Словно лишившись опоры, Феликс едва передвигал ногами, и альфа повёл его в их комнату, заботливо придерживая за талию, чтобы предотвратить случайное падение. Там, в приглушённом полумраке, тот почти сразу осел на кровать, позволяя Хёнджину переодеть его, поправить одеяло, убрать выбившуюся прядь волос, убедиться, что ему удобно. Он, выключив свет, лёг рядом, и младший потянулся к нему так же естественно, как до этого прижимался в гостиной. Феликс чуть сдвинулся ближе, положил ладонь на его грудь и расслабленно выдохнул: — Я тебя так люблю… ты знаешь? — произнёс он уже наполовину сонно, но с той искренностью, от которой у Хёнджина в груди что-то защемило, переполняясь одним лишь обожанием. — А я тебя, ты знаешь? — он потянулся, не отпуская Феликса, и натянул одеяло повыше, укрыв его плечо, чтобы тот ночью не замерз.       Хёнджин закрыл глаза, позволяя ровному дыханию возлюбленного убаюкать себя, точно тихой колыбельной. Он чувствовал себя донельзя счастливым, цельным, словно все части его души наконец-то воссоединились воедино. И это чувство умиротворения, безопасности и невероятной наполненности теперь будет ждать его каждый вечер, ведь рядом с ним будет его Феликс. Он нежно прижал младшего к себе, позволяя безмятежной радости окутать их обоих.

Полгода спустя

      Бессонная ночь терзала Хёнджина, растягивая каждый час в мучительную вечность. Он лежал на боку, стараясь не потревожить сон Феликса, уткнувшись лицом в его плечо, и слушал его размеренное дыхание, тщетно пытаясь унять своё собственное. Даже клубничный запах, всегда успокаивающий и такой родной, исходящий от возлюбленного, не приносил нужного облегчения. Его мучило волнение из-за предстоящего свидания, которое он сам же и запланировал на годовщину, лелеял в сердце, как хрупкую драгоценность. Он мечтал о безупречном вечере, прокручивая в голове идеальный сценарий, продуманный до мельчайших деталей. Ужин в том самом ресторане на открытом воздухе, где состоялось их первое свидание, пусть и фиктивное, но ставшее отправной точкой их настоящей истории, которое он решил повторить. Тихая, проникающая в самое сердце музыка, исполняемая приглашённым пианистом, окутывала бы этот момент волшебством, которое бы они помнили даже спустя несколько лет. Полумрак свечей и развешанных лампочек, отражающийся в глазах Феликса, и то самое мгновение, ради которого всё было задумано. Маленькая коробочка, спрятанная в вещах на полке гардероба, будто пульсировала в унисон с его сердцем, напоминая о предстоящем решении. Он закрывал глаза и представлял, как опускается на одно колено, как свет свечей падает на золотое кольцо, как дрожит голос, когда он произносит эти заветные слова. Однако страх неудачи неотступно преследовал его, шепча пугающим голосом: а вдруг нет? Вдруг Феликс замрёт, испугается, скажет, что им нужно ещё время, что всё слишком быстро?       Стараясь отгородиться от подобных мрачных мыслей, он, тем не менее, чувствовал, как меняется его внутреннее состояние. Кажется, он перенял беспокойство возлюбленного, отдав взамен своё собственное спокойствие. За шесть месяцев совместной жизни, пролетевших как один вдох, они неосознанно стали отражением друг друга. Хёнджин, сам того не замечая, перенял некоторые привычки Феликса, и наоборот, тот начал проявлять черты, свойственные Хёнджину. Их отношения превратились в своеобразный симбиоз, где они не только дополняли друг друга, подобно двум половинкам одного целого, но и становились продолжением.       Особенно эти изменения в характере стали заметны с тех пор, как Феликс возглавил благотворительные проекты сначала в отцовской компании, а затем и в крупных организациях-партнерах. Хаотичная энергия, являющаяся его сутью, теперь обрела чёткость и организованность, научив его быть опорой, но не теряя своей резвости. Хёнджин же, напротив, стал суетливее, чувствительнее к деталям и временами излишне эмоциональным. Работа с отцом, должность арт-директора, постоянные встречи, дедлайны — всё это постепенно размывало его прежнее чувство лёгкости, оставляя вместо неё постоянный фоновый гул ответственности.       Иногда он возвращался домой поздно ночью и ловил себя на мысли, что устал не от дел, а от внутреннего напряжения, от невозможности просто быть рядом. И всё же эти вечера, когда Феликс, полусонный, встречал его у двери, заставляли сердце Хёнджина снова биться спокойно, в своём привычном ритме. В такие моменты он понимал: всё, чего он боялся, растворялось в одном прикосновении, в одном лишь взгляде. Именно ради этого чувства, ради того, чтобы сохранить его, сделать его вечным, завтрашний день был для него так важен.

***

      Хёнджин открыл глаза с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь окна и окрашивающими белые стены в оттенки золота, словно даруя благословение на этот день и снимая тревогу с его души. Рядом, умиротворенно посапывая, лежал Феликс: его светлые волосы живописно разметались по подушке, источая едва уловимый, родной аромат клубники. Любоваться спящим возлюбленным стало для него чем-то вроде утреннего ритуала — мир вокруг затихал, а в душе разливались трепет и нежность, вызывающие глупую, но такую счастливую улыбку. Будь погода хоть пасмурной, этот день ничто не смогло бы омрачить.       Аккуратно выскользнув из уютной и тёплой постели, Хван первым делом направился в ванную, освежая лицо прохладной водой и смывая с себя остатки сна. В голове уже табуном проносились мысли о предстоящем дне, который просто обязан был быть идеальным. Хёнджин не хотел, чтобы ни одна, даже самая незначительная мелочь, ускользнула от его внимания, ведь этот вечер должен был стать идеальным — признанием в любви, кульминацией их отношений с пометкой "продолжение следует". Он перебирал в голове все возможные сценарии, стараясь предусмотреть любые непредвиденные обстоятельства, которые могли бы хоть на мгновение омрачить этот важный день для них обоих. Хёнджин хотел, чтобы его возлюбленный без единого слова понял, как сильно он любит и ценит его, как не мыслит своей жизни без его искренней улыбки, без его нежных прикосновений. Каждый взгляд, каждое действие, каждое слово, предназначенное для Феликса в этот день, должны были безмолвно кричать о его любви, о том, чтобы их история в дальнейшем писалась только вместе, будучи супругами.       Наскоро перекусив горячим тостом, намазанным малиновым джемом, больше чтобы погасить слабый голод, чем ради вкуса, он приступил к подготовке сюрприза, уточняя даже мелочи предстоящего вечера. Хёнджин позвонил администратору ресторана, подтвердил бронь и согласовал важные детали и прочие нюансы, создающие романтическую атмосферу. Затем связался с музыкантом, который будет играть их песню на этом ужине, убеждаясь, что всё в силе. Он желал, чтобы каждая деталь этого вечера говорила Феликсу о его любви, заботе и нежности. Он хотел создать для него их общую сказку.

Flashback

      За занавешенным окном уныло моросил дождь, стуча по стеклу спокойным, почти гипнотизирующим ритмом, будто заклиная пару остаться дома и никуда не идти. Они расположились на диване, укутавшись в мягкий, пушистый плед, включив романтическую дораму, не требующую глубоких размышлений, идеально подходящую для вечера, когда хочется просто отдохнуть и расслабиться. Феликс лежал, удобно устроившись на коленях Хёнджина, практически полностью погруженного в происходящее на экране, пока тот ласково перебирал светлые пряди омеги, нежно поглаживая его волосы. Внезапно Феликс выпрямился, заставив Хвана поставить дораму на паузу и настороженно взглянуть на него. — Хёнджин-а, — обратился к нему он, нахмурив брови. Его вдумчивое выражение лица слегка озадачило альфу. — У нас с тобой нет своей песни. Ну, знаешь, как у других парочек.       Застигнутый врасплох контрастом между серьёзным тоном Феликса и его неожиданной, хотя и, безусловно, важной претензией, Хёнджин не сдержал смешок. Он тут же попытался скрыть улыбку, прекрасно понимая, что Феликс может воспринять его веселье как неуважение к его чувствам. — А у Минхо с Джисоном есть их песня? — иронично поинтересовался он.       Пытаясь напряженно вспомнить, упоминал ли когда-нибудь Джисон что-то подобное, Феликс пуще прежнего нахмурился, а затем слабо стукнул Хёнджина по колену, выражая своё недовольство. — Эй! Откуда мне знать? Может, и есть! Я хочу, чтобы у нас тоже была.       Перехватив руку, которой Феликс собирался нанести ещё один, уже более ощутимый удар, Хёнджин нежно поцеловал кончики его пальцев и прижал омегу ближе к себе. Это мгновенно сбило весь запал Феликса — тот чуть смутился, но всё же не пытался отстраниться. — У меня есть песня, которую я слушаю и всегда думаю о тебе. Каждый раз, когда её слышу. — Правда? — с любопытством спросил младший, глядя на Хёнджина своими большими, сияющими глазами и нетерпеливо качнувшись корпусом. — Включи её, я хочу послушать.       Хёнджин взял телефон, быстро нашёл нужную песню в своём плейлисте и включил её. Ёнбок слушал, внимательно впитывая каждую ноту, погружаясь с головой в мелодию и текст, и его улыбка постепенно становилась шире, а глаза засияли каким-то особенным светом. Стало ясно, что ассоциация ему пришлась по душе, и выбор возлюбленного искренне его порадовал. И пока Феликс восторгался песней, Хёнджин с нежностью смотрел на него и наслаждался им, понимая, что даже в мелочах хочет угодить любимому и сделать его счастливым.

End of flashback

      После проверки программы на сегодняшний вечер и приятных воспоминаний Хван, с улыбкой на лице, принялся готовить завтрак для своего возлюбленного, ведь признание в любви не должно было ограничиваться одним ужином. Он хотел приготовить всё, что так любил Феликс: воздушные панкейки с крошками шоколада, украшенные взбитыми сливками с ванилью и щепоткой корицы, политые ягодным сиропом из малины и голубики, сладким и с лёгкой кислинкой, вкусы которых идеально дополняли друг друга. Тот мог съесть всё сам с большим аппетитом, не заботясь о других. Аромат панкейков наполнил всю кухню манящим сахарным ароматом, после которого в животе заурчало, несмотря на быстрый перекус, сделанный Хёнджином около часа назад. Приготовление еды всегда успокаивало и расслабляло альфу; эти почти выученные движения, эта свобода в действиях и фантазии была сравнима для парня с творчеством, ведь, даже имея определенные рамки, можно было вносить что-то своё, что душе угодно. Однако сейчас даже этот процесс не унимал мандраж и никак не отвлекал его. Мысли о вечере не хотели покидать замученную голову, словно рой пчел крутились в ней, жужжа тревожными вопросами: всё ли пройдёт идеально? Понравится ли сюрприз? Не откажет ли Феликс? Достаточно ли он приложил усилий?       Хёнджин настолько был поглощён своими раздумьями, что не заметил, как Феликс в мягком халате после душа, с мокрыми волосами, от которых пахло его шампунем, тихо подошёл к нему сзади. Тот крепко обнял его за талию, поцеловал в макушку, а затем прижался щекой к спине. — С годовщиной, любимый, — прозвучал родной, ещё полусонный и немного хрипловатый голос.       Хёнджин вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился в любимых руках. Он выключил плиту, повернулся в его объятиях и, не говоря ни слова, притянул Феликса к себе, ладонь осторожно легла на его влажную шею, поглаживая и даря трепет малозначительными движениями. Их взгляды наконец встретились. — С годовщиной, котёнок, — произнёс Хёнджин, прежде чем его губы коснулись губ Феликса в нежном, сладком поцелуе. — Ты почему мокрый ходишь? Простудишься ведь. — Не простужусь, не волнуйся, — Феликс улыбнулся в поцелуй, сильнее сжимая пальцы в ткани его футболки. Он потянулся ближе, почти лениво, как будто хотел продлить это утро и не отпускать его ни на шаг. — Пахнет потрясающе. — Ты тоже… пахнешь крышесносно, — выдохнул Хёнджин, уткнувшись в его шею. — Не могу оторваться от тебя.       Феликс будто вспыхнул от этих слов и потянул его за майку, впиваясь в губы в более жадном поцелуе, полном желания. Он цеплял зубами нижнюю губу и оттягивал на себя, а потом вновь продолжал целовать. Хёнджин ощущал, как его тело отзывается на эту настойчивость мгновенным напряжением мышц и учащённым пульсом, застучавшим где-то в висках. Его руки сами собой сомкнулись на талии Феликса крепче, прижимая его к себе так, чтобы почувствовать каждый изгиб его тела. В следующее мгновение, одним движением, он приподнял его. Феликс, застигнутый врасплох, коротко ахнул в его губы, его собственные пальцы сами собой вцепились в плечи Хёнджина, чтобы вдруг не свалиться. Он оказался усажен на холодную поверхность столешницы, и этот контраст между её прохладой и его собственным, разгоряченным после душа телом, а также теплом альфы, стоявшего между его раздвинутых ног, заставил вздрогнуть. Хёнджин не отпускал его, продолжая целовать, но его руки теперь скользнули под разъехавшиеся полы халата, обхватив голые бёдра. Ткань окончательно сползла с плеч, обнажая кожу.       Поцелуй стал глубже, влажнее, потерял оттенок утренней невинности и приобрёл откровенно голодную, требовательную жажду. Хёнджин оторвался, чтобы перевести дыхание, и его взгляд упал на Феликса, сидящего перед ним: взъерошенные мокрые волосы, распахнутый халат, открывающий всю длину тела от ключиц до бёдер, покрасневшие от поцелуев губы и тёмные, полные ожидания глаза. Пальцы Хёнджина принялись исследовать бёдра омеги: он зажимал кожу, следом поглаживая, а затем пробрался выше, ближе к уже требующему внимания члену, не прерывая поцелуй. Он чувствовал, как под его прикосновениями кожа покрывается мурашками, как тело Феликса постепенно теряет остатки скованности, становясь податливым и отзывчивым. — Хёнджин… — прошептал Ли, откидывая голову назад, когда альфа обхватил плоть, стимулируя её плавными движениями вверх-вниз. — Иногда я хочу тебя съесть целиком, не оставив ни кусочка, Феликс, — прохрипел он томно, наблюдая за приоткрытыми в сладкой истоме губами и зажмуренными глазами. — Как же мне это контролировать, м?       Он изучал каждую реакцию, каждый сдавленный звук, который вырывался из горла Феликса, и наслаждался, пока надрачивал ему, нажимая на головку и распределяя с неё смазку по всей длине. Феликс уже не мог сидеть неподвижно — бёдра начали сами собой двигаться навстречу, следуя за ритмом, который задавал Хёнджин. Тихие стоны, больше похожие на сдавленные выдохи, вырывались из его горла с каждым проходом большого пальца по чувствительному основанию головки. — Хёнджин… мгх, пожалуйста, — выдохнул он, и в его голосе звучала не просто просьба, а мольба, смешанная с нетерпением.       Это тихое, почти неслышное "пожалуйста", сорвавшееся с губ Феликса, словно слабый выдох, пронзило Хёнджина насквозь, заставляя замереть. В то же мгновение в воздухе сгустился его собственный феромон. Влажные глаза Феликса потеряли ясность, взгляд стал расфокусированным, словно он смотрел сквозь пелену, а приоткрытые губы застыли в безмолвном вопросе, полном невысказанной мольбы. Это зрелище было более желанным, чем любое прикосновение. Хёнджин почувствовал, как его собственное, до этого сдерживаемое желание сжимается в тугой, болезненный узел где-то глубоко внутри, прогоняя кровь в венах быстрее. — "Пожалуйста" что, котёнок? — промурлыкал он в ответ, нарочито замедляя движения руки до едва уловимых поглаживаний, которые были почти пыткой. — Скажи мне, что ты хочешь?       Он знал, что Феликс в такие моменты с трудом подбирал слова, что язык отказывался ему служить. И в этой его беспомощности была особая, пьянящая соблазнительность.       Феликс зажмурил глаза и вцепился пальцами в край стола так сильно, что костяшки побелели. Казалось, он собирался с силами, чтобы произнести вслух то, чего жаждал. — Я хочу… — голос предательски дрогнул, застрял в горле, и он судорожно сглотнул, тщетно пытаясь скрыть стыд, заливший румянцем его щеки. — Я хочу, чтобы ты взял...       Хёнджин удовлетворительно улыбнулся, довольный таким ответом, и провёл большим пальцем по чувствительному основанию головки, наблюдая, как всё тело Феликса вздрогнуло в ответ. Затем, не сводя с него глаз, он наклонился и, не медля, взял изнывающий член в рот сразу, почти всю длину, и Феликс ахнул, выгнувшись в спине, а пятки упёрлись в шкафчик под столешницей, пытаясь найти хоть какую-то опору. Руки Хёнджина не оставались без дела. Одна легла на живот Феликса, чувствуя, как мышцы там напрягаются и дёргаются с каждым движением его головы. Другая крепко обхватила его бедро, пальцы впились в кожу, фиксируя его, не давая ему бесцельно ёрзать.       Феликс не мог оторвать взгляда. Холодная поверхность стола ощущалась под напряжёнными пальцами, но всё его внимание было сосредоточено на Хёнджине. Он видел, как его тёмные ресницы прикрывают глаза, как работает челюсть, как на виске, среди тёмных волос, выступила и медленно скатилась капелька пота. Он смотрел на губы, пухлые и блестящие от слюны и предэякулята, что плотно обхватывали его; на язык, проходившийся до основания члена, а затем снова фокусировался на головке, совершая доводящие до безумия круговые движения. Это зрелище, смешанное с невероятными физическими ощущениями, не позволяло ему даже на секунду прикрыть глаза и просто отдаться чувствам.       Он был пойман, заворожён, полностью вовлечён в наблюдение за тем, как его наслаждение становилось и наслаждением Хёнджина.       Его собственное дыхание стало рваным, когда альфа ускорился, насаживаясь и втягивая щеки, создавая тянущее ощущение, которое заставило пальцы Феликса судорожно разжаться и вновь вцепиться, на этот раз не в холодный камень, а в тёмные, длинные волосы возлюбленного, но не для того, чтобы направлять, а просто чтобы удержаться, найти хоть какую-то опору в реальности, которая стремительно ускользала. — Блять… — вырвалось у него надрывно.       Хёнджин чувствовал, что тот почти на пике по тому, как бёдра блондина, двигающиеся навстречу, сбились с темпа и слегка задрожали; по тому, как его рот открылся в беззвучном стоне, застряв где-то в горле; по тому, как мышцы его живота напряглись. В этот миг он взял пульсирующую плоть глубже, замедляясь и сжимая её гландами, из-за чего Феликс зажмурился и, не выдержав крышесносных манипуляций и сжав волосы альфы сильнее, с громким криком излился в его горячий рот, и тот принял всё послушно.       Выпрямившись, Хёнджин с наслаждением провёл пальцем по своим губам, стирая остатки спермы, и взглянул на возлюбленного: на его вздымающуюся грудь, на то, как он пытался прийти в себя после оргазма, ловя воздух ртом. Недолго думая, альфа наклонился, чтобы утянуть его в уже менее страстный, но не лишённый трепета, чувственный поцелуй.       Ноги омеги, обвившие бёдра Хёнджина, притянули его ближе, заставив того сделать резкий шаг вперёд, вплотную прижавшись к краю столешницы. Одновременно с этим его рука соскользнула с волос, прижимаясь к выпуклости в спортивных штанах, ощущая под тканью твёрдую, требующую внимания плоть. Он, улыбнувшись в поцелуй, слегка сжал её, проведя ладонью вверх-вниз, и почувствовал, как всё тело альфы вздрогнуло, как тот попытался сохранить остатки самообладания, хотя в его действиях явно читалось желание взять его прямо тут, на столе, и грубо, и в то же время нежно. — Феликс… — прохрипел он в губы, шумно и судорожно выдыхая, и в этот миг что-то болезненно и сладко сжалось у него глубоко под рёбрами. — Хёнджин-а, — прошептал Ли в ответ, и блаженная нега, разлитая по его телу несколько секунд назад, преобразовалась в неумолимое желание принести Хёнджину такое же удовольствие. — Теперь позволь мне позаботиться о тебе, м?       Не сдерживая себя более, Хёнджин подхватил его на руки, словно тот ничего не весил, и унёс в ванную, не отрываясь от губ даже чтобы перевести дыхание. Мгновение спустя тёплая вода окутала их тела, стекая по коже, смешиваясь с учащённым дыханием и судорожными выдохами, вырывающимися из груди. Феликс прижимался ближе, желая большего, чувствуя, как тугой узел скручивался внизу живота, обжигая огнём желания, терзая и окрыляя одновременно. От каждого прикосновения по коже разливалось пламя, а дыхание сбивалось, превращаясь в единый рваный ритм на двоих. В ванной комнате, наполненной паром и сдавленными стонами, их движения стали продолжением объятий, а прикосновения — безмолвным признанием в чувствах, говорящих громче любых слов. Хёнджин провёл пальцами по мокрой спине Феликса, чувствуя, как дрожала его кожа, и в ответ сильнее прижал к себе, погружаясь в этот вихрь ощущений. Каждая клеточка тела отзывалась на близость друг друга, и в этот момент существовали лишь они оба, утопающие в волнах страсти и нежности.

***

      Хван носился по площадке как угорелый, оставляя за собой дюжину указаний и задавая столько же вопросов на ходу, словно боялся, что если остановится хоть на секунду, что-то обязательно пойдёт не так. Администратор, повидавший за свою жизнь разных гостей и давно привыкший к тараканам чужого темперамента, уже откровенно запыхался, бегая с рацией в ухе от стойки в зале ресторана к столику на веранде и обратно. Он пытался улавливать логику в хаотичных распоряжениях Хёнджина, всё же понимая, что за этой безумной активностью скрывается не просто перфекционизм, а трепетное предвкушение важного момента — предложения руки и сердца в конце вечера. Помощники, все как по команде, метались по округе, проверяя расстановку декораций, убеждаясь, что фонари не висели слишком низко, поправляя детали, которые и без того выглядели безупречно. Музыканта, скромно примостившегося за пианино, вежливо попросили сыграть так, как нужно Хёнджину, с нужной ему тональностью и настроением. Мелодия должна была не перетягивать внимание, а поддерживать, быть фоном, дыханием вечера, а не его голосом. — В той коробке, что я принёс, есть свечи чуть длиннее. Принесите, пожалуйста, их сюда, — бросил Хёнджин через плечо, не удосуживаясь даже взглянуть на того, к кому обращался, полностью поглощенный своими переживаниями. Голова его была забита сотней мыслей, каждая из которых боролась за право быть услышанной, и он отчаянно пытался удержать их в узде.       Он понимал, что его переживания давно перешли грань разумного и превратились в маниакальный абсурд, но не мог с собой совладать. Каждая клеточка его тела требовала, чтобы абсолютно всё прошло идеально, чтобы ни одна секунда этого вечера не была омрачена даже тенью несовершенства. Хотелось даже небу приказать, чтобы звёзды сегодня светили ярче обычного и выстроились в правильном порядке. — А мы можем сменить скатерть? Этот цвет кажется каким-то сероватым, может, что-то более пастельное подойдёт? — спросил он, вглядываясь в ткань с таким пристальным вниманием, словно от её оттенка зависела, без преувеличения, судьба всего мира.       Администратор учтиво кивнул, привычно сглотнув нарастающую усталость, и почти мгновенно достал рацию, зажав кнопку и обратившись к подчиненным на другом конце провода. Уже спустя несколько минут скатерть была благополучно заменена, а Хёнджин уже бегал вокруг дерева возле стола, отдавая распоряжения, чтобы обмотанные гирлянды были выровнены до миллиметра. Он подходил ближе, самостоятельно приподнимал провод, отходил в сторону, прищуриваясь оценивающим взглядом, и снова возвращался, не доверяя мимолетному впечатлению. Ему в действительности казалось, что от этих деталей определяется что-то большее, чем просто приятная обстановка.       Только когда гирлянды были выверены до идеала, вазу с цветами аккуратно уложили, а звучание мелодии, сыгранной на пианино, проверили почти все присутствующие, Хёнджин убедился, что больше нечего править, не к чему придраться, и позволил себе выдохнуть, проводя взглядом по всему периметру, словно художник, оценивающий своё творение, а затем задержался на пустовавшем месте напротив. Именно там совсем скоро окажется тот, ради кого вообще затевалась вся эта лихорадочная суета. Мысль о нём вспыхнула слишком ярко, подобно лучу утреннего солнца, и на секунду выбила почву из-под ног. Дыхание сбилось, а сердце неприятно дёрнулось в груди, точно хотело вырваться и сбежать от этой поглощающей тревоги, поэтому пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не дать волнению захлестнуть с головой его прямо сейчас, перед самым началом вечера. Он мысленно прокрутил в голове весь сценарий ещё раз: ужин, музыка, момент, заветные слова. Последнее вызывало наибольшее беспокойство, ведь слова не могли передать всю ту глубину чувств, что испытывал Хёнджин, поэтому ему было проще вложить их в свои действия и поступки, которые он пытался довести до совершенства ради Феликса.       Оставалось лишь дождаться любимого. И это, как ни странно, оказалось самым сложным. Секунды тянулись мучительно медленно, каждая из них словно испытывала его терпение, проверяя насколько Хван вынослив. Он то и дело поглядывал в сторону входа, не в силах справиться со своей неусидчивостью.       Словно отвечая на его ожидание, вдали показался Феликс, сопровождаемый вторым администратором. Он выглядел безупречно, будто только что покинул дом, и никто бы не догадался, что он провёл несколько часов на работе. Омега тихо переговорил с администратором, который, доведя его до столика, кивнул с улыбкой и поспешил удалиться. В глазах Феликса читались растерянность и в то же время любопытство, предвкушение чего-то особенного. Он оглядел взглядом веранду, окутанную мягким светом гирлянд, а затем перевёл его на Хёнджина, стоявшего в элегантном костюме, который только подчеркивал его неописуемую красоту, и его губы тронула искренняя, восхищённая улыбка, осветившая всё его лицо. — Ты так постарался, моя любовь, — произнёс Феликс, ласково беря Хёнджина за руки и крепко сжимая его пальцы, а затем притягивая к себе для короткого поцелуя. Он нежно коснулся его губ, одаривая ласковым взглядом, полным тепла и любви. Сердце Хёнджина отозвалось на этот жест блаженным трепетом.       Он почувствовал, как напряжение немного отступило, уступая место приятному теплу от его прикосновения. Внутри разлилось ощущение, похожее на спокойствие, которое он так тщательно пытался создать вокруг. Феликс умел одним своим присутствием растворять волнение, копившееся часами, сменив на невыразимую, почти щемящую нежность. Улыбнувшись в ответ, Хёнджин провёл большим пальцем по тыльной стороне его ладони, ощущая, как уверенность наконец разливается в груди: — Всё ради тебя, мой цветочек.       Не отпуская его руки, Хёнджин повёл Феликса к столику, привычно отодвигая для него стул. Младший одарил его благодарным взглядом и опустился на место, всецело доверяясь его заботе. Хёнджин аккуратно придвинул стул ближе, чтобы ему было удобнее, и только затем позволил себе наконец сесть.       Официанты начали подавать блюда, двигаясь почти незаметно, стараясь не привлекать к себе внимания и не нарушить нужную атмосферу. Каждое их движение было будто отрепетировано, каждый шаг рассчитан так, чтобы не вклиниться в пространство между ними, за что Хёнджин был признателен им. Вечер вступал в ту фазу, где всё внешнее наконец переставало требовать контроля. Но внутри часы всё ещё тикали, отсчитывая мгновения до того самого шага, до слов, которые невозможно было отрепетировать до конца.       Разговор между ними перешёл в привычное русло. Феликс с увлечением рассказывал о своём дне, о проектах, над которыми сейчас работал. Хёнджин слушал его, внимательно вглядываясь в его искрящиеся глаза, запоминая каждую деталь, каждую интонацию в его голосе. Он любил наблюдать за ним, когда тот был увлечен чем-то; почти все эти мелочи были ему до боли знакомы, но от этого они не становились менее значимыми. В эти моменты Феликс казался особенно живым и ярким, словно маленький солнечный зайчик, озаряющий всё вокруг своим светом. Хёнджин поймал себя на мысли, что всё это безумие, звавшееся перфекционизмом, было лишь попыткой создать достойный фон для его сияния, которое, казалось, затмевало любые декорации.       После основного блюда, когда официанты бесшумно убрали тарелки, в воздухе повисла лёгкая пауза. Феликс на мгновение отвлёкся, достал телефон, чтобы проверить уведомление; его брови чуть сдвинулись, пальцы быстро пробежали по экрану. Хёнджин почувствовал, как по его ладоням, лежащим на коленях, пробежал предательский холодок, а кончики пальцев становились влажными, и он машинально сжал их, стараясь справиться с этим ощущением. Сердце начало биться чаще, отдаваясь глухими ударами в висках. Он набрал в грудь побольше воздуха, когда музыкант по команде старшего администратора начал играть их мелодию. Чувствуя, как кислород обжигает лёгкие, и стараясь говорить ровно, без дрожи, Хёнджин произнёс, привлекая внимание убравшего телефон возлюбленного, который, услышав знакомый до щемящей боли в сердце мотив, засветился: — Феликс… Я хотел бы тебе кое-что сказать.       Слова только начали формироваться, однако Феликс не дал ему закончить. Его лицо мгновенно изменилось — в нём вспыхнуло нетерпение, радость, будто он тоже всё это время ждал именно этого момента. Он даже слегка привстал, оперевшись ладонями о стол, и его глаза заблестели, как две звёздочки, отражая свет гирлянд, но сияя ярче. — Можно я буду первым, пожалуйста? — выпалил он, и в этой просьбе была не дерзость, а искреннее, почти детское волнение, которое невозможно было не принять.       Слегка растерявшись, Хёнджин поспешно закивал, а затем наблюдал за тем, как Феликс поднялся и чуть ли не бегом направился к стойке с администраторами. Один из них передал ему большую коробку, и Феликс, поблагодарив, быстрым шагом вернулся к столику. Он передал ничего не понимающему Хёнджину коробку, молча ожидая, пока тот её откроет. Старший, после того, как не сразу понял, что конкретно от него ждали, кое-как разобрался с тем, как поднять крышку, и перед ним предстало нечто поразительное по своей красоте, ни с чем не сравнимое. В стеклянной колбе красовалась камелия. Точнее, декоративная скульптура камелии, выполненная из розового золота, по виду сложная и многослойная, словно цветок был пойман в моменте полного раскрытия. Внутренние лепестки были светлее, с нежным розовым оттенком, тогда как внешние уходили в насыщенное золото. Скульптура производила впечатление, будто она была создана не просто как украшение, а как признание, застывшее в материале. Хёнджин ахнул, не найдя слов, перевёл немигающий взгляд на Феликса и увидел, как тот опустился на одно колено, доставая из внутреннего кармана пиджака маленькую коробочку. — Хван Хёнджин, — начал Феликс с нарочитой серьёзностью, в которой всё равно проступало волнение, едва сдерживаемое улыбкой. — Камелия стала символом нашей любви, ведь она цветёт даже в холодный сезон, при этом никогда не теряет своей листвы. Мне казалось, что я не смогу найти подарка для тебя лучше, чем эта скульптура, сделанная под заказ специально для тебя. Я люблю тебя, Хёнджин, и моя любовь к тебе будет расцветать с каждым днём.       Не в силах поверить своим глазам и ушам, Хёнджин застыл. Внутри него разлилась волна изумления и нежности; чувство, которое невозможно было удержать, только наблюдать, как оно захватывало всё сознание, проникало в каждую клеточку. Он не мог отвести взгляд ни от открытой коробочки, где от огней гирлянд мерцало кольцо, ни от Феликса, стоявшего перед ним на одном колене, с таким вниманием и волнением в глазах, что казалось, весь мир сузился только до этой пары мгновений. — Знаю, традиционно омеги не делают предложение, но ты помнишь, как я отношусь к стереотипам, — продолжил Феликс, стараясь звучать легко, как и всегда, но каждое слово давалось с трудом, выдавая его мандраж в этот момент. — Я хочу проводить с тобой каждый миг моей жизни, просыпаться и засыпать рядом с тобой, делить не только радости, но и все мелочи, трудности и глупости. Хочу расти, меняться и стареть только с тобой. Поэтому… Хван Хёнджин, ты выйдешь за меня?       Не отводя глаз, Ли застыл, и альфа вдруг ощутил, как сердце бешено забилось в груди, будто пытаясь прорваться наружу. Всё, что он так тщательно контролировал весь день, теперь растворялось в одном взгляде, таком родном и любимом, во взгляде, который ожидал от него ответа прямо сейчас.       Он будто почувствовал, как огромная волна накрыла его с головой, смывая всю накопившуюся за день, за неделю, за все месяцы планирования тревогу. В горле встал ком, а глаза неожиданно затуманились влагой. Из груди вырвался сдавленный звук, похожий на смешок, вопреки всякой попытке его удержать. Он поднял руку, слегка дрожа, и провёл ладонью по лицу, стараясь скрыть это смешанное ощущение облегчения, счастья и удивления, которое буквально переполняло его изнутри. — Ты… — голос сорвался на хриплый шёпот. Он качнул головой, словно пытаясь осознать происходящее, но вместо слов вырвался смех, и вместе с ним прерывистый вдох. — Ты совершенно невыносим. Ты украл у меня мою речь и мой момент, Ли Ёнбок Феликс, — произнёс это с таким обожанием, с такой безграничной нежностью, что слова теряли всякий смысл.       Теперь настала очередь Феликса растерянно хлопать своими ресницами, пытаясь переварить услышанное.       Хёнджин, не в силах сдержать искреннее веселье из-за всей этой нелепой и комичной ситуации, осознав всю иронию момента, опустился на одно колено напротив Феликса и, с трудом сохраняя серьёзное выражение лица, достал коробочку с кольцом, которое он так долго выбирал и бережно хранил; с кольцом, предназначенным для его неземного существа, которое только что перекроило и разрушило все его тщательно продуманные планы. — Ли Ёнбок Феликс… мой хаос и мой порядок, — обратился он к нему, с любовью утопая во взгляде его бездонных глаз, полных тепла и нежности. — Я люблю тебя больше всего на свете, любил и буду любить, мой цветочек, — каждое слово звучало, как нерушимая клятва, данная не только Феликсу, но и самому себе, и всей вселенной. — Хочешь ли ты разделить со мной эту жизнь? Станешь ли ты моим супругом?       Ошарашенный взгляд Феликса метался от лица Хёнджина к раскрытой коробочке с кольцом в его руках, затем обратно. Казалось, его мозг отказывался обрабатывать информацию, утопая в счастье. Он буквально замер, пытаясь понять, происходит ли это на самом деле. — Ты… ты тоже?! — наконец выдохнул он, распахивая глаза от удивления, словно ребёнок. — Кажется, наш ответ друг другу: да, — улыбнулся он, беря руку Ли, всё ещё сжатую вокруг его собственной коробочки. — И, знаешь, это самое идеальное, что могло произойти.       Феликс кивнул, соглашаясь, не в силах произнести ни слова, завороженно глядя на Хёнджина. Слёзы радости стекали по щекам, но он не обращал на них внимания, полностью поглощённый моментом. Каждый вдох казался острее, каждая секунда растягивалась, словно подчёркивая значимость происходящего. Он ощущал себя словно внутри сказки, где все мечты сбываются, а каждый взгляд и прикосновение становятся бесценными. Хёнджин поднялся на ноги, осторожно подтянул к себе Феликса и с едва заметной дрожью одел кольцо на его палец. Лёгкое покалывание пробежало по коже, словно сама судьба отмечала их союз. Когда Феликс аккуратно доставал кольцо из собственной коробочки, его пальцы слегка дрожали, а губы растянулись в счастливой улыбке. В памяти всплыл сон после их первого поцелуя — тот самый, где они стояли у алтаря, скрепляя свой союз перед близкими. Кажется, сегодня его сон стал реальностью, предвещая счастливое будущее.       Их души соединились в долгожданном, нежном и трепетном поцелуе. Это было не просто прикосновение, а безмолвное признание и обещание вечной верности. Пространство вокруг словно растворилось, оставив только их двоих, их переполненные чувствами сердца и камелию, сияние которой вторило свету их любви, делая её зримой и почти осязаемой. Этот поцелуй стал клятвой, скрепляющей их души и сознания воедино, печатью вечной привязанности, которая отныне будет освещать их совместный путь, наполняя каждый день смыслом. Впереди их ждёт долгая и счастливая жизнь, полная взаимопонимания, безграничной поддержки и бесконечной любви, которую они поклялись друг другу хранить и приумножать навеки, оберегая от любых невзгод, подобно цветку, ставшему не просто символом, но и живым воплощением их чувств. Подобно камелии.