Камелия

Flashback

— Дети, далеко не убегайте, прошу вас! — с тревогой в голосе предупредила Ёнхи, отставляя недопитую чашку с ароматным чаем. Нежная, материнская улыбка тронула её губы, когда она обернулась, пытаясь уследить за двумя непоседами, Хёнджином и Феликсом, которые уже неслись в сторону густой зелени. Сама идея о пикнике в этот чудесный летний день принадлежала её мужу, Хёнсо, и дети, услышав о возможности половить жуков в частной зоне отдыха, где природа сохранилась в своей первозданной красоте, просто запрыгали от восторга, ведь на их аккуратном заднем дворе, где каждый кустик был подстрижен, а травинка росла на своём месте, редко встретишь необычных насекомых, а уж тем более такую свободу для исследований.       Шестилетний Феликс, затормозив свой неудержимый бег и крепче сжав ладошку мнущегося рядом Хёнджина, ослепительно улыбнулся, так, что щёчки его округлились, а веснушки на носу заиграли в солнечных лучах, звонко, чтобы его точно услышали, крикнул в ответ взрослым, демонстрируя свою решимость и бесстрашие: — Не волнуйтесь, я позабочусь о Хёнджин-и!       Вонджин, слушая этот уверенный детский голос, только рассмеялся и покачал головой, глядя с улыбкой на то, как Хёнджин смотрит на своего друга с нескрываемым доверием. Его маленький сорванец порой удивлял их своей зрелостью и храбростью. — Ей-богу, иногда забываю, что этот озорник в их дуэте — омега. Совсем не похож на пугливого, — пробормотал он, наблюдая, как дети исчезают в зелени.       Феликс и Хёнджин наконец вместе скрылись от взоров взрослых между высокими кустами и деревьями, словно растворились в зеленой сказке. Воздух тут был прохладный, насыщенный ароматами травы, влажной земли и душистой коры деревьев. Солнце пробивалось сквозь листву тонкими золотыми нитями, переливаясь на волосах мальчиков, которые приятно развевались при каждом дуновении ветра. Феликс шагал впереди, словно опытный следопыт, размахивая найденной палкой и раздвигая стебли, на которых дрожали прозрачные капли росы, подобно маленьким бриллиантам. Его любопытство было безграничным, а энергия, казалось, била через край. Он уже с восторгом представлял себе завистливое лицо Минхёка, когда покажет ему самого красивого и необычного жука, которого они сегодня обязательно найдут, и от этих мыслей его сердце замирало в предвкушении триумфа. — Смотри, смотри! — внезапно прошептал он, замирая на месте и указывая пальцем на крошечное существо, притаившееся на широком листе лопуха. Он, затаив дыхание, присел на корточки, медленно, чтобы не спугнуть, вытянув ладонь, предлагая жуку, хитиновый панцирь которого отливал изумрудным цветом, взобраться на его руку. — Какой красивый…       Но едва его пальцы готовы были коснуться насекомого, как в траве, буквально в паре шагов от них, что-то резко зашуршало — быстро, почти бесшумно, будто тень проскользнула между стеблями, оставив после себя лишь лёгкий шелест. Мальчики вздрогнули, испуганно переглянувшись, и быстро поднялись на ноги. Шелест повторился, ближе, и на мгновение всё вокруг будто застыло, только стрекот кузнечиков продолжал звенеть где-то вдали, нарушая тишину леса. — Феликс… — дрожащим, срывающимся на шёпот голосом позвал Хёнджин, невольно отступая на шаг назад и чувствуя, как неприятный холодок пробегает по спине. — Это… Это змея? — воображение, разогнанное испугом, уже рисовало страшные картины, и он судорожно вцепился в рубашку друга, пытаясь оттянуть его назад, подальше от неизвестной опасности.       Но тот, не раздумывая ни секунды и несмотря на собственный страх, шагнул вперёд и расправил подрагивающие плечи, словно крошечный рыцарь, вставший на пути у грозного дракона. — Не бойся, я тебя защищу, — с решимостью заверил он, закрывая собой Хёнджина.       В этот момент, когда напряжение достигло своего пика, из травы выскользнула тонкая тень — не змея, а маленькая тёмная ящерица. Она, будто и не подозревая, какой переполох устроила, на мгновение замерла, уставившись на них своими глазами-бусинками, а затем умчалась прочь, скрывшись в густых зарослях, оставив после себя лишь едва уловимый шелест травы. — Ой… — Феликс шумно выдохнул, прикладывая руку к быстро колотящемуся сердцу в груди, а потом рассмеялся, видя испуганное лицо Хёнджина. — Это же маленькая ящерка! Она убежала, Хёнджин-и, не бойся.       Юноша, побелевший от страха, всё ещё не мог прийти в себя, стоял, крепко, почти болезненно держа Феликса за руку, как за якорь спасения, и его пальцы слегка дрожали. — Я думал… правда змея, — прошептал он, с недоверием глядя на то место, где только что исчезла ящерица. — Я так сильно испугался.       Повернувшись к нему всем корпусом, Феликс мягко сжал его пальцы, пытаясь передать ему своё спокойствие таким образом. — Ничего страшного. Я же сказал, я тебя всегда буду защищать.       Хёнджин моргнул, подняв глаза, в которых всё ещё стоял нерассеявшийся испуг, смешанный со стыдом за свою робость. — Но я ведь старше, — выдавил он, будто это имело значение. — И я альфа… это я должен защищать тебя, а не ты меня. Так же неправильно… — Это вообще ничего не значит, — немедленно возразил он, покачав головой. Ему не нравились эти предрассудки, хоть он ещё не знал такого слова. Почему омеги считались слабыми и обязательно нуждающимися в защите? Он и сам мог постоять за себя ничуть не хуже другого альфы. — Мы можем защищать друг друга вместе, Хёнджин-а. Я — тебя, а ты — меня.       Хёнджин смотрел на него, на эти веснушки, усыпанные по всему лицу, на розовые щёки и на самые честные и добрые глаза, которые он когда-либо видел. И его страх со стыдом за свою боязливость отступили, сменившись странным, тёплым чувством в груди, которое было гораздо сильнее всех правил о том, кто кого должен защищать. Он медленно кивнул, и его пальцы сомкнулись вокруг пальцев Феликса в ответ, словно заключая негласный договор. — Вместе, — согласился он с одной непоколебимой уверенностью.       И в этот момент, в тиши лесного укрытия, сквозь щебет птиц, стрекотание сверчков и шелест листьев на ветру, было заключено их первое, самое важное соглашение. Не на словах, а в сердце.

End of flashback

      Свет пробивался сквозь плотные шторы тонкими, почти осязаемыми линиями и разрезал полутьму в комнате. Хёнджин почувствовал, как один из этих лучей, настойчивый и тёплый, коснулся его лица, и невольно поморщился, прищурив глаза в протесте на принудительное пробуждение.       Медленный, измученный выдох вырвался из его груди, и он с трудом разомкнул веки, ощущая, как тяжесть сковала каждую клеточку его тела, словно его наполнили расплавленным свинцом. В висках усиленно ныло, в голове стоял гул, вызывающий тупую боль, а горло саднило так, что было тяжело глотать. Почти сразу стало ясно: простуда, будь она неладна, подкралась незаметно. Пока ещё не смертельно, но достаточно, чтобы утро ощущалось совсем не так, как хотелось бы. Хёнджин невольно попытался вспомнить, где мог подцепить эту заразу, но почти сразу пришёл к выводу, что просто перенапрягся на работе, и иммунитет не выдержал.       С тихим стоном он попытался перевернуться на другой бок, в надежде укрыться от назойливого света и вновь провалиться в спасительные объятия сна, чтобы хоть немного восстановить силы. Но взгляд его невольно зацепился за Феликса, мирно спящего рядом, перевернувшегося к нему лицом. Его блондинистые волосы растрепались, губы были приоткрыты, а длинные ресницы отбрасывали едва заметные тени на лице, на котором солнечный свет, играясь, ласкал каждую веснушку, превращая его в живое произведение искусства.       Хёнджин, словно зачарованный, протянул руку и бережно убрал прядь непослушных волос, упавшую на лоб Феликса. Кончики пальцев были прохладными, и от контраста тот чуть шевельнулся, но не проснулся, продолжая безмятежно спать. И в этот момент, сквозь нарастающую слабость и пронизывающую ломоту во всём теле, прорвалась волна щемящей нежности, затопив сердце.       Хёнджин какое-то время просто смотрел, не в силах оторвать взгляд от спящего лица. Желание снова провалиться в сон постепенно отступило, но при этом и вставать с постели, навстречу надвигающейся простуде, не хотелось совершенно. Он купался в этом кратком моменте покоя, словно в лучах ласкового заходящего солнца. Наслаждался Феликсом, каждым его вздохом, каждым едва заметным движением. Гладил его щёку большими пальцами, проходясь подушечками по всему лицу, словно запечатлевая в памяти каждую его черту, очерчивал линию носа, не в силах насытиться его красотой и убрать руки.       Внезапно, под его прикосновениями, Феликс медленно открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, сонным, но, увидев альфу, губы растянулись в ленивой, блаженной улыбке, от которой сердце Хёнджина дрогнуло, бешено застучало, словно стремясь вырваться из грудной клетки и броситься к нему, раствориться в его любви, в его тепле. — Доброе утро, Хёнджин-а, — прошептал он хриплым ото сна голосом. — Доброе утро, котёнок, — улыбка сама собой расплылась по его лицу, заставив забыть о болезни на мгновение. Он подался вперёд, чтобы притянуть Феликса ближе к себе и нежно поцеловать в макушку, вдыхая его сладкий, такой родной аромат. — Ты выспался? — омега уткнулся лицом в его грудь, обжигая кожу теплым дыханием, устраиваясь удобнее. — Угу, а ты? — голос Хёнджина прозвучал глухо, уткнувшегося лицом в его волосы.       Омега блаженно зевнул, растягивая каждое мгновение пробуждения в неге, и потянулся, изгибаясь всем телом. — Мне очень сладко спалось, — промурлыкал, прижимаясь ещё ближе, словно котёнок, нашедший уютное место. — Переезжай ко мне, цветочек.       Эта фраза, неожиданно сорвавшаяся с губ Хёнджина, прозвучала как гром среди ясного неба — так искренне и серьёзно, что Феликс мгновенно застыл. Сон как рукой сняло, и он удивлённо распахнул глаза, приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть лицо Хёнджина, пытаясь разглядеть в нём хоть намёк на шутку, но взгляд альфы был полон такой нежности и решимости, что у него перехватило дыхание. Он моргнул несколько раз, словно пытаясь убедиться, что ему не послышалось. — Ты это сейчас серьёзно? — в его голосе прозвучала насторожённость, смешанная с нескрываемым волнением. Он боялся разрушить карточный домик, который они построили вместе спустя столько лет надуманных обид, каждым движением, каждым словом, стараясь не спугнуть призрачное благополучие. Предложение Хёнджина обещало счастье, но вместе с ним и огромную ответственность.       Взяв его лицо в свои ладони, альфа нежно провёл большими пальцами по щекам. Он смотрел Феликсу прямо в глаза, стараясь передать всю искренность своих чувств: — Абсолютно, — со всей уверенностью. — Феликс, я хочу просыпаться каждый день рядом с тобой. Готовить тебе завтрак, заботиться о тебе, делить с тобой каждый момент жизни… Хочу, чтобы ты был моим, а мой дом наконец стал нашим.       Ли замер, его пальцы бессознательно сжали край одеяла. К горлу подступил ком, а в голове роились противоречивые мысли. Страх перед скоростью сближения, перед неизведанным и возможной ошибкой затмевал радость от услышанного. Он боялся, что такая спешка может разрушить то, что расцветало между ними с каждым днём. Разве можно быть настолько счастливым? — Это… всё происходит слишком быстро, тебе не кажется? Тебе самому не страшно?       Хёнджин понимал опасения Феликса, ведь совсем недавно они даже не разговаривали из-за глупого недопонимания, вызванного молчанием обеих сторон. Он не смел надеяться даже на дружескую улыбку, что уж говорить о том, чтобы озвучить свои чувства, которые тлели в его сердце годами, наконец признаться в том, что его сердце давно принадлежит этому солнечному парню. А сейчас, лёжа в одной постели с ним, чувствуя его тепло и слыша его сбившееся дыхание, Хёнджин не мог поверить в то, что действительно завоевал его, что его чувства взаимны. Он знал, что не должен давить, не должен торопить Феликса, но как же сложно было сдерживать своё желание быть рядом с ним каждую секунду. — Страшно, Феликс, — честно признался он, выравниваясь на локтях с омегой и игнорируя протест мышц. — Но страшно оттого, что ты можешь быть не рядом. Я понимаю, что всё это кажется стремительным, но мои чувства к тебе не вспыхнули внезапно, они зрели с годами. И сейчас они сильнее любого страха. Я не тороплю тебя с ответом, просто хотел, чтобы ты знал, как сильно я этого хочу, — голос дрогнул от переполнявших его чувств в этот момент.       Он снова коснулся его скул, нежно, почти благовейно поглаживая большим пальцем. В его глазах читалась искренность и любовь, такая всепоглощающая, что Феликс почувствовал, как лёд его сомнений начинает таять под её теплом. Однако ему нужно было время, чтобы всё обдумать, чтобы понять, действительно ли он готов к такому шагу. — Дай мне время, Хёнджин-а, — произнёс он на грани шёпота, и в этот раз в его голосе уже не было страха, одна лишь просьба. — Мне нужно всё обдумать. — Конечно, котёнок. Столько времени, сколько тебе потребуется, — альфа мягко улыбнулся, стараясь более не давить, и нежно прикоснулся губами к его губам.       Ли ответил на поцелуй с внезапной страстью, притягивая его лицо ближе к себе ладонями, углубляя поцелуй, словно пытаясь утонуть в нём, сбежать от своих сомнений. И вдруг ощутил под пальцами его горячую, пылающую кожу; жар, исходивший от него, словно от раскалённой печи. Он резко отстранился, пристально глядя на него с тревогой и обеспокоенностью, отрезвлённый внезапным осознанием: — У тебя температура? — он прижал одну ладонь ко лбу Хёнджина, а вторую к своему, и его опасения подтвердились — кожа нездорово пылала. — Тебе плохо? — Неважно себя чувствую, не переживай, — попытался отмахнуться он, криво усмехнувшись, но по его бледной коже и покрасневшим глазам было ясно, что он совсем расклеился. Феликс не заметил ни жара, когда прижимался к нему, ни его нездорового вида, ни его слабости из-за своей сонливости и охватившей его нежности, был слишком поглощён своими мыслями и чувствами. Но теперь, когда окончательно проснулся, он отчётливо видел, что тому явно нехорошо, что его возлюбленному нужна помощь и забота. — Думаю, небольшое недомогание.       Феликс возмущённо нахмурился и приподнялся корпусом, смотря на него со скептическим выражением лица и ощупывая его плечи и руки, пытаясь измерить примерную температуру таким примитивным способом. — Небольшое недомогание? Да ты весь горишь, дурак! — с этими словами он резко подорвался, собираясь вылезти из-под тёплого одеяла и наспех переодеться. — Отвернись! И не смотри!       Хёнджин хрипло рассмеялся, но всё же покорно отвернул голову в другую сторону, не в силах даже перевернуться на бок — всё тело ломило и болело, словно его переехал грузовик, а потом ещё и развернулся на месте для верности. — Мы вчера занимались любовью, а сейчас ты просишь не смотреть на твоё обнажённое тело, которое я, кажется, исцеловал вдоль и поперёк, — пробормотал он в подушку, послушно зажмурившись и стараясь не стонать от боли, которая пронзала каждую клеточку его тела. — Ты, блин, давай не паясничай и не язви, — наспех натянул рубашку возлюбленного, валявшуюся на прикроватной тумбочке и всё ещё хранящую их общий запах. — Почему сразу не сказал, что тебе плохо? — Я собирался выпить чего-нибудь горячего, когда проснёмся, — сдавленно ответил Хёнджин, слыша, как тот шаркает тапочками в сторону ванной, и позволил себе открыть глаза, чтобы украдкой проводить его взглядом. Выглядел тот напряжённым, явно волновался больше, чем показывал, несмотря на то, что он просто приболел.       Феликс, тем временем, цокнул, едва удерживая себя от язвительного комментария, что из-за такой легкомысленности альфы и живут меньше омег. Он знал, где лежала аптечка — заметил ещё в тот день, когда впервые остался на ночь у Хёнджина. Доставая её с верхней полки шкафа, он вернулся с ней через несколько мгновений. Лицо его выражало обеспокоенность, невзирая на напускное ворчание: — Глупый альфа… Вроде бы взрослый, а таких простых вещей не знаешь, — он бурчал это себе под нос, опускаясь на край кровати.       Он достал градусник из аптечки, которую отложил на тумбочку рядом, всунул его под мышки улыбающемуся Хёнджину, явно довольному из-за такой агрессивной заботы, словно маленький ребёнок, получивший долгожданную игрушку, и оттянул одеяло до пояса, обнажив его торс, чтобы оно не мешало естественному охлаждению организма через потоотделение. — Не укрывайся, у тебя явно высокая температура. — Я думал, что во время простуды нужно лежать полностью под одеялом, — слабо попытался возразить он. — Ага, конечно, — саркастично, но беззлобно фыркнул Феликс, прикидывая, как часто тот это делал, чем точно не помогал себе. Он придвинулся ближе, его бедро коснулось бока Хёнджина, и он положил прохладную ладонь ему на лоб, отводя взгляд в сторону, чтобы скрыть накатившуюся жалость. — Это всеобщее заблуждение. Так температура ещё выше поднимается.       Хёнджин слабо улыбнулся, беря его руку в свою, и поднес её к губам, касаясь со всей нежностью и смотря в глаза. Феликс шумно вздохнул, чувствуя, как сердце тягостно сжималось, когда видело такого измождённого Хёнджина, который вопреки плохому самочувствию, всем своим видом старался показать, что волноваться не за что, что он в порядке, и это лишь усиливало боль Феликса. Он поднёс вторую руку ко лбу старшего, проводя большим пальцем по его раскалённому виску, и это прикосновение казалось для Хёнджина эффективнее любого лекарства. Тот прикрыл глаза, наслаждаясь лаской любимого, пока резкий, пронзительный писк не разорвал тишину. Феликс быстро достал градусник, и его глаза тут же округлились от увиденной цифры. — Господь, тридцать восемь и семь! — ахнул, глядя на Хёнджина с упрёком, в котором читалось настоящее волнение. — Это твоё "небольшое недомогание"? Сиди тут, не двигайся. Сейчас я тебе чаю сделаю, и ты выпьешь таблетки. — Не смертельно же… — негромко пробормотал он, чтобы уходящий на кухню Феликс не услышал. Точно продолжит ворчать.       Ли много думал, пока кипел чайник. Ему хорошо с Хёнджином, спокойно и уютно, словно цветку, которого взращивали водой и любовью, и он был уверен, что ничего не изменится, если он переедет к нему. Он и так, по сути, чуть ли не жил в его квартире, учитывая то, сколько времени здесь проводил. Его зубная щётка мирно соседствовала с щёткой Хёнджина в стакане, а в шкафу давно образовался уголок с его любимыми футболками. Но мысль о том, чтобы официально назвать это место своим, вызывала странную, глухую тревогу. Это было как подписать договор не только на совместный быт, но и на вечное счастье, в возможность которого он всё ещё боялся верить безоговорочно. Разве может что-то столь идеальное длиться вечно? Не кроется ли в этой умиротворяющей идиллии подвох, какая-то скрытая опасность, готовая в любой момент разрушить их счастье?       Помешивая ложкой малиновое варенье в кружке с горячим чаем, он ловил себя на том, что непроизвольно прислушивается к каждому шороху, доносящемуся из спальни, к каждому подавленному кашлю, и это простое, почти инстинктивное внимание вдруг всё расставило по местам. Его сердце уже давно было здесь. В этой квартире, в этих стенах, наполненных ароматом любимого человека. Оно оставалось здесь каждое утро, когда он уходил по делам, и возвращалось вечером, замирая в предвкушении у двери и ожидая Хёнджина. Страх был лишь последним барьером, который его разум упрямо выстроил против головокружительной скорости происходящего, пытаясь хоть как-то защитить его от возможной душевной боли.       С подносом, на котором стояла кружка с горячим, дымящимся чаем и бутерброды, сделанные на скорую руку, чтобы тот не принимал таблетки на пустой желудок, он вернулся в комнату. Хёнджин лежал с закрытыми глазами, но его дыхание было слишком напряжённым для спящего человека — болезнь давала о себе знать. Нездорово бледный, с дрожащими ресницами и заложенным носом, заставлявшим его дышать через рот, он выглядел таким слабым. Сердце Феликса болезненно сжалось от сочувствия и любви. Ему хотелось окружить Хёнджина заботой и нежностью, оградить его даже от малейшего дискомфорта. — Давай, Хёнджин-а, тебе нужно поесть и выпить чай, — тихо сказал он, ставя поднос на тумбочку и присаживаясь на край кровати. Он помог ему приподняться, подложив под спину подушку, чтобы ему было удобнее. Хоть медицинское образование и призывало к холодному рассудку, напоминая, что это всего лишь обычная простуда, с которой рано или поздно справится любой организм, Феликс не мог с собой совладать, не мог отстраниться и думать рационально.       Хёнджин молча взял бутерброд, сделал маленький укус и тут же скривился, но не от вкуса, а от боли при глотании. Феликс это сразу понял — сам частенько страдал от боли в горле, испытывая к ней искреннюю, почти животную ненависть. Он мог стойко переносить любую физическую боль, но горло… Горло было его личным адом, определённо призванным мучать. И видеть, как точно так же страдал его возлюбленный, было невыносимо. Ему отчаянно хотелось забрать всю его боль себе, лишь бы Хёнджину стало хоть немного легче. — Спасибо, мой котёнок, — прохрипел Хёнджин, с трудом доедая бутерброд и делая маленький глоток чая, который уже успел немного остыть.       Глаза Феликса не отрывались от его осунувшегося лица, подмечая для себя каждую деталь: истощённый вид, тени под его глазами и та самая, такая редкая и такая обнажённая уязвимость в его взгляде. И в этот момент все его страхи, все сомнения отступили перед одной простой и ясной истиной: где бы ни был его дом, он должен быть там, где этот человек. — Я передумал, — вдруг произнёс он чётко, словно поставил точку в долгой дискуссии с самим собой.       Хёнджин медленно перевёл на него взгляд, в котором читалось непонимание и усталость, отставив кружку на тумбочку. — Насчёт чего?       Феликс наклонился вперёд, так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Он взял горячее от температуры лицо Хёнджина в свои ладони, заставляя того смотреть прямо на себя. — Насчёт времени. Мне оно больше не нужно. Я не хочу тратить ни секунды впустую, если могу провести её с тобой.       Он видел, как в глазах альфы вспыхивает робкая искра надежды, смешанная с недоверием. — Феликс... ты уверен? Ты только что... — Я был напуган, — перебил его омега, проводя пальцем по его горячей щеке. — Но видеть тебя таким... это хуже любого страха. Я не хочу, чтобы ты когда-либо болел в одиночестве. Я хочу быть тем, кто будет приносить тебе чай, ставить градусник и... и заставлять тебя пить таблетки, — он со слабой улыбкой указал на аптечку, оставленную на тумбочке. — Я хочу делить с тобой всё, даже твою простуду. Особенно её.       Альфа зачарованно смотрел на него, и казалось, сама болезнь отступала под сияющим, тёплым светом Феликса, который заливал его изнутри и согревал душу. Он медленно, как бы не веря, поднял руку и накрыл ладонью ту, что лежала на его щеке. — Значит... это да? — в его голосе прозвучала детская, ранимая надежда. — Это да, — Феликс кивнул, и его собственное сердце запрыгало от облегчения и счастья. — Я переезжаю к тебе. Просто поправляйся поскорее, чтобы помочь мне перетащить вещи, Хван Хёнджин.       И тогда Хёнджин, забыв и про температуру, и про ломоту, из последних сил потянулся к нему и прижал губы к его губам в долгом, нежном, полном одной благодарности поцелуе, желая выразить все свои чувства, все свои эмоции без слов. Этот поцелуй был словно обещание, клятва верности и любви, навсегда связавшая их сердца и в болезни, и в здравии.