Не твоë дело, Лëха (архив, не бечено)

      Очень интересные мысли посещали Лëшу, который сейчас задумчиво сидел, облокотившись щекой о руку. Магия — это же такие возможности, такая власть... Она, конечно, регулируется законом, но всë же. Если ты, например, сделаешь из своих кроссовок устройства с управляемым полëтом, то ректор тебе скорее похлопает, чем поругает. Или можно превратить Егора, который опять какую-то чепуху сморозил, в золотую рыбку и заставить еë исполнять желания! Хотя Лазаренко, конечно, этого никогда бы не сделал, потому что игра с таким быдлом свеч не стоила, как не посмотри.       К слову... Вот как вы думаете: Лëша — трус? Да, нет, наверное? А вот он таковым себя не считал совсем, и нынешнее положение, которое Клим слишком верно обозвал «два-один в мою пользу», его совсем не устраивало. Да и вообще кем надо быть, чтобы додуматься начать такой глупый и бесполезный счëт... Они, в конце концов, не на боевых искусствах.       Ага, не на боевых исскуствах, а в кабинете зельеварения, потолок которого Лëша сейчас с чрезвычайным интересом рассматривал, пока пальцы правой руки отчаянно пытались бесшумно вытащить и открыть с таким трудом добытый пакетик, который, сам того не желая, совсем скоро станет орудием самой сладкой мести в этом мире. Какая интересная отделка... Вот тут штукатурка ровная и бежевая; а тут — такая потрескавшаяся; а это, кажется, пятно от взорвавшегося когда-то зелья... Скоро к нему прибавится ещë одно.       Лëша быстро перевëл взгляд с одного предмета своих размышлений на другой, намного более раздражающий и разговорчивый, который очень кстати поднялся и отошëл от своего стола. Лазаренко самым непринуждëнным образом встал и направился к нему. Расстояние небольшое, всего пару шагов — и вот парень уже «поскальзывается», пряча за опëршейся на Климов котелок рукой заветный пакетик. Высыпал содержимое почти трепетно, чувствуя ликование на кончиках пальцев, но не позволяя и мускулу на лице выдать его. Последняя песчинка покинула пакет, а значит осталось всего секунд пять, чтобы спасти руку от ожога. Ой — уже не пять...       Три.       Два.       Один.       Лëша успел заинтересоваться теперь уже растением на подоконнике, когда под ногами сотряслась земля от оглушительного «Бум». Хотя это было лишь жалкими цветочками по сравнению с последовавшим «Климов!!!».

***

      Любил Лëшка захаживать в библиотеку: с Сонькой иногда повидаться можно, поболтать, а потом и взять книжку, достать контрабандно пронесëнные кружку и чайный пакетик, заварить его в созданном кипятке... Красота. Главное, чтобы не пришла самая чуткая и благородная библиотекарша в мире и не научила тебя настолько изящным выражениям, что деревья в институтском лесу в ужасе сбрасывали последние выжившие листья и больше никогда их не отращивали.       Но сегодня Сони на посту не было, как и кружки в сумке. В библиотеку тянуло кое-что более опасное, но до жути желанное. Именно так Лëша бы описал желание мести. Просто подставить Климова было мало, нужно же ещë засветить своей довольной мордой победителя.       У кого-то морда победителя, а у кого-то такая, словно куст полыни сожрал.       — Скучаешь? — протянул Лëша, подсаживаясь на стул напротив, а по бокам от хитрых глаз игриво проступили складки.       Макс медленно поднял голову и посмотрел с такой немой угрозой, что у любого подступил бы ком к горлу. Ну, почти у любого...       — Чего такой поникший? — совершенно без зазрения совести спросил Лëша.       — Да вот, почитать решил! Проветриться! — опасно прокашлялся Клим.       Подстава вышла что надо. Бедный Максик получил такой нагоняй, что студенты, проходящие мимо закрытой двери кабинета зельеварения, покрепче сжимали учебники и поскорее уносили ноги. Но одними словами всë не закончилось, так как в отместку за испорченное имущество студенту задали написать огромный проект об истории каждого ингредиента, способах смешивания, мерах предосторожности и последствиях их нарушения. Раздосадованный Клим сразу сдал Лëшу, однако никто ему не поверил — Лëшенька ведь умница-отличник, на которого стоит молиться, образец для подражания, акселерат и ещë триста синонимов, зато Максима описали кратко — шалопай.       Поэтому сейчас он послушно пытался собрать информацию для доклада в кучу, не рискуя сердить препода ещë больше. Вот такой Макс, с измученным от попыток в серьëзную умственную деятельность лицом, окружëнный книжками и конспектами, исписанными собственноручно листами, некоторые из которых были смяты в бумажные снежки, нравился намного больше, чем вредный и гордый.       — Почитать решил? А мир от этого не схлопнется? — не унимался Лëша.       — Схлопни лучше свой рот, а то слишком много цитаты из «Хамим красиво».       Клим скривил такую рожу, что Лазаренко не смог не улыбнуться.       — Нахера ты сюда пришëл? — начал терять остатки терпения парень.       Желваки на его скулах напряжённо заиграли, и Лëша выкинул первое, что пришло ему в голову:       — Погадать пришëл.       Макс завис на секунду.       — Чë?       — Погадать, — по слогам, словно ребëнку, пояснил Лëха. — Ты задаёшь вопрос, открываешь первую страницу любой книги и верхняя строчка будет ответом.       — Херня какая-то. Ничë я задавать не буду.       Лëша озорно прикусил кончик ручки. Он знал, как можно разговорить строптивого однокурсника.       — Тогда я буду. Сколько клинов за раз в себя может принять Климов?       Брови упомянутого тут же взметнулись вверх, он схватился за книгу, лежащую на краю стола, и сказал громче, чем следовало:       — Сколько лешиев за раз в себя может принять Лëша?       Парень не выдержал и засмеялся так громко, что кара библиотекарши грозилась настигнуть его даже несмотря на то, что запрещëнный чаëк он сегодня не варил.       — А ты не ржи, тут написано: «Гандона такого ещë не видовал этот свет! Мамаша хотела было сделать аборт, но все врачи, когда слышали его имя, дохли на месте!»       Теперь уже они смеялись вдвоëм. И почему-то стало так искренне и легко, будто вся тяжесть с момента поступления выходила из груди с каждым смешком, оставляя лишь маленькое шкодливое безумие, проросшее где-то в глубине.       — Прям так и написано? Дай я посмотрю.       Лëша подошëл к Максу со спины и положил руку на плечо, пытаясь отдышаться и вникнуть в текст. Буквы размывались и плясали, однако, прислонившись поближе, Лазаренко смог их разобрать: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».       — Что у тебя тут делает... — начал было Лëша, когда вдруг почувствовал под рукой напрягшиеся мышцы. Климов не дышал, вцепившись в страницы книги. — «Анна Каренина»...       Голова вдруг закружилась, а тепло, исходившее от чужой широкой спины, показалось обжигающим, но Лëша почему-то не отстранялся. Тело позорно пробило мелкой дрожью, когда послышалось хриплое:       — Зачем ты тогда это сделал?       В горле застрял ком. Лазаренко сглотнул и прошептал:       — Два-два.       И вдруг жар пропал. На секунду захотелось зябко поëжиться и обнять себя руками.       — За мной пошëл, — вернул к жизни низкий голос.       — Это ещë с какой ста...       — Ты не расслышал что-то? — перебил.       Грубо.       Чувствует ли жертва страх перед смертью? Ну, если она глупая, то нет, вообще в природе чем ты глупее, тем легче тебе живëтся. А Лëша глупым не был, но всë равно пошëл за хищником, добровольно заводя себя в ловушку. Ведь мог же не идти, мог позвать на помощь, обвинив Климова в буллинге и домогательствах, да не простых, а содомистских. Но нет...       Гипотетическая жертва кляузы тем временем подвела Лëшу к своему логову, открыла дверь и отошла, пропуская внутрь. И он пошëл на сделавшихся вдруг ватными ногах. Взгляд нервно забегал по комнате: никого живого не было. Лишь они вдвоëм, и разговоры деревьев за окном.       Алексей обернулся.       Максим замер у двери.       Его пытливые глаза будто пытались найти ответы на тысячи вопросов, подтверждение правильности его намерений, хотя сам для себя он уже всë решил. И Лëша не хотел ему отказать.       Медленно встал, подошëл к двери и закрыл еë на замок, приближаясь опасно близко к чужому лицу. Лицу на вид такому спокойному, но резкий, взвинченный, почти успуганный, однако такой нужный сейчас поцелуй с головой выдавал все истинные ощущения. Лëша переживал не меньше, но... когда на него начали наступать уверенным шагом, заставляя попятиться и упасть на кровать, вместе с ударом о старый матрас из тела выбило все мысли, оставив лишь вновь отвратительно загорающееся желание. Когда сильные руки надавили на поясницу, прогибая и придерживая, тело подчинилось полностью, не выдавая и намëка на недоверие по отношению к тому, кто его полностью заслуживал. И когда чужая ладонь, пробравшись под брюки и сжав то, что никому до этого сжимать было непозволено, не вызвала ничего, кроме прилива крови к члену, Лëша сдался окончательно.       Отстранился от губ, поднимая руки с плеч к лицу и обхватывая его, посмотрел в глаза со всеми теми чувствами, которые ему пришлось пережить с того самого момента, с той самой запятой, когда этот невыносимый парень вжал его в тогда ещë не набитый вещами шкаф. И Макс всë понял. Прочитал каждое переживание в этой тайге тëмно-зелëного взгляда и ответил тем же. И оглушающей честностью прозвучало как будто в самой подкорке мозга:       — Я всë-таки педик.       — Я тоже, Макс.       Зелëный свет. Даже не жëлтый — зелëный. Полный карт-бланш на собственное тело и душу, которую сейчас противоречиво выворачивало наизнанку.       Клим провëл рукой по чуть волнистым светлым волосам в последний раз, прежде чем встать, оперевшись коленями о матрас между Лëшиных ног, и медленно, не торопясь, снять футболку. Наконец-то без спешки. Наконец-то можно разглядеть и достаточно развитые грудные мышцы, и плоский живот, и дорожку волос, многозначительно уходящую под пояс... Во рту пересохло.       — Понравился тебе ремень, да? — по лицу напротив расплылась ухмылка, чëрные глаза сузились, и Лазаренко с вызовом посмотрел прямо в них:       — Он нужен только для того, чтобы сдерживать мою тягу врезать тебе.       — Ого, ты бы у меня спросил. Может, мне такое нравится.       — Разумеется.       Голос немного дрогнул, когда Максовы руки опустились на ремень и ловко расстегнули его. Это Лëша понял только по звуку, хотя больших усилий стоило не опустить взгляд вниз. Он перестал дышать, когда Клим снова нагнулся и потянул за пояс теперь уже его брюк. Приподнял бёдра, давая ткани пройти под ними, и отбросил на чью-то кровать.       — Ты не парься, сегодня мы обойдëмся без ремня, — заверил, после чего обхватил под коленями, развернул на подушку и притянул к себе.       — Блять! Ты!.. — возмущённый возглас потух в новом поцелуе, а ладони, протестующе вжавшиеся в грудь, вдруг забродили по ней, чувствуя напрягшиеся мышцы. Приятно.       Макс не отводил от него взгляда, когда потянулся к карману и вытащил оттуда светлую баночку. Открыл крышку, щедро выдавил на руку. По коже прошли мурашки.       — Без презерватива? — выдавил Лëша.       — А надо? — ответили в пяти сантиметрах от его лица.       — В рекламе говорили...       — Да ты прям эксперт.       И Макс резким движением снял с него трусы. Лëша хотел что-то крикнуть, но смог лишь издать сдавленное «ох», когда в него вошëл палец. Чуть задержался, вышел и снова. Прокрутился, согнулся...       — Чего глаза закрыл, больно?       — Нет... Вообще нет. Непривычно.       — Привычку можно наработать, — ухмыльнулся Клим и вошëл двумя пальцами до основания. Не дав опомниться, раздвинул их. Лëша захлебнулся воздухом, чувствуя, как распирает стенки изнутри. — А щас больно?       — Н... нет.       И Макс добавил третий палец. Что-то будто щëлкнуло. Какой-то рычажок, который всю жизнь был опущен вниз, потому что никогда раньше простой русский Лëшка не чувствовал того, что прошибло его тело сейчас. Первый гортанный стон разошëлся по комнате, отталкиваясь от стен. Рот и глаза непроизвольно открылись, позволяя увидеть лицо напротив; пройтись взглядом по прямому носу, по светлым веснушкам и контуру напряжëнных губ, которые через секунду накрыли его собственные. Одна рука успокаивающе залезла под футболку, тогда как вторая снова и снова опускала этот рычаг, заставляя кончики пальцев вибрировать от слишком приятного для такого процесса — по «экспертному» мнению Лëши — ощущения.       В низ живота как будто тонну свинца запихали. Член был зажат между двумя телами, оставляя влажное пятно на футболке, под которой сейчас хозяйничали чужие пальцы: пробежались от пресса до почти уже чистых ключиц, огладили грудь, нарочно потирая сосок между указательным и средним. Лëша потянулся за ускользяющими губами, сдавливая судорожный полувздох-полустон, когда внутри вдруг стало неприятно пусто.       — Так и не попросишь связать тебе руки? — усмехнулся Клим, восстанавливая дыхание, но Лазаренко смог разобрать в насмешке страх приступать к действию, перейти точку невозврата... сделать больно. Смог увидеть играющие напряжëнно желваки стиснутой челюсти.       — Закрой рот, блять, и давай уже, а то я начинаю предполагать, что ты даже на это не способен, — ответил из-под полуприкрытых век.       Макс не отрывал от них ещë сильнее потемневшего взгляда, когда рукой взялся за член и направил его к сжавшемуся входу. Вошёл без предупреждения, хоть и ненамного. Лëша зажмурился и прижался скулой к его виску, закусил губу, не позволяя себе быть хоть немного громким.       — Расслабься, — приказали снизу, но непривычной мягкостью были пропитаны и словно ставший тягучим воздух, и барабанящие по спине подушечки пальцев, распространяя прохладу по телу.       Лëша досчитал мысленно до пяти и откинулся обратно на простыни, утягивая за собой своего экзекутора и придавив под собой его руку.       — Бля, больно! — зашипел тот, выдëргивая кисть из-под чужого тела.       — Ты же сказал, что любишь такое?       Лазаренко понимал, прекрасно понимал, как сильно голос сквозил насмешкой и нежеланием подчиняться. А ещë знал, что подчинить его хотели безумно, до дрожи в руках, покрытыми сеткой синеватых вен.       И от этого стало невыносимо.       — Провоцируешь?       Лëша успел распознать знакомые нотки в голосе, прежде чем в него вошли до конца, сильнее раздвигая ноги. Внутренней поверхности бёдра коснулась грубая ткань джинсов, а внутренности обожгло свинцом, что раскалился и перетëк ниже. Лëша больно впился зубами в руку, заглушая крик. Смазка, стëкшая на простынь, в противовес пожару прохладно липла к коже.       Вдруг руки коснулась другая, более горячая — отняла ото рта, повела выше и уложила над головой. То же самое проделали и со второй.       — Мы не в туалете и не в кладовке. Дверь заперта, а ты опять отмалчиваешься. Так не пойдëт, — нахмурился Клим.       — Ты так доверяешь этим стенам? — ответили ему шëпотом. — Я сам решу, когда мне молчать, а когда нет.       — Нет, решать здесь буду я, — почти прорычал Макс, прежде чем чуть отодвинуться, но только лишь за тем, чтобы вновь войти до основания в сжатое колечко мышц. Впился в беззащитно выпирающую из-под футболки ключицу, наконец избавляя еë от той облегчающей, но одновременно тоскливой чистоты.       Лëша распахнул губы в немом крике, со всех сил сжав пальцами простынь. Член ныл — твëрдый, зажатый между двумя горячими телами. До ломоты хотелось подрочить. Лазаренко оторвал руку от кровати, потянулся было вниз...       — Руки.       ... и вернул на место сразу же.       Макс больше не ждал. Он вбивался в дрожащее от удовольствия тело, кусаясь из мести и дразня истекающий орган. Вбивался быстро и до упора, низко стонал, с ликованием ловя каждый ответный судорожный выдох или скулëж. А когда вдруг отклонился и проник немного под другим углом, начав плотно водить вверх-вниз по члену, у Лëши в глаза взорвались феерверки и он кончил спустя пару несколько особо грубых толчков, обмякая на простыни. Дышал часто, чувствуя неприятное опустошение внизу и сдерживая себя от того, чтобы открыть глаза и увидеть, что же делает Клим с такими хлюпающими звуками. И это была самая бурная эякуляция в его жизни.       — У тебя веснушки, — сделал замечание Лëша, когда рядом продавился под чужим весом матрас.       — А у тебя стояк на мужика, — остроумно парировал Макс.       Их первая встреча состоялась ровно месяц назад.