Часть 3
16 июля 2025 г., 18:00
Постепенно Маринетт начала чувствовать своё тело.
Она лежала на чём-то тёплом и мягком, руки покоились вдоль тела. Покрывало, такое же тёплое и мягкое, укрывало её до груди. Мышцы затвердели, словно их придавила тысяча камней. Тупая боль разливалась по животу. Дышать было трудно, каждый маленький вдох отдавался болью в стеснённой груди.
Так ещё и кто-то тряс её за плечо. Сначала легонько, затем более настойчиво.
Маринетт застонала.
Где бы она ни была, там было шумно: голоса, странные механические звуки, пиликанье… но они звучали приглушённо и отдалённо, будто она лежала на дне глубокой тёмной ямы. В парке через дорогу опять что-то строят что ли? Постыдились бы работать в такой безбожный час. Здесь люди спать пытаются вообще-то.
За плечо по-прежнему трясли, раздражение Маринетт усиливалось.
— Тикки, отстань, — пробормотала она, — дай поспать…
— Маринетт?
Этот голос прозвучал ближе, чем другие. Замешательство, пробираясь сквозь остатки сна, закралось в голову. Этот голос… он совсем не похож на голос её квами. Если только Тикки каким-то образом не превратилась в итальянку средних лет, хоть она и квами Созидания, и это далеко не самое странное из того, что вытворяла Тикки, но всё же. Пошевелившись, Маринетт вяло моргнула и приоткрыла глаза.
Всё вокруг было таким ярким. Картинка перед глазами начала расплываться. Маринетт сразу же зажмурила глаза, издав слабый звук в знак протеста.
Снова раздался голос, на этот раз звуча более настойчиво:
— Маринетт?
С большим трудом Маринетт заставила себя открыть глаза. Зрение всё ещё не прояснилось: перед глазами стояли размытые очертания людей, но разглядеть лица не получалось. Та, которая склонилась над ней, была вся в зелёном.
Маринетт в замешательстве нахмурила брови.
Она не дома. Не в своей спальне.
— Маринетт, ты меня слышишь? — спросила Тикки-средних-лет-которая-на-самом-деле-не-Тикки.
— Д-да, — просипела она. Голос прозвучал хрипло и сухо.
— Можешь назвать своё полное имя?
— Ма… Маринетт Д-дюпен-Чен.
Даже плохо соображая, она была уверена, что ответила верно.
— Замечательно, Маринетт. А сколько тебе лет, скажешь?
Легкотня. Если бы только уроки математики в школе были такими же простыми.
— Ч-четырнадцать.
Она опять поёрзала, пытаясь нормально сесть, но даже такое простое движение отнимало много сил. Первые ростки паники начали прорастать. Что происходит? Где она? Маринетт моргнула, и зрение начало проясняться.
Она лежала на кровати, верхняя часть которой была приподнята. Маринетт оглядела странный пластиковый каркас кровати, занавески, закрывающие обзор слева, людей, снующих туда-сюда. Около её кровати выстроилось трое людей: невысокая женщина, крупный мужчина и человек в зелёном.
Невысокая женщина внезапно склонилась над ней, оказавшись прямо в поле зрения Маринетт: у неё были короткие чёрные волосы и добрые серые глаза. В ней было что-то очень знакомое.
— …Мама? — Маринетт была не в силах скрыть замешательство и растущую панику в своём голосе. Она развернулась в сторону мужчины, стоящего позади её матери, теперь она его узнала, — …папа?
— Всё в порядке, Маринетт, мы рядом, — Сабин легонько улыбнулась, но покрасневшие щёки и глаза выдали её… она что плакала? Её отец… её отец плакал, промакивая глаза салфеткой и шмыгая носом.
— О, моя малышка…
Фигура в зелёном придвинулась ближе, Маринетт окатило волной страха, когда она поняла, что та была медсестрой, а люди, снующие туда-сюда — тоже медсёстры. Дыхание участилось.
— Не волнуйся, Маринетт, — мягко проговорила медсестра со своим итальянским акцентом. — Ты в больнице. Тебя недавно прооперировали.
Ч-что?
Слова кружились в голове, не приобретая форму, а их смысл ускользал от Маринетт. Больница? Операция? Зрение опять затуманилось, на этот раз из-за слёз замешательства и страха.
— Нет, — она покачала головой, а затем её лицо исказилось гримасой боли. Она плохо соображала, будто её голова была набита ватой. Она ухватились за первое воспоминание, всплывшее в голове, — н-нет, я… концерт…
— На концерте произошёл инцидент, — объяснила медсестра, — но сейчас всё в порядке. Ты в безопасности.
Мысли смешались в голове. Она не могла… она не…
— Кто-то пронёс оружие на концерт, — мягко прошептала Сабин. Её глаза излучали беспокойство. — Пуля прошла через живот, и ты потеряла много крови, но тебя прооперировали, и теперь твоё состояние стабильно.
Мысли завертелись в голове, уши заложило от шума, её охватила паника. Тяжесть сдавила грудь, перекрывая поступление кислорода в организм и вызывая головокружение. Внезапно стало слишком жарко, воздуха стало не хватать.
Нет, нет, это не… этого не могло быть… она… она же была на концерте всего пару минут назад, она помнила, как они с Адрианом… им было так весело…
Адриан…
— А-адриан, — слабо вскрикнула Маринетт. — Мама, Адриан!..
Было так шумно. Кто-то держал её за руку, но она едва замечала это, не говоря уже о том, чтобы найти в себе силы отдёрнуть её.
— С ним всё в порядке, — ответила Сабин, — он не пострадал.
— Но… н-нет, он… он же был весь в крови…
Сабин покачала головой.
— Я только что разговаривала с ассистенткой его отца, Натали. Она сказала, что Адриан не пострадал. Он приехал вместе с тобой на скорой и рассказал нам о том, что случилось, чтобы мы могли приехать.
Маринетт прикрыла глаза, охваченная внезапной волной усталости. Сердце всё ещё бешено колотилось, но паника понемногу отступала, сменяясь оцепенением. Она почувствовала, как чья-то большая рука мягко легла ей на макушку, — рука её отца.
— Я… я… устала, — прошептала она.
— Засыпай, милая, — раздался его спокойный, сильный голос, — …это был долгий день…
Это последнее, что услышала Маринетт, прежде чем мир погрузился в темноту.
***
Много часов спустя Маринетт снова резко проснулась, сердце бешено колотилось от адреналина. Было ярко, свет почти слепил глаза, она тихо всхлипнула и, щурясь, повернула голову. Свет проникал в комнату через незнакомое окно. Нахмурившись, Маринетт оглядела помещение. Верхняя часть кровати была приподнята, поэтому она могла разглядеть две двери: одна из них прямо напротив неё, а другая — справа. Рядом с кроватью стоял стул. На нём сидела её мама. Она забыла как дышать, почувствовав нарастающее давление в груди. Маринетт вдохнула, собираясь сесть, но жгучая острая боль пронзила бок, и она вскрикнула. — М-мама! Сабин вздрогнула и проснулась. — Маринетт? — устало пробормотала она, открывая глаза. — Мама… где… что происходит!.. Голос Маринетт прозвучал слабо, будто она сейчас расплачется. Она начала дышать быстрее, вдохи стали короче и прерывистей. Что происходит? Как она оказалась в этой странной незнакомой комнате? Почему… Сабин сразу же оживилась. Она быстро подошла и села на её кровать, обняв Маринетт за плечи. — Всё хорошо, Маринетт, дыши глубже… Маринетт крепко зажмурила глаза. Тихий спокойный голос матери и тяжесть тёплых рук на плечах заземлили Маринетт. Она попыталась успокоиться, сделав несколько судорожных вдохов. Её мама рядом, и обеспокоенной она не выглядела, значит всё в порядке. Где бы она ни была — она в безопасности. Когда Маринетт смогла открыть глаза, её мама слабо улыбнулась, нежно поглаживая её по щеке. — Ты помнишь, что произошло вчера? Вчера?.. Маринетт попыталась собраться с мыслями. Воспоминания смешались, но… да… она помнила — она вспомнила, как она просыпалась раньше, в другой палате, и медсестра что-то ей говорила, и… Оу. Она в больнице. Её прооперировали. Её подстрелили. — К-концерт, — дрожащим голосом прошептала Маринетт, — там был Акума с оружием… Внезапная волна паники захлестнула её. Акума! Она не может оставаться здесь, она должна… она должна сражаться, она должна очистить бабочку, она должна исправить все разрушения, она должна… — Это был не Акума, солнышко. Мы пока точно не знаем, но всё указывает на то, что это была террористическая атака. Злоумышленник… ну… он не находился под влиянием Бражника. Не… Акума? Это был обычный человек?.. Оцепенев от шока, она сидела на кровати. Сердце всё ещё колотилось как бешеное. Маринетт не была наивной. Она знала, что на свете есть ужасные люди, Бражник — яркий тому пример. Но… она не могла принять, что кто-то — кто-то без магии — пронёс оружие на концерт и… и намеренно стрелял по толпе. Это просто немыслимо, такое происходит только в кино или где-то очень далеко, где царит война и насилие… — Адриан, — неожиданно прохрипела она, её голос напрягся, — как… что с Адрианом? Она помнила, что уже спрашивала о нём, но лишь смутно помнила ответ матери, поэтому она должна была спросить ещё раз, просто убедиться. Сабин вдохнула. — Он справляется настолько хорошо, насколько это возможно. Он очень волновался о тебе и приходил к тебе утром на пару минут, буквально пару часов назад. — Он… что?.. — Ты очень устала, и я не стала тебя будить. Адриан не хотел тревожить тебя, поэтому он быстро ушёл. — Оу… Маринетт не знала, что и думать об этом. Она не знала, что думать вообще обо всём. — Где папа? — спросила она, когда спустя пару минут снова могла говорить. Том был здесь, когда она проснулась в первый раз, верно же? После… после операции… — Ему пришлось вернуться в пекарню, — объяснила Сабин, — но он был здесь всю ночь, пока ты спала. Пойду напишу ему и скажу, что ты проснулась. Сабин вытащила телефон, быстро набирая сообщение, и Маринетт внезапно ахнула. — Ти!.. — начала она, но осеклась на полуслове, издав сдавленный звук. Она поднесла руки к ушам, и, к её огромному облегчению, серёжки были на месте, однако они почему-то были обмотаны скотчем. Но где тогда Тикки? Что если она потерялась? Что если она ранена? Мысли спутались. Она пыталась мыслить логически и не паниковать. Камень Чудес всё ещё был у неё, значит… значит Тикки где-то рядом. Квами связана с серёжками, поэтому она всегда старалась держаться поближе к ним. Маринетт должна верить, что Тикки в безопасности — квами знает, как позаботиться о себе. Кроме того, она всё равно ничего не может сделать, пока не останется одна. Тревога и беспокойство должно быть отразились на её лице, потому что Сабин взяла руки Маринетт в свои, обеспокоенно, но решительно глядя на неё. — Я знаю, это, должно быть, очень трудно и страшно. Но всё будет в порядке, Маринетт, ты будешь в порядке. Ты сильная девочка. Глаза защипало от слёз. Маринетт не чувствовала силу, только — дискомфорт, усталость, и в основном оцепенение. Она проглотила толстый ком в горле. — Принести водички? — тихо спросила Сабин. Она машинально кивнула, её мать полезла в сумку и протянула ей маленькую пластиковую бутылку. Маринетт с благодарностью отпила из неё, это помогло избавиться от сухости во рту. — Который час? — Маринетт осознала, что не знает даже этого. — Около полудня. Ты уснула сразу после операции. После операции. Операция, операция, операция. Маринетт впервые опустила взгляд вниз: к ней было прикреплено много разных штук, и постепенно она начала различать их. Странная прищепка на пальце. Пластиковый браслет на запястье. Что-то мягкое и голубое, обёрнутое вокруг предплечья. Внутривенный катетер, соединенный со стойкой слева от кровати, с которой свисал пакет, наполненный прозрачной жидкостью. Тонкие кабели, проходящие под воротником. Она заметила, что на ней был только тонкий хлопчатобумажный больничный халат, под которым ничего больше не было, кроме нижнего белья. Казалось невероятным, что ещё вчера они с Адрианом веселились на концерте, подпевая песням Джаггеда Стоуна. Она вспомнила, как начались крики, как она всерьёз подумала, что это Акума, пока… ну… остальные воспоминания были размытыми и обрывочными, но она помнила, как лежала на земле, а Адриан склонился над ней. А ещё боль. Она впомнила эту боль. — Куда… куда попала пуля… — она была не в состоянии закончить предложение. Она не могла вспомнить, спрашивала ли она про это раньше. — В низ живота, с правой стороны. Врачи сказали, что пуля не задела жизненно важные органы, но вызвала внутреннее кровотечение. Оу. Трясущимися руками Маринетт медленно приподняла угол покрывала и задрала больничный халат. На уровне пупка и чуть выше правого бедра виднелся белый прямоугольный пластырь, и, взглянув на него, она осознала, насколько рана болела. Тупая пульсирующая боль вспыхивала в такт сердцебиению. Сабин положила руку ей на колено, успокаивающе поглаживая. — Всё в порядке, Маринетт, — повторила она. Маринетт не ответила. В этот момент дверь напротив кровати открылась. В палату вошла медсестра в зелёном костюме с планшетом и маленьким пластиковым стаканчиком в руках. У неё были карие глаза и светлые волосы, собранные в пучок. — О, хорошо, что ты уже проснулась. Маринетт устало наблюдала, как она подошла к кровати и поставила пластиковый стаканчик на маленький столик рядом с ней. — Я медсестра Бодин, — представилась она. — Я здесь для того, что быстренько осмотреть тебя и убедиться, что всё в порядке. Пока ты остаешься здесь, я или другие медсёстры будем приходить к тебе каждые шесть часов. Как твоё самочувствие? — Всё в порядке, — прохрипела Маринетт. — Рада это слышать, — медсестра осторожно взяла её за запястье и посмотрела на браслет. На нём было написано имя Маринетт, дата рождения и номер. В это время её мама вернулась на свой стул, скрестив руки на коленях. Маринетт нервно взглянула на неё, но Сабин лишь ободряюще улыбнулась. Она сглотнула и переключила внимание на медсестру. Медсестра Бодин приступила к серии проверок жизненно важных показателей, объясняя каждый шаг и медицинский предмет: сначала она сняла пульсоксиметр с пальца Маринетт, затем манжету тонометра и капельницу, прежде чем проверить частоту дыхания и измерить температуру электронным термометром. Маринетт всё это время чувствовала себя некомфортно и слегка смущённо. Она чувствовала себя маленькой и слабой и остро осознавала тот факт, что на неё был только тонкий больничный халат, особенно когда медсестра Бодин отсоединяла что-то под названием монитор ЭКГ, потому что медсестре нужно было слегка просунуть руку под халат, чтобы отсоединить провода от наклеек на груди. — А теперь по шкале от нуля до десяти, где ноль означает совсем не больно, а десять — невыносимо больно, насколько ты оцениваешь свою боль? Маринетт снова опустила взгляд. Теперь она почти прямо сидела в постели. Она не знала, что ответить. Боль, которую она испытывала прошлой ночью, была самой невыносимой в её жизни, и было трудно представить, что может быть больнее. Но она была уверена, что есть ещё тысяча более болезненных вещей, например, потеря конечности или удар ножом в мозг или попадание под автобус. Может быть вчера она бы и назвала восьмёрку или девятку. Но это было вчера, теперь же… — Эм… четыре? Наверное… Медсестра Бодин кивнула и протянула ей пластиковый стаканчик с горсткой белых таблеток. Она объяснила Маринетт, что это обезболивающие, и порекомендовала принять их с едой и водой. Медсестра также добавила, что днём она принесёт ещё, и покинула палату. Совсем скоро привезли обед на тележке. Последнее, что хотелось Маринетт, — есть, но Сабин настаивала на том, чтобы она съела сколько сможет, аргументируя это тем, что ей нужно восстанавливать силы. Маринетт часто слышала, что больничная еда безвкусная, но что-то ей подсказывало, что не по этой причине еда казалось пресной и невкусной. Будь на подносе лучший мамин суп с лапшой или любимая выпечка из пекарни, всё равно принятие пищи ощущалось бы как попытка проглотить камни. — Хочешь я напишу твоим друзьям, что ты проснулась? — спросила её мама, после того, как Маринетт съела всё, кроме странного жёлтого пудинга и приняла таблетки. — Алья очень волновалась о тебе. Думаю, они захотят проведать тебя завтра, если ты будешь хорошо себя чувствовать. Проведать… она не знала, хотелось бы ей, чтобы кто-нибудь навестил её. Она даже не задумывалась об этом до этого момента. Адриан приходил, на самом деле, она всё ещё не знала, как относиться к этому, но… она понимала. Если бы Адриана ранили, она бы тоже захотела увидеть его как можно скорее. — Ага, можешь сказать им… угу… — и добавила ещё тише: — мам, когда меня выпишут из больницы? Сабин взяла её за руки. Сердце Маринетт сжалось. — Врачи сказали, что не больше пары дней. Может быть, во вторник. Во вторник. Сегодня воскресенье. Маринетт отвела взгляд. — Мне жаль, милая. Маринетт вздохнула. — Я очень устала, — пробормотала она. Невероятно, как она могла устать, после того как столько спала, но… вот так вот. Возможно это из-за обезболивающих. Она слышала, что от них иногда хочется спать. — Отдохни, я буду здесь, когда ты проснёшься. Маринетт так и сделала.***
Она снова проснулась из-за того, что мама тихонько трясла её за плечо. Отец вернулся. Он обнял Маринетт — осторожно и не очень крепко — она сморгнула слёзы, выступившие от неожиданного прилива эмоций. Том занял место рядом с Сабин, продолжая держать Маринетт за руку и не собираясь отпускать. — Ох, моя Маринетт, мы так волновались… Я так рад, что с тобой всё хорошо… Вскоре вернулась медсестра Бодин с очередной проверкой жизненно важных показателей. Маринетт просидела всю проверку, усталыми глазами уставившись в окно, где небо неуклонно темнело. Она заметила, что боль в боку усилилась. Если в прошлый раз она оценила её на четвёрку, то теперь это скорее пятёрка или шестёрка. Когда Маринетт озвучила свои мысли, медсестра Бодин объяснила, что зачастую боль усиливается по ночам. — Днём ты, как правило, отвлекаешься и не так сильно замечаешь боль, как когда ложишься спать. К тому же, за день накапливается стресс. Маринетт протянули ещё один стаканчик с обезболивающими, она проглотила их вместе ужином, который привезли спустя пару минут. Родители тихо переговаривались между собой, но она не стала вслушиваться в их разговор. Глаза блуждали по комнате, осматривая всё и пытаясь прикинуть, где могла спрятаться Тикки. Все её вещи: сумочка, телефон и постиранная одежда — лежали на стуле в углу палаты рядом с окном. Когда Сабин уточнила, хочет ли она, чтобы они с отцом остались на ночь, Маринетт воспользовалась шансом и покачала головой. — Я… Мне нужно побыть одной… — прошептала Маринетт, уставившись на колени. Она почувствовала вину за эту ложь, потому что часть её действительно хотела, чтобы они остались, но… ей правда нужно было поговорить с Тикки, убедиться, что с ней всё в порядке. Она подняла взгляд на родителей, выдавив слабую улыбку. — Со мной всё будет хорошо. К тому же, эти стулья жутко не удобные, да? Родители поцеловали её в лоб и успокаивающе сжали её руку. Пообещав вернуться завтра утром, они ушли. Маринетт, наконец, осталась одна. — Тикки? — прошептала она, затем ещё раз, теперь уже более отчаянно: — Тикки?! Она попыталась встать с кровати, но боль пронзила бок, и она ахнула. Ай! — Маринетт! Она вскинула голову: это была Тикки, вылетевшая из сумочки. Она чуть не расплакалась от облегчения. — Т-тикки… — Маринетт, я так волновалась! Я думала, я потеряю тебя! — воскликнула квами, уткнувшись своим маленьким тельцем в шею Маринетт. Зрение затуманилось, к горлу и глазам подступили горячие слёзы. И прежде чем она успела осознать это — она заплакала. Раздались слабые прерывистые рыдания, все эмоции, которые она сдерживала на подсознательном уровне, вырвались наружу. Она пыталась подавить их, потому что они ранили, но, начав, она уже не могла остановиться. — Я так б-боялась, что с тобой ч-что-то случилось, — выдавила Маринетт, обхватив Тикки руками и прижав её к себе. — Ох, Маринетт… Я квами, я могу позаботиться о себе… — Я з-знаю, это так глупо, я просто… — Тш-ш-ш, всё хорошо, — бормотала квами, подлетая к щеке Маринетт и вытирая слёзы крохотными ручками. — С-сказали, что это была т-террористическая атака, — сквозь всхлипывания проговорила Маринетт, — на концерте. Тикки отстранилась, так чтобы Маринетт могла видеть её, не косясь. Она клятвенно кивнула, опустив взгляд. — Кто-нибудь из них?.. — Маринетт не могла заставить себя произнести это вслух. Она не осмелилась спросить об этом у матери. Глупый вопрос, и в глубине души, она знала ответ, но… Напротив неё, у изножья кровати, стоял телевизор. Маринетт уставилась на чёрный экран, шмыгая носом. — Маринетт… ты точно хочешь это знать? — спросила Тикки, когда поняла, о чём думает Маринетт, но та не ответила. Она осторожно наклонилась к краю кровати, ощупывая всё вокруг, пока не наткнулась на громоздкий пластиковый пульт, лежащий в маленьком держателе. Пролистав пару каналов, она наконец нашла новости. Программу вела Надя Шамак, рядом с её изображение проигрывались кадры с концерта. На нечётком видео бежал кто-то из зрителей, раздавались выстрелы и крики. Маринетт застыла, не сводя глаз с экрана. — …террористическая атака, произошедшая в субботу вечером, в результате которой погибли двадцать два человека и ещё сотни получили ранения… на месте происшествия сотрудник полиции застрелил преступника, считается, что он думал… Экран потух. Маринетт почувствовала, что Тикки снова уткнулась в её щёку, она вздрогнула, прижав к себе квами. Снова потекли слёзы, тело сотрясалось при каждом всхлипывании. Маринетт никогда раньше не задумывалась о собственной смерти, разве что абстрактно. Максимум — размышляла о том, что стало бы с её родителями, если бы с Леди Баг что-нибудь случилось, но даже так, она никогда по-настоящему не задумывалась, о том, что для неё значит умереть. Но прошлой ночью она чуть не умерла. Она чуть не попала в число этих двадцати двух человек, бегущее по нижней части экрана. От осознания этого ей стало не по себе. Она хотела зарыться лицом в подушку или свернуться калачиком под одеялом, но такие движения принесли бы только боль. Даже подтягивать колени к груди было больно. Поэтому всё, что могла сделать Маринетт, — это сидеть рядом с Тикки, прижимая сжатый кулак к губам и плача, пока не устала.
