all that's said in the low light

      — Ну и как всё прошло?       Учитывая, что, кроме них двоих, в машине никого нет, Джонни требуется удивительно много времени, чтобы понять, что вопрос был адресован ему.       Его отец, Джек, бросает на него любопытный взгляд: глаза мужчины то и дело бегло осматривают сырой участок сельской дороги, по которой они петляют, — и пару раз неловко постукивает по рулю.       На осознание того, что от него ждут ответа, уходит ещё секунд пять.       — Нормально, — отвечает Джонни, не зная, как в действительности он относится к этому вердикту.       — Не слишком жёстко для первого раза, а? — Он удивлён, что папа вообще заговорил об этом. Они едут всего десять минут, а его старик уже исчерпал все излюбленные разговорные темы, сводящиеся к крайней вылазке на гольф и тому паводку, что случился с пару лет назад, и о котором всё никак не могли перестать трепаться местные.       Никогда не любили светскую болтовню, эти мальчишки-МакТавиши.       — Не, порядок. Просто постигаю азы, ну, знаешь. Тренеры вроде толковые. — Приходится поднапрячься, чтобы ответ звучал достаточно убедительно, но Джек, кажется, купился.       — Думаю, ты и сам неплохо знаешь, как держать себя в форме. Скоро встанешь на ноги, вот увидишь.       Минутным тяжёлым усилием Джонни сдерживает гримасу, превращая её в полуулыбку ради отца.       — Да.       Оба знают, насколько дерьмовые на самом деле у него перспективы.       После всего, что произошло с ним: травмы, положившей конец его карьере, комы, месяцев восстановления, четырёх операций, того приступа пневмонии, ещё большего восстановления — Джон сказал бы, что у него было достаточно времени, чтобы смириться и взглянуть фактам в лицо.       Но пусть уж лучше отец остаётся оптимистом.       — Кэролайн кажется, что она училась в школе с кем-то из твоих тренеров, — говорит Джек, снова делая этот странный постукивающий жест по рулю.       — Да? — Джонни почёсывает затылок свободной рукой, трёт чуть ниже — шея ныла, наливаясь тупой болью. — Тогда, наверное, это Шелли.       Он вспоминает того физиотерапевта: девушка была примерно одного возраста с его старшей сестрой, но не то чтобы он особо обратил на женщину внимания; был слишком занят тем, чтобы не выдать, как адски ему больно. А бедная девчонка, в свою очередь, только и делала, что соскребала его задницу с пола. Тут не до расспросов о семье. Несмотря на его предыдущее признание, сеанс физиотерапии оказался куда тяжелее, чем Джон предполагал.       — Твоя мама наверняка бы спросила, свободна ли она, — мужчина фыркает и бросает на сына взгляд, растягивая губы в дразнящей ухмылке.       Джонни театрально морщится, что вполне резонно, учитывая ту боль, которую он всё ещё испытывает, и отмахивается.       — Эй! У неё уже есть внучки, не так разве? Ещё и от меня не дождётесь.       Мягкий смех отца стихает, подчёркивая невысказанное признание в отставке Джона. Так, словно с тем же успехом тот мог добавить: «Что вообще можно найти в калеке вроде меня?»       Салон машины снова окутывает неловкое молчание — по крайней мере, пока Джек не указывает на заболоченный участок земли выше по дороге.       — Смотри — здесь стоял дом старины Билли, здание практически смело в реку наводнением. Билли МакКаллум, помнишь? Как видишь, они его так и не отстроили, переехали в Данди, насколько я слышал…       Проще позволить болтовне отца заглушить назойливые мысли, бесконечно крутящиеся в его голове, — хоть его трёп и не в силах по-настоящему отвлечь от той перманентной боли, что по-прежнему пронизывает каждую его конечность. В нижней части спины прочно обосновалась пробирающая до костей ломота, в правой ноге — приходяще-уходящий паралич. Пустяковые неудобства в нынешние дни. Особенно в сравнении с той ослепительно-белой, мучительной агонией, в которой пребывало его тело первые месяцы после падения.       Должно быть, это чёртово благословение небес, что он мало что помнит с тех времён.       — Не против, если мы заскочим в город?       И снова прямой вопрос отца ставит Джонни в тупик, выдёргивая из душевной прострации, а короткое покачивание головой лишь усиливает боль, растекающуюся по нервным окончаниям. Он морщится.       — Если только ты не чувствуешь себя измотанным после...       — Не, порядок, — утверждает он, несмотря на то, что ему крайне нравится перспектива вернуться домой и лежать на диване в течение следующих четырёх-шести рабочих дней.       — Хозяйка поручила купить продукты. — Отец жестом указывает на приборную панель: сверху лежит раскрытый блокнот, с наспех набросанным мамиными фирменными каракулями списком покупок. — Подумал, что мы могли бы заодно прихватить и твои лекарства.        Джонни одобрительно качает головой, откидывается на кожаное сиденье, разминая кулаком заднюю часть шеи. По затылку медленно растекалась жгучая, болезненная пульсация, игнорировать которую становилось всё сложнее.       — Конечно.       — Сказала, что будет готовить стовиз.       — Точно.       — Всё ещё твоё любимое?       — Да, наверное.       Отец дважды кивает, слишком сосредоточенный на сложном витиеватом повороте, чтобы заметить хмурое выражение лица сына.       Ком, вставший в горле Джона, растёт пропорционально жжению, что расползается по позвоночнику. Он не помнит, каково это — иметь любимую еду; годы, проведённые на ИРП, изрядно притупили его вкусовые рецепторы. И всё же что-то отзывается в груди теплом при мысли о том, что мама старается ради него.       В попытке отвлечься ещё больше, молодой мужчина берёт в руки мобильник, принимаясь безучастно прокручивать цепочки переписок, давно уже неактивных. Последнее входящее — какой-то тупой мем от Гэррика трёхнедельной давности, с отправленным в ответ от Джонни небрежным смайликом-клоуном. Тупой мудила. Интересно, как он там? Взять и спросить напрямую не хватает духу.       Джонни скроллит дальше, и большой палец мельком задевает по контакту, который, вероятнее всего, лишь усугубит ком в горле.       Он не нажимает на него — медлит, занеся палец над экраном, понимая, что не помнит, каким было последнее сообщение в этой переписке.       Лучше не ступать на эту дорожку, серьёзно.       Телефон отправляется обратно в карман спортивок, и Джон пытается собраться с мыслями, пока отец паркует их старую добрую Корсу параллельно магазину: совершенно унылому, убогому на вид месту, явно нетронутому ремонтом даже после наводнения — постеры с рекламой новейших газировок появились на этих стенах ещё до того, как он получил аттестат об окончании средней школы.       Джек щёлкает ремнём безопасности, после чего неуверенно ёрзает:       — Нужно, чтобы я…?       — Я справлюсь. — Джонни разворачивается, тянется к локтевому костылю на заднем сидении. Сегодня только один — последнее время всё внимание приковано к его чёртовой правой ноге. Она же была и главной целью сегодняшнего сеанса реабилитационной физиотерапии: конечность по-прежнему отказывается гнуться, жёсткая, как чёртов прут арматуры.       Мужчина обходит машину, чтобы открыть сыну дверь. Джонни позволяет отцу помочь ему выбраться наружу, хватается за протянутую руку и поднимается, опираясь на костыль.       — Ты как, парень? — Ладонь Джека всё ещё тревожно парит в воздухе близ его предплечья, и короткое лающее «Стабильно» в ответ, кажется, не звучит достаточно убедительно.       Не помогает и то, с какой лёгкостью слетает с губ заученный тактический отчёт. Видимо, понадобится не день и не два, чтобы выбить из него всё это добро…       Вся его тщательно отыгрываемая беззаботность вот-вот будет разрушена острой вспышкой боли, пронзившей поясницу, и молодой мужчина трогается с места, принимаясь ковылять вперёд, прежде чем отец удумает начать его жалеть.       — Я в порядке. Пойдём.       Учитывая обстоятельства, то, что он вообще может ходить — воистину маленькое чудо, хоть и выглядит он при этом как самая настоящая, мать её, бабуля. В хорошие дни костыль действительно выручает, но он ненавидит его в любом случае.       Джонни стискивает зубы, стараясь не хмуриться, и направляется в магазин следом за отцом, надеясь, что остатки собственной гордости всё ещё при нём.       Стоит переступить порог, как на него сразу же обрушивается шквальный залп затхлого ощущения ностальгии, противопоставить которой ему решительно нечего. Едва уловимый шлейф из табака и плесени, ярко-оранжевая реклама Irn-Bru, какая-то заунывная песня Энни Леннокс, шипящая из динамиков. Если б только Джонни когда-то мог подумать, что окажется здесь, в свои двадцать девять, на пенсии, во всё том же родном городе... Господи, оставалось разве что пожелать, чтобы то падение было чуть менее удачным...       Он трясёт головой, разжигая вечно ноющий узел в спине, и плетётся позади своего отца, прокладывая путь сквозь торговые ряды.       Словно желая доказать старику, что он вполне дееспособен, Джонни выхватывает список продуктов из рук Джека и кивает в сторону мясника в дальнем конце зала.       — Иди за мясом, а я займусь остальным.       — Ты точно…?       — Да. — В его голосе достаточно резкости, чтобы отец сдался и отступил вглубь магазина. А для Джонни это как ослабление удавки из ремня, затянутого вокруг его грудной клетки, как глоток свежего воздуха среди всего этого шума.       Прижав левую ладонь к спине, Джонни всего на секунду позволяет себе всем весом опереться на костыль, от души ненавидя судорогу, пробежавшую по мышцам бедра. Он сжимает зубы, пересиливая дрожь.       Большинство продуктов удаётся отыскать с лёгкостью — даже мамины излюбленные лакомства, тайком вписанные в общий список покупок. Кто бы мог подумать, что кому-то вообще нравятся сур плумс, мерзкие мелкие херовины. Элейн МакТавиш и её своеобразные вкусовые пристрастия…       Джонни уже почти заканчивает набирать продукты в тележку, когда замечает в углу красочную витрину, которая, похоже, представляет собой сборище случайных, в основном восточноевропейских, импортных товаров. Один из них, в частности, привлекает его внимание.       Лицо расплывается в ухмылке прежде, чем он успевает взять себя в руки.       — Не может быть, — бормочет он вслух, устремляясь вперёд к стенду, проверить, действительно ли это то же самое. Определённо, это оно: та же дурацкая коровка на яркой упаковке-тубе, та же надпись "MLEKO" крупными печатными буквами.       Мобильник уже извлечён из кармана, чтобы сделать снимок, как вдруг в груди всё замирает. И вместе с этим…       — Только не говори, что людям реально нравится это дерьмо? — Нажатие на тюбик вызывает у него очередную гримасу, но тихий смешок сбоку заставляет Джонни вскинуть брови от едва сдерживаемого восторга.       — Не знаю, сержант. Выглядит не так уж плохо.       — «Не так уж и плохо», говоришь. Господи, да это на вкус как чистейший сахар. Пиздецки липкий, пиздецки тягучий сахар.       — Дай сюда.       Затаив дыхание, он неотрывно наблюдает, как упаковка сгущённого молока проскальзывает под чёрную тактическую маску; следом раздаётся протяжное хлюпанье — удивительно не в характере.       Джонни не может удержаться, прыскает смехом.       — Да ты издеваешься, — бросает он шутливый упрёк, ухмыляясь совершенно по-идиотски.       Когда маска возвращается на место, являя миру опустошенный тюбик, он неверяще хмыкает.       — Да. Не так уж и плохо.       — Иисусе, элти, вот это скорость! Уверен, ты один такой псих, кто готов этим наслаждаться, отвечаю. — Он осматривает тубу, чтобы убедиться в её происхождении. — Ну, ты и долбаные поляки.       — Оно... сладкое, — подтверждает мужчина рядом, и Джону кажется, что от раздавшегося следом застенчивого фырканья все его внутренности плавятся, растекаясь в такую же тягучую жижу, как и это богомерзкое сгущённое молоко.       — Да, лучше б тебе не заменять свою зубную пасту этой, элти. Или мою, если уж на то пошло.       Джонни нахально пинает голень товарища. Оба с удобством развалились в каком-то захолустном бараке, где из развлечений для коротания времени — лишь лёгкий трёп ни о чём да бумажный пакет, доверху набитый диковинными заморскими закусками.       Но он уверен: есть и более скверные способы провести недельную командировку в Восточной Европе...       Рука падает вдоль тела, едва не выпуская зажатый в пальцах телефон. Джонни трясёт головой, смаргивает вспышки воспоминаний, столь яркие, что он почти может чувствовать чужое тепло под боком.       Но в проходе никого нет; только Энни Леннокс и её техно-напев.       Мобильник скользит обратно в карман — могилу для всех тех глупых сообщений, которые он никогда не отправит. Оно и к лучшему.       Джон тяжело выдыхает и, толкая тележку рукой, неспешно ковыляет в сторону касс, чтобы посмотреть, куда подевался его отец. Тот обнаруживается возле стойки для ставок, примостившейся у стены близ входа в магазин, — его давнее и весьма скверное пристрастие. Не исключено, что оно и было главной причиной, по которой они здесь оказались в первую очередь.       К слову о пристрастиях. Джонни прислоняется бедром к кассовому прилавку и вытаскивает бумажник, не дожидаясь, пока совесть и здравый смысл возьмут верх. Девчушка за кассой выглядит совсем юной, прямиком со школьной скамьи — она лишь бросает на него мимолётный участливый взгляд, когда замечает костыль.       — Вы в порядке? — спрашивает она, и Джону требуется мгновение, чтобы понять, что это просто стандартное приветствие, а не чёртов запрос на уточнение статуса.       — Вполне, а вы? — не дожидаясь, пока девчонка пожмёт плечами, он указывает на витрину у неё за спиной. — Пачку золотых B&H, пожалуйста.       Пожалуй, можно и побаловать себя, к чёрту ценник. Не то чтобы в последнее время у него было много способов для поддержания спокойствия.       Молоденькая продавщица протягивает ему пачку — слава богу, хоть удостоверения личности не спрашивает, — и продолжает пробивать остальную часть корзины. Джон знает, что стоило бы дождаться отца, но он просто… хочет убраться отсюда.       — Спасибо, удачи.       Сигареты незаметно отправляются в задний карман штанов. Он цепляет пакет на руку, всё ещё сжимающую костыль, и разворачивается в сторону букмекерской стойки, намереваясь остановить старого пройдоху, пока тот не спустил все их сбережения на ставки. Взглядом ловит радостное, наивное выражение на лице отца, продолжающего болтать с клерком за прилавком, и вот опять — словно что-то давит на гортань изнутри; внезапно нахлынувшее чувство, которому он не может толком подобрать определение.       Не сказать, чтобы они были особо близки. Подростковые годы Джонни скорее напоминали пробную версию его последующей службы в армии. За десяток лет, минувший с тех пор, он приезжал домой навестить родителей не больше дюжины раз. Так почему же, глядя на него сейчас, на своего отца, в этом месте, в его родном городе, он чувствует себя так, словно всё это — лишь сноска в поминальной речи, пока ещё не существующей?       Джек МакТавиш — человек простой, но хороший по своей сути. Быть может, и закостенелый в своих взглядах, но искренний. Такой, каким сам Джонни никогда бы не смог стать, даже если б очень захотел.       Его сын молча наблюдает за ним. Небольшое брюшко, лысина, едва наметившаяся на макушке, полной тонких седых волос — перспектива, не сулящая ничего хорошего для его собственной шевелюры, но, когда Джон проводит ладонью по своему коротко стриженному затылку, то отмечает, что в данный момент он лысее, чем его отец. Это была одна из первых вещей, которые он сделал, как только выписался из отделения интенсивной терапии. «Начну с чистого листа», заявил он тогда, взяв в руки бритву, и провёл ей по центру головы, избавляясь от подростково-бунтарской стрижки. На том и закончил. Теперь под пятернёй — ровный «ёжик», достаточно длинный, чтобы пощекотать подушечки пальцев.       Когда Джон снова поднимает взгляд, то видит, как отец направляется в его сторону, жадно сжимая в руке стопку лотерейных билетов.       — Напомни-ка, когда у тебя день рождения, Джонни-бой? — спрашивает Джек, протягивая листок, словно Джон должен заполнить его прямо здесь и сейчас. Что ж… в общем-то, вполне логично, что он не знает — с учётом этой их не-близости и полунамеренного избегания общения длиною в десятилетие.       — Шестое ноября, — отвечает Джонни, позволяя отцу забрать карточку и самому вписать нужные цифры. Наблюдает, как тот хмурит брови в молчаливом замешательстве, прежде чем добавить, — Девяносто третий, старый ты склеротик.       — Точно, — Джек усмехается, легонько похлопывает сына по спине. — Эй, а ведь праздник не за горами, а? Как бы ты хотел отметить это событие?       Джон, честно говоря, даже не думал об этом. Господи, неужели уже октябрь?       — Тридцать — это серьёзно, а? — Ещё немного соли на рану. Не успел прожить свой второй десяток, как уже сослан на покой, пропёрдывать диван. Кто бы мог подумать. А ведь у этого молодого рекрута было столько планов…       — Не обязательно устраивать что-то особенное, — сухо произносит Джон. — Мама может снова приготовить стовиз.       — Верно. — Джек неуверенно кивает, чуть сводит брови к переносице.       Они бредут назад мимо торговых рядов, и с каждым скрипом Джонова костыля воздух вокруг них пропитывает всё больше неловкости. Не помогает и ощутимая пульсация, медленно, но верно охватывающая всю его ногу — судя по всему, переусердствовал на физиотерапии. Шелли Как-её-там наверняка осталась бы довольна, зная, как славно она с ним поработала этим утром. А ведь это было только первое занятие…       — Ои, МакТавиш, эт ты? — Оба поворачивают головы на оклик: к ним направлялся пожилой мужчина, смутно Джону знакомый. А он-то надеялся, что не встретит здесь никаких привычных лиц. Вот тебе и чёртова передышка...       Приветствие, по-видимому, предназначалось МакТавишу-старшему: подойдя ближе, мужчина обхватывает мясистой пятернёй протянутую ладонь Джека, от души сжимая.       — Ага, Олли, как поживаешь?       — Да неплохо живём, не жалуюсь.       — Это точно.       — Как там Элейн? Кажется, Венди говорила, что видела её на сборе средств в прошлом месяце.       — Да, она в порядке. У нас всё хорошо, — отвечает Джек и слегка отступает в сторону, как бы подчёркивая, что рядом стоит его сын. Не сказать, чтобы Джонни жаждал внимания, особенно в нынешнем его состоянии.       Мужчина — Олли Бойд, теперь Джон его вспомнил: какой-то тип, с которым его родители водили дружбу много лет назад, — вскидывает брови в почти комичной манере, внимательно осматривая его с головы до ног. — Ты глянь, это ж твой младший, да? Давно не видел, совсем здоровый стал.       Джонни лишь вежливо кивает, чувствуя, как ногу начинает стягивать от расползающейся боли. И смущения.       — Как его зовут — Джейми, да?       — Джон, — поправляет он, протягивая левую ладонь для неуклюжего рукопожатия. — Рад вас видеть, сэр.       — Как дела, приятель? Припоминаю тебя, ты учился в школе с моим мальчиком, Ангусом, помнишь?       — А, да, мы вместе занимались в клубе. — Если память не подводит, то сынуля этот был с лёгкой ебанцой.       — Да, да, верно. — Олли с энтузиазмом кивает, скрещивает руки на груди. — Знаешь, он до сих пор играет. В нижней лиге, всё такое. Правда, ввязался в какую-то серьёзную потасовку, теперь вот рука не в лучшем состоянии. — С этими словами он переводит вопросительный взгляд на костыль Джона. — А с тобой что стряслось, бедолага?       Слова встают поперёк горла — какой бы жалкий ответ Джон не был готов выдать. Горстка мелких оправданий в духе «бедный я, несчастный», что никак бы не легли ему на язык. Стыд — вот что это за чувство. Жгучее, бурлящее вверх по позвоночнику. Хуже любой нервной боли.       Внезапно ему кажется, будто пол поплыл, норовя ускользнуть из-под ног, от осознания, что теперь это — его реальность: искалеченная нога да в клочья разъёбанный позвоночник против взрослого мужика, гоняющего в мини-футбол. Бедолага, точнее не скажешь.       К счастью, на помощь приходит его отец.       — Джон служил в армии, — с лёгким благоговением сообщает Джек. — В спецназе.       — Да ладно! — восклицает Олли, упирая руки в бёдра, — Вот это высший класс, не иначе. — Кажется, что он снова косится на костыль и всё, что с ним связано. От этого взгляда спину Джона лишь сильнее скручивает болью, волной сошедшей вниз по телу. — А что ж тогда стряслось?       — Ранен в бою, — собственный голос, сиплый и надтреснутый, доносится до ушей словно издалека. Выходит хуже, чем хотелось бы. Он не вдаётся в подробности.       — Чёрт, хреново дело, — тянет Олли, всё ещё слишком критически оценивая его состояние. Джонни стоит смирно, несмотря на то, что хочется ему только одного: бежать прочь. — Видел бы ты, как Ангус ныл из-за своего локтя. Но ты, видать, слеплен из теста попрочнее, а, МакТавиш?       Быстрый хлопок по плечу заставляет Джонни съёжиться. По шее расползается жаркая, предательская краснота. Отчаянно хочется уйти.       — Джонни, он… неудачно упал, — объясняет его отец, и вот оно, не так ли? Резюмирование всей его карьеры, обёрнутое в пару слов. Так сказать, рухнул с небес на землю, изъяви он желание быть чуть более поэтичным. Всё, что чувствует Джон — жгуче-алый стыд. К сожалению, отец не замолкает. — Всё это немного… засекречено, да, малыш?       Джонни качает головой, бормоча:       — Па, ты не должен…       — Служил за границей и всё такое, не знал, куда направят в следующий раз. Мы даже не в курсе всей истории, понимаешь. Всё, что нам известно — это то, что он получил травму, храбро сражаясь, защищая правое дело.       — Па…       — Мы просто рады, что он снова дома. Такое падение... Господи, твой командир сказал, что это было почти тринадцать метров.       — Вот дерьмо, — шипит Олли. — Тебе повезло, что ты вообще остался на ногах, приятель.       Может, Джон кивнул; он не чувствует свою шею, так что наверняка не скажешь. Но он продолжает ощущать на себе глаза Олли, то, как мужик пожирает взглядом его слабеющую осанку. Нужно убираться отсюда.       — А медаль-то тебе дали?       Вопрос ощущается так, словно ножом в живот пырнули, и Джонни уже достаточно близко знаком с этим чувством, чтобы понять его значение. С губ, кажется, срывается какой-то сдавленный хрип, но всё это уже неважно.       Надо валить, срочно.       — А то, — Джек отвечает вместо него, святая простота, — У него их полно. Ты знал, что можно получить два Креста Виктории? Кажись, этого удостоили всего троих, помимо Джонни. — От того, сколько гордости звучит в голосе отца, его начинает мутить. Тошнота сворачивается в нутре, оседая прямиком по соседству со смущением.       — Па, — пытается предупредить он, но голос всё ещё слишком хриплый, чтобы его можно было услышать.       Олли криво усмехается, изображая наигранное восхищение.       — Да, шеф, это действительно нечто.       — Наш Джонни всегда был храбрым, он такой. — Тёплая ладонь, обнимающая плечо сына, оставляет за собой след из пепла, посылая пламя вдоль хребта Джона.       Боже... он больше не может этого выносить.       — Па… я пойду, — бормочет Джонни, высвобождаясь из отцовских объятий. — Подожду в машине.       — Конечно, — говорит Джек, хмурясь, всё ещё протягивая руку. — Ты в поря…       Джонни пятится назад, не дослушав до конца. Прежде чем другой человек успеет спросить его, всё ли с ним, сука, в ёбаном порядке.       Он успевает поймать этот цепкий, оценивающий взгляд от Олли — бестактное любопытство, которое основная масса людей старалась хоть как-то скрыть. И неловкое продолжение разговора, голоса, едва пониженные до громкого шёпота за его спиной.       — Бедняга. Кажись, парню нужен отдых.       — Ему это... нелегко далось.       — Да, надо думать.       — У него были тяжёлые времена.       Можно не сомневаться: лицо горит, и каждый скрип костыля только раздувает этот пожар. Джонни хромает в сторону выхода, и, лишь дойдя до следующего прохода, проводит ладонью по гудящей голове в жалкой попытке успокоиться.       Дыши, МакТавиш.       Он сглатывает, проталкивая вставший поперёк горла снаряд дальше в глотку, смаргивая нестерпимый жар, которого в действительности нет.       А медаль-то тебе дали? Чёртов припизднутый уёбок. Как будто единственное, что имеет значение — это сколько ленточек свисает с его пальто взрослого мальчика, сколько значков воткнуто в его изуродованное тело. Хочется что-нибудь сломать.       Он ковыляет сквозь проход, снова проходя мимо касс, и видит, как молоденькая кассирша пялится на его хромоту.       Боже, блядь, правый… просто охуительное возвращение в родные края. Он хочет бросить девчонке в лицо предупреждение, просигналить любым способом: беги отсюда, вали из этого города, пока можешь. Пока впереди у тебя — вся жизнь, а не слезливая история калеки-неудачника.       Джон по-прежнему слышит голос своего отца, который, несомненно, распространяет ещё больше дезинформации о героических подвигах сына.       Центр спины пронзает острой болью, из-за чего бедро Джонни резко смещается вперёд; ногу клинит, и, прежде чем он успевает хоть что-то с этим сделать, костыль скользит по линолеуму.       Всего один неверный шаг — рука путается в пакете с продуктами, и он не может ухватиться за ближайшую полку.       Должно быть, из горла вырывается неловкий вскрик, но он его не слышит — в следующую секунду тело ведёт вперёд, и он падает, падает…              — Немедленно эвакуируйся из здания, Соуп. Это чёртов приказ!       — Оно не зачищено, капитан!       Соуп не дожидается выговора и продолжает движение вверх по лестнице, полагаясь на одни лишь обострившиеся инстинкты. По крайней мере, он знает, что Газ идёт за ним по пятам. Они оба слышали крики.       — Отходим, парни! Здание рушится!       Бросив стремительный взгляд через плечо на следовавшего за ним Гэррика, Джонни поднимается к пятому этажу. Отчётливо слышимые пронзительные рыдания только укрепляют его решимость. И подтверждают худшие из опасений.       Он стискивает зубы, шипит в рацию:       — Здесь чёртовы дети, сэр.       Прайс отвечает не сразу — Джон слышит в приёмнике отдалённый грохот выстрелов и самопальных бомб, что полностью оправдывает заминку. Ещё шесть секунд напряжённого молчания, и хриплое «блядь» — единственный сигнал к действию, который требовался Соупу.       — Семь-шесть, не стрелять по этому зданию, внутри гражданские, — он отдаёт приказ по рации, жестом сигналя идущему следом Газу. — Газ, за мной, зачистим уровень. Смотри под ноги.       Удивительно, что адреналин может вытворять с людьми. Почти что делает из него настоящего лидера.       Двое солдат рассредотачиваются по этажу, сплошь усеянному обломками — кажется, что поверхность буквально рассыпается у них на глазах. Видимо, прав был Прайс, когда говорил, что здание уже отжило своё.       Хаотичные звуки боя, доносящиеся с земли, колко бьют по напряжённому слуху Соупа, но этого недостаточно, чтобы заглушить истошные крики: источник голоса находится метрах в пяти, исходит из комнаты по правую руку — увы, с той самой стороны, что прямо сейчас трещит по швам.       Конечно, там были дети. Блядство. Должно быть, какие-то больные ублюдки оставили их здесь…       — Джонни, — Собственное имя, прозвучавшее из наушника, практически заставляет его замереть на полшаге, но он продолжает идти вперёд, позволяя безумию и чистым рефлексам удерживать его от взгляда вниз; половина стен и пола просто… отсутствуют, превращая окружение в опустевшую сцену городской катастрофы, разворачивающейся перед ним, как в чёртовом кинотеатре под открытым небом. — Огонь противника сосредоточен в этом квартале, у нас нет поддержки…       — Принято, Гоуст, — рявкает он в ответ, — Тогда прикрой нас с земли.       У него нет времени на то, чтобы его отговаривали от всего этого безумия. Нет времени на то, чтобы отвлекаться на собственное имя, звучащее, как мольба оставаться в безопасности.       Газ по левую руку от него спотыкается о бетонную глыбу, и Соуп хватает его за заднюю часть тактической экипировки, удерживая от падения в пропасть, — края дыры трещат под их ногами.       — Спокойно, мы справимся.       Джон ведёт товарища по минному полю из обломков, прокладывая путь к маячащей впереди комнате; глаза и слух его обращены к этим богом забытым детям.       Первым делом он видит двух девочек: те цепляются за край полуразрушенной стены, и остатки какого-то балкона — единственная их опора. Одна из них пронзительно кричит, цепляясь за вторую — должно быть, сестра, — в чистейшем, незамутнённом ужасе.       Блядский ад…       — Газ, в комнате дела плохи, — предупреждает Соуп, уже замечая, как по конструкции ползут зияющие трещины. Балкон выглядит так, словно готов рухнуть вниз от легчайшего дуновения ветра. — Займи позицию в углу, я передам их тебе.       — Соуп, мы должны дождаться поддержки с воздуха…       — Нет времени, — шипит он, без особого успеха осматривая пространство в поисках опоры для крепления карабина. Большая часть балок, несущих потолок, уже накренилась; Соуп оборачивает спусковой трос вокруг ближайшей и, бросив на Газа многозначительный взгляд, ступает на полуразрушенный пол.       По одному шагу за раз, МакТавиш…       Он поднимает руки и ждёт, пока девочки его заметят, прежде чем отдать команду:       — Спокойно. Всё будет хорошо, мне просто нужно, чтобы вы мне доверяли.       Их испуганные глаза, как и тот факт, что они, по всей видимости, не понимают английского, оправдывают отсутствие внятной реакции, но Соуп всё равно продолжает осторожно ступать вперёд, и каждая расползающаяся под ногами трещина напоминает ему о том, насколько всё происходящее не терпит отлагательств.       Младшая из сестёр снова визжит, когда Джонни достигает края балкона: его вес грозит сорвать в пропасть всю хлипкую конструкцию, отделив ту от стены, а внизу под ними — затяжное падение, улицы, забитые боевой техникой и разрушенными зданиями.       Как жаль, что Джонни никогда не был поклонником высоты…       — Тише, — голос его, несмотря на растущую тревогу, предельно спокоен. — Мне нужно, чтобы ты отпустила её, милая, — он кивает младшей, протягивая руку, чтобы она могла достать до него.       Малышка отрывисто трясёт головой, хнычет: «Я не хочу помирати!», но та, что постарше, шепчет ей что-то на ухо, после чего резко подталкивает в сторону Соупа.       — Не бойся, детка, я держу тебя. Просто подойди ближе. — Он наклоняется вперёд сильнее, мысленно ведя обратный отсчёт. — А теперь медленно и осторожно. Не смотри вниз. — Последнее больше как напоминание самому себе.       Старшую трясёт от едва сдерживаемых рыданий, но она помогает ослабить хватку пальцев сестры на своей футболке и осторожно балансирует на выступе, помогая сестре придвинуться ближе к Соупу.       — Обережно! — кричит она, позволяя Джонни обхватить девочку одной рукой. Он быстро и осторожно разворачивается, чтобы передать её в руки Газа на единственный стабильный клочок поверхности, оставшийся позади Соупа.       — Осторожно! — предупреждает Газ, когда сместившийся вес Джона расшатывает опорную балку.       Господи…       Старшая сестра продолжает всхлипывать, быстро и исступленно бормоча что-то, что Джонни не в силах перевести.       — Этот выступ не выдержит твоего веса, Соуп.       — Знаю я, знаю, — рычит он в ответ Газу и всё равно смещается вперёд, крепко стиснув челюсти, испытывая страховку на прочность, прежде чем наклониться чуть ближе к другому ребёнку.       Рыдания не прекращаются; глаза девчушки почти пустые.       — Ні...Ні.. спочатку візьми мого брата…       — Тише, малышка. Я поймаю тебя, просто дотянись до меня. Я не позволю тебе упасть, обещаю. — Он пробует тот же метод, что и с предыдущей из сестёр, но веса его тела оказывается слишком много для шаткой конструкции. Пол под ногами содрогается от треска — и Соуп падает навзничь.       Девочка пронзительно кричит, руки её бьются о стену. Соуп умудряется схватить её за запястье — страшный резкий рывок лишь усиливает вопли. Половина платформы обрушивается под напором, осыпаясь на улицу под ними градом из обломков и бетонной пыли.       — Блядь! — Он выкручивает руку, чувствуя, как ребёнок сопротивляется, продолжая выкрикивать на повторе одни и те же слова.       — Мій брат! Мій брат там внизу!       — Соуп, — за спиной раздаётся голос Газа. — Там внизу ещё один.       И, конечно же,...       Соуп ловит испуганные глаза мальчика, забившегося в нижнюю часть балкона, болтающегося между пятым и четвёртым этажами.       — Твою мать...       — Сейчас рухнет, Соуп, — предостерегает Газ, стоящий за спиной Джонни и ожидающий передачи. — Ты не успеешь дотянуться до выступа...       Едва удерживая ребёнка, Соуп низко рычит, сгибая напряжённую руку так, что сухожилия трещат, грозясь порваться. — Давай, милая, проясним ситуацию. Я достану твоего брата, не беспокойся.       Газ подхватывает девочку, что продолжает истошно вопить, глядя на мальчика внизу.       — Джон, — шипит Гэррик, и оба они не знают, предупреждение это или приказ.       Что Джонни знает, так это то, что не может позволить мальчику упасть.       Он скользит ступнями по остаткам балкона и смещает вес на разрушенную стену, испытывая свою удачу. Конструкция натужно стонет под весом, но он продолжает сантиметр за сантиметром смещаться вниз; страховочный трос движется следом. Половина балкона обломилась под наклоном, и та часть, на которой сидит мальчик, едва крепится к основной массе плиты. Но Джону каким-то образом удаётся переместить тело вдоль края, сохранив конструкцию достаточно целой, чтобы спуститься по верёвке вниз к мальчишке.       — Соуп — статус? — раздаётся из наушника. Голос Прайса звучит так же напряжённо, как сам Джон прямо сейчас себя чувствует.       — Держусь, — отрывисто бормочет он, утратив всякое желание юморить в такой момент.       — Вражеская артиллерия всё ещё на подходе к вашему местоположению, МакТавиш. Убирайтесь оттуда немедленно.       — Принято, сэр. — Он продолжает идти.       — Соуп… — Второе предупреждение; он даже не уверен, от кого именно.       Между ним и мальчишкой внизу теперь около трёх метров; огромные тёмные глаза таращатся в ответ, когда Джон появляется в его поле зрения.       — Эй, приятель, мне нужно, чтобы действовал со мной заодно, лады?       Быть может, всё дело в страхе, охватывающем их обоих, но малец кивает, хоть и не понимает ни одного английского слова.       — Я протяну ногу, и тебе надо будет за неё схватиться, хорошо? — Он изображает нужные действия, дожидаясь ответного кивка вперемешку со всхлипом. Но стоит мальчику сдвинуться с места всего на пару сантиметров…       Платформа содрогается, по центру ползут трещины.        — Чёрт…       У него нет ёбаного времени.       Джонни знает, что уступ, на котором он стоит, вот-вот треснет: каждое движение лишь сильнее нагнетает давление на конструкцию, и без того усугублённое самим его весом. Пацан едва цепляется за крошечный клочок поверхности, и каждая секунда, отделяющая его от падения, грозит стать последней.       Времени нет.       — МакТавиш, не смей… — слышит он над собой. Слишком поздно.       Соуп с невероятной скоростью — никогда ещё он не действовал так ловко и отточено — отстёгивает карабин троса с собственного пояса и бросает его вниз прямиком в руки мальчика, успешно передавая тому свой шанс на спасение.       — Оберни вокруг талии, — инструктирует он так быстро, как только может, но голос при этом остается удивительно ровным.       Следующие секунды он наблюдает, как мальчишка обматывает верёвку вокруг своего маленького тельца. Один оборот, второй. Крошечные пальцы дрожат.       — Вот так, приятель, отлично.       — Соуп — ты совсем ёбнулся?!       Нет времени отвечать Газу. Нет времени убедиться, что малой как следует завязал узел. Нет времени сожалеть о собственном безрассудстве.       Потому что в следующую секунду —       Бум!       Самодельная взрывчатка пробивает стену здания, и мальчик кричит — платформа рушится, уходит у него из-под ног, и трос с яростным лязганьем натягивается, удерживая ребёнка в воздухе.       И Соуп не может не попытаться на инстинктах дотянуться до него в каком-то отчаянном, безотчётном порыве, потому что балкон, на котором растянулся он сам, тоже раскалывается.       Должно быть, он слышит чей-то визг, эхо, имя, донёсшееся из наушника. Но затем раздаётся только оглушительный треск —       И в эту секунду — Джонни заваливается назад, протягивая руку в пустоту; в воздухе только панический вопль, выкрикивающий его позывной, шальной порыв ветра и —       Белый шум.       Статика в его ушах, у него во рту, на коже скальпа.       Стремительный порыв, от которого вся кровь устремляется к коронкам зубов.       Свободное падение.       И за ним —       Удар.       Столкновение, с щелчком прокатывающееся по телу, хлопок, треск, швыряющий его в чистое белое ничто.       Кости, кровь, дыхание, перехваченное в одном судорожном глотке воздуха.       Он чувствует всё и ничего одновременно.       Звуков нет. Только безумный треск, словно один из наушников взорвался прямо в барабанной перепонке, выплёскивая жидкое электричество.       Неизвестно, сколько проходит времени, прежде чем он осознаёт, что в этом странном, гудящем супе из звуков можно различить слова.       — …блядский— блядь! Расчистить площадку! Нужен медэвак, срочно! Блядь — кто-нибудь, доберитесь до МакТавиша…Твою же ж мать!...       Джонни тонет — тонет в этом шуме, этом хаосе. Он не...       Он ничего не чувствует.       Только странную лужу, одеяло, колышущееся под ним, словно волны под пирсом, но не касающееся его. Вся жидкость в теле просто оттекает и струится — ощущение, противоположное жару, но и не совсем холод.       Ему следовало бы испугаться.       Он теряет время. Пока —       Напряжение, тянущее чувство, и вдруг он —       Двигается. Его тело двигается.       Резкий рывок за челюсть, кто-то кричит ему в лицо и задирает подбородок вверх. И снова: «Блядь… блядь… блядь…».       С периферии доносится напряжённый звук, и по резкому хлопку в ухе он понимает, что это он сам; это надломленное, хриплое карканье исходит из его собственного рта.       — Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Я держу тебя. — Грубые руки обхватывают его лицо, и он ничего не видит, не может дышать, но —       — Г-а—гхл... — он пытается заговорить, но давится от резкого распирающего ощущения в груди. — Г-газ, — выдавливает он. — Газ вышел?       — МакТавиш, просто… дыши.       Он должен знать; ему совершенно необходимо знать, что все они в безопасности. Ему нужно —       — Гэррик уже спускается, дети в порядке, Джонни.       Ему нужно услышать это. Его имя. Только не… так. Не…       — Джонни! Смотри на меня, Джонни. Оставайся со мной.       Он издает самый жалкий звук, искорёженный вздох, и вместе с ним — из горла вырывается жидкость, бульканье красного цвета со вкусом статики, батареек и дыма.       — Нет, нет, нет... Джонни... не надо...       Руки снова возвращаются, нежно гладят, сжимают. Соупу кажется, что его голова двигается, потому что раздается глухой удар, шлем отбрасывается в сторону, и сильные пальцы пробегают по затылку, ощупывая, баюкая.       — Блядский... не... клянусь Богом...       Из его рта вытекает ещё больше крови. Он очень хочет снова заговорить. Сказать: Мне жаль, мне жаль, мне жаль.       Всё, что угодно, лишь бы не слышать:       — Джонни… Джонни… прошу.       Он никогда не слышал, чтобы этот голос звучал так…       Глаза моргают, но Джонни по-прежнему ничего толком не видит. Только смутный силуэт огромной фигуры, нависшей над ним, с перепачканными красным перчатками. Затем появляется вторая фигура.       — Прайс! — раздаётся сдавленный крик, и столько пронзительного, животного отчаяния в этом крике, что он звучит, словно последние слова какого-то незнакомца. — Блядь — сделай что-нибудь. Помоги ему!       Он никогда не звучал так. Так — никогда…       — Господи, Саймон, не двигай его, просто —       — Он истекает кровью, его нога… блядь… у него уже шок, Прайс… что мне —       Звуки и реальность вспыхивают и исчезают, Джонни не может удержать и то, и другое. Но он хочет. Он должен.        — Держи дыхательные пути свободными, нужно дождаться медицинской бригады… Боже… просто… держись, сынок…       Он хочет сказать «хорошо», хочет произнести их имена, увидеть, как они облегчённо выдохнут и расслабятся; как улыбнутся, как скажут: «не будь таким безрассудным в следующий раз, парень».       Хочет сжать руку, прижатую к его руке: тёплую, твёрдую, идеально подходящую по размеру, поглаживающую его онемевшие кончики пальцев с молитвой в каждом касании.       Хочет сказать: Не бойся, Саймон. Всё в порядке, любовь моя…       Вместо этого он просто теряет сознание, и последняя его ускользающая мысль о том, сможет ли он когда-нибудь снова почувствовать это тепло...              — Джон… Джонни, слышишь меня, сынок?       Снова руки, подхватывающие его под мышки, поднимающие его вес с заляпанного пола. Месива из бетона, и костей, и его красной, красной крови…       Он моргает.       Тихая, потрескивающая музыка, скрип линолеума, затхлый запах табака. Верно. Теперь он вспомнил.       — Вот так, парень, держу тебя, давай, встаём потихоньку…       Отец пыхтит, напрягаясь от усилий, и практически рывком поднимает Джонни на ноги.       — Порядок, — бормочет Джон, всё ещё приходя в себя. Всё ещё наполовину погружённый в воспоминание.       Однако отец, похоже, не хочет его отпускать — так же обхватывает под мышками в жесте, пропитанном поддержкой вперемешку с нежностью. И Джонни не сопротивляется желанию просто… прильнуть к нему на одно долгое мгновение, пока его тело всё ещё возвращается в режим онлайн, хотя дело, скорее, в самом контакте. В этом новом чувстве: позволить отцу держать и обнимать его.       Он изрядно крупнее Джека, выше ростом. Но его отец прекрасно справляется: крепко держит Джонни на ногах. Мальчишки-МакТавиши и их чёртовы рыцарские замашки…       — Вот так. Молодчина.       Джону хватает этой минутной передышки, чтобы понять, что произошло. Он, блядь, споткнулся. Рухнул прямо на витрину с продуктами. И резко нахлынувшее, острое унижение лишь усиливается, стоит ему поднять глаза и увидеть, что все вокруг пялятся на него. Девчонка-кассирша. Олли Бойд. Какие-то случайные покупатели, определённо получившие больше, чем рассчитывали.       Просто, блядь, блестяще.       — Всё в порядке, па, — сухо бормочет он, высвобождаясь из отцовских объятий, ненавидя то, как тот продолжает тянуться к нему.       — Джонни, твоя спина...       — Всё в порядке.       Лицо горит. Он не готов смотреть отцу в глаза, не готов к тому, чтобы видеть выражение его лица, поэтому Джон просто ведёт плечом и, пошатываясь, бредёт вперёд без какой либо цели, лишь бы подальше отсюда.       Джонни удается, прихрамывая, выбраться из магазина, и лишь на полпути он обнаруживает, что оставил свой костыль валяться среди груш и яблок. Без опоры он едва может идти, поэтому Джон тяжело опускается на ближайшую скамейку и, сгорбившись, прячет руки в карман толстовки. Вот уж точно жалкий мешок дерьма.       Падение явно не пошло спине на пользу, и он грубо водит по ней кулаком вверх-вниз, не в силах унять затянувшуюся боль. Такое ощущение, что он всё ещё чувствует клинья бетона, врезающиеся в позвоночник, словно чертовы ископаемые; сувенир, не стоящий того, чтобы его хранить.       Он знает, что отец будет прибирать за ним устроенный беспорядок, и наверняка выдаст достаточно убедительное оправдание его жалкому поведению, поэтому Джонни просто сидит, погрузившись в размышления, водит рукой вдоль позвоночника и пытается вспомнить, когда же, чёрт побери, в последний раз чувствовал себя настоящим мужиком с настоящим, сука, хребтом. Кажется, с тех пор прошла целая жизнь.       Выудив из кармана недавно купленные сигареты, он зажимает одну зубами, чиркает колёсиком зажигалки и, прикрыв пламя рукой, позволяет приятной вспышке тепла растечься по коже. Дым мягко заполняет лёгкие, почти мгновенно ослабляя напряжение в шее. Он делает еще одну глубокую затяжку, прикрывает глаза, расслабляет пальцы.       Так вот как выглядит жалость к себе…       Спустя пару минут он слышит за спиной скрип входной двери, но глаза продолжает держать закрытыми, оттягивая неизбежное.       Удивительно, но его отец не спрашивает, в порядке ли Джон. Раздается тихий выдох, прежде чем скамейка рядом с ним прогибается; костыль прислоняют к подлокотнику, продукты — устраивают в ногах.       — Мама бы не хотела, чтобы ты курил, — помолчав, мягко произносит Джек.       Джонни фыркает, делает ещё одну тягу, после чего выпускает сигарету изо рта:       — А ещё мама не хотела бы, чтобы ты водился с букмекерами, м?       На это отец искренне смеётся.       — Тётчер.       — Не «тётчер», а «туше», тупой ты баран, — Джонни и сам посмеивается, сжимая сигарету в зубах. — А «Тётчер» — это какой-то чувак с чёртова высокогорья.       — Это точно, — Джек фыркает и подаётся ближе, прислоняясь плечом к плечу сына.       Джонни позволяет странному мгновению душевного комфорта осесть на задней стенке горла вместе со следующей затяжкой. Выдох расплывается в воздухе серым облаком — цвет его настроения в нынешние дни.       Он ждёт разговора. Ждёт нотаций, замаскированных под сочувствие. Ждёт, что отец скажет, — пусть не так многословно, — каким сильным он его считает, как безумно они все им гордятся, несмотря на то, что он всего лишь сраная обуза. Что он больше, чем его инвалидность, потому что посмотрите, сколько у него блестящих медалек.       В блядских золотых B&H не хватит никотина, чтобы выжечь из груди горечь от всего этого дерьма.       Но вместо этого Джек просто сидит рядом с ним, позволяя сыну молча курить в тишине. И когда он, наконец, заговаривает, слова его оказываются… неожиданными.       — Не думаю, что когда-либо говорил тебе, как мы были напуганы. — Голос тихий, неуловимый, словно дым от сигареты Джона. — Мы с твоей мамой. После того, как получили тот звонок…       Горло снова угрожающе пережимает, и Джон сосредоточенно дышит в попытке ослабить узел, вгоняя в лёгкие пепел и дым.       — Само собой, это был не первый звонок, который мы получили за все эти годы. Просто… в тот раз всё было иначе, понимаешь? Как будто мы знали…       Джонни не нуждается в подробностях; он слышал от Прайса, как его сердце остановилось в том полевом госпитале. Дважды.       — А потом они доставили тебя домой, и мы с мамой приехали в Лондон, чтобы быть рядом. В те первые несколько недель врачи говорили, что ты можешь не проснуться. Это было…       Он чувствует, как отец колеблется, прижимаясь плечом к его боку; чувствует, как подрагивает жёсткая ткань его куртки.       — Ты был таким… маленьким.       Джон бы поглумился над формулировкой, звучавшей как камень в огород его гордости, но не может выдавить ни слова. Губы плотно смыкаются вокруг зажатого между ними фильтра.       Джек ёрзает на месте, комкает свои устроенные на коленях пухло-розовые пальцы, принимаясь выводить на ткани спортивок беспорядочные узоры.       — Напугал нас до смерти.       Джонни быстро моргает, не зная, должен ли он как-то на это реагировать. Но отец быстро берёт себя в руки, и его речь обретает прежнюю искренность.       — Да уж… Но ты попал в хорошие руки. Теперь-то мы это знаем. Все эти врачи заботились о тебе, вернули с того света. — Отец тихо шмыгает носом, кивает головой при воспоминании. — К тому же тот здоровяк не отходил от тебя ни на секунду.       Джонни резко поднимает голову. Сигарета выпадает из приоткрытого рта.       — Что?       Джек, кажется, не замечает ни того, как у сына перехватывает дыхание, ни того, насколько ошеломлённо звучит его голос.       — Ну да, тот страшный парень в маске. Твоя мама думала, он какой-то бандит или из этих, из готов. — Джонни едва не давится воздухом, но продолжает вслушиваться в каждое слово. — Был рядом каждый раз, когда мы с мамой приходили к тебе в те первые дни. Будто твой телохранитель, раз уж медсёстры разрешали ему всё время быть рядом.       Джонни не сомневается, что неверие огромными буквами читается на его изумлённом лице, но молчит. Только сжимает тлеющую сигарету пальцами, которые никак не перестают лихорадочно дрожать.       — Так что ты был под надёжной защитой, — продолжает Джек. — Это дало нам немного спокойствия, пока ты, наконец, не решил очнуться.       Воспоминания о первых днях после комы по-прежнему как в тумане. И Джонни снова и снова возвращался к мысли, какой из тех двух разговоров ударил по сердцу больнее: Капитан Прайс, сидящий у его больничной койки, и та горькая обречённость в его голосе, когда мужчина похлопал по здоровой ноге Джона, сказав, «Одиннадцать лет — это очень достойный срок, сынок», прежде чем передать незаполненные бланки об отставке — или тот пустой взгляд от Газа — ублюдок продолжал избегать смотреть Джону в глаза из-за этого ничем не оправданного чувства вины — и его отстранённые слова, отвечающие на вопрос, который Джон бы никогда не решился задать: «Гоуст подал заявление на перевод. Три дня назад отправился на тайную операцию».       Сродни ножевому, вот только реального ножа не было. Он не успел попрощаться.       Джонни стряхивает с себя оцепенение, когда отец обхватывает его за плечи, и его последнее признание — идеальное обрамление для завершения этого неожиданно нежного момента:       — Мы счастливы, что ты вернулся домой целым и невредимым, Джон-бой. — И в этих словах столько грёбаной искренности, на которую способен только Джек МакТавиш.       Джон чувствует, как глотку пережимает железной хваткой. Губы дрожат. Приходится скрыть эту дрожь за очередной тягой едва тлеющей сигареты.       Он достаточно тактичен, чтобы не заострять внимание ни на том, как отец торопливо вытирает глаза, ни на том, как Джек робко, неуклюже обхватывает ладонью его коротко бритый затылок, притягивая ближе; как быстро целует в макушку.       В конечном счёте их односторонний разговор по душам прерывается скрипом двери магазина и беглым прощанием Олли Бойда, при всей его бестактности.       — Вы в порядке, парни? Надеюсь, как-нибудь увидимся с вами в клубе, а?       Джек отвечает ему сухим «Конечно» и машет рукой, после чего крепче сжимает плечи сына в полуоборонительном порыве.       И когда он бурчит: «Как по мне, он чуток придурковатый, а?», Джонни не может удержаться от ответного смешка в знак согласия.       — Нисколько не помогал, когда все разгребали последствия наводнения, этот мерзавец. К тому же, я слыхал, что он чёртов фанат «Хибс». — Оскорбление в высшей степени. Джонни готов подтвердить.       Они медленно бредут обратно к машине; Джек осторожно придерживает сына, пока Джонни хромает на своих двоих, без костыля. Он устраивается на сидении и кивает в ответ на предложение отца заехать в аптеку за лекарствами и отправиться домой.       Дом; такое странное понятие. Он не уверен, что когда-либо придавал этому слову большое значение раньше, и, возможно, придётся подождать, прежде чем Джон сможет по-настоящему соотнести его с этим холодным, серым, убогим местом.       Но у него будет время.                     Когда они возвращаются домой, первым делом Джонни целует маму в щёку, благодарит её за ужин и съедает каждый кусочек. С мясом и картошкой не прогадаешь, думает он и приходит к выводу, что да, это всё ещё его любимое блюдо.       И когда он поднимается наверх, чтобы отдохнуть, лежа на своей старой кровати, в комнате своего детства, Джон пристально вглядывается в потолок, гадая, есть ли и у Саймона Райли любимые блюда. Любимая еда, любимый цвет, любимое время суток, любимое выражение лица — когда в уголках глаз собираются морщинки, морщится нос, — любимый смех.       Лишь бы не сгущённое молоко, думает Джонни, и на лице проступает грустная улыбка. Он переворачивается на живот.       Снова достаёт телефон, прекрасно понимая, что пролистывание этих сообщений — эпитафии в миниатюре — не сулит ничего хорошего, только чревато саморазрушением. И всё равно находит нужное имя, дату их последнего разговора: шестнадцатое июня. Почти четыре месяца назад, за день до их отправки в Украину.       Джонни подносит экран к самому лицу; дыхание туманной плёнкой оседает на поверхности — не настолько, чтобы он не смог прочитать текст.              Гоуст: Выезд в 0600, сержант.       Гоуст: Не опаздывай.       Гоуст: Снова.       Соуп: Есть, элти       Соуп: Нельзя запросить побудку? 😉       Гоуст: Отъебись, Джонни.       Соуп: Это значит нет??       Гоуст: 0500, если хочешь полный английский.       Соуп: лол, а кто готовит, элти? не собираюсь есть твои яйца после того последнего раза...x_x       Гоуст: Тогда сам себя буди, мудила.       Соуп: Да, хорошо, хорошо       Соуп: Тогда увидимся в 5       Гоуст: Тебе решать.       Соуп: Только ради тебя, элти       Соуп: ублюдок <3              Губы снова растягиваются в этой печальной недоулыбке, — если уж совсем честно, то теперь к недоулыбке норовит добавиться ещё и хмурый взгляд, — и Джонни прячет мобильник под подушку, всё так же затянутую в наволочку из комплекта со Скуби-Ду. Иисусе, пора бы уже избавиться от него…       Он понимает, как жалко всё это выглядит, особенно учитывая то, как предательски сжимает сердце, как сильно печёт под крепко зажмуренными веками. Он знает, почему до сих пор не вышел на связь. Трус, каких поискать. Впрочем, как и всегда. И всё же…       Па сказал, что он сидел рядом с ним целыми днями. Как страж.       И всё это время... он думал...       Рука Джонни, сжимающая телефон, дрожит. Он вжимается лбом в подушку и...       МакТавиш, просто… дыши.       Большой палец зависает над клавиатурой, мечется взад-вперёд, но ощущение застывает в грудной клетке, сковывая пальцы — от осознания того, что он не может уместить всё наболевшее в слова.       Как он может просто... послать приветствие, вбросить, как ни в чём ни бывало, непринуждённое «как дела» после четырёх месяцев полной тишины?       Просто игривое: хей, гоуст, как жизнь?       Или гневное: почему ты, чёрт возьми, ушёл вот так, бессердечный ты уёбок?       Или признание: неужели ты не знаешь, как сильно меня это ранило, ранит до сих пор, а? Как я должен дышать правильно, если ты не говоришь мне об этом?       Как? Спустя четыре месяца. Спустя годы. Как?       Как ему понять сам концепт дома, когда дом — это человек, призрак, смех, который он никогда больше не услышит?       Как ему выговорить эти слова, вытравленные в костях его сломанного позвоночника, на английском, шёпотом, всхлипами, на чёртовом польском, если придётся...       Как Джон может заставить его понять, когда всё, что он может сказать сам, это:       Я скучаю.              Я скучаю.              Я скучаю.