all that's said in the low light

      Пожалуй, главное, с чем в нынешние дни борется Джонни, — это отсутствие организованности. Подъём строго в 06:00, перед завтраком — краткий брифинг по миссиям, команды в наушнике, указывающие, что, когда и где он должен делать.       Без этих постоянных распоряжений он просто теряется, а собственная требовательность к себе отходит на второй план из-за непредсказуемого настроения и хронической боли.       Должно быть, именно по этой причине наибольшее удовлетворение он испытывает именно от сеансов физиотерапии, какими бы сложными те ни были.       — Давай, вот так, Тавви, придётся попотеть, приятель. — Джонни кряхтит от напряжения, пересиливая мучительную боль в ноге, лишь бы доказать Шелли Киркленд, что он не какой-нибудь стремающийся вызовов судьбы салага, чью жопу только что дёрнули с комфортабельного отдыха на диване. — Ну-ка посмотрим на симметричность шагов, вот так, бычок ты наш качающийся. — На тему последнего, пожалуй, ещё можно подискутировать.       Сегодня он на беговой дорожке: снова тренирует походку, но на этот раз без системы для разгрузки веса тела, и вашу ж мать — как же её сейчас не хватает.       — Не понимаю, о чём ты, Шелл, — сипит он в промежутках между прерывистыми вдохами. — Как по парку прогуливаюсь.       Женщина лишь покачивает головой, ухмыляется дерзкой реплике, но в следующую же секунду снова резко командует, инструктируя:       — Следи за равновесием, Тав. Дело в бёдрах, да?       Не трать в данный момент Джонни все силы на то, чтобы не завалиться — точно б закатил глаза.       Хоть он и был всегда малость фанатичным в отношении тренажёрки, Джон по глупости воспринимал как должное тот природный атлетизм, с которым ему посчастливилось родиться. Мощный верх, ноги, созданные для скорости. Теперь же, с его инвалидностью, остаётся только с помноженной на бесконечность горечью вспоминать, насколько проще всё было раньше.       Господи, кто бы мог подумать, что простая тренировка на беговой дорожке может быть такой безжалостной…       Дело даже не столько в ноге, сколько в проклятой спине: с каждым жалким шагом тело охватывало нестерпимым крутящим чувством, опаляющим нутро. Словно тиски вокруг грудины и поясницы. Неумолимое напоминание о том, как низко он пал.       Блядь… всё, чего он хочет, — просто побежать, чёрт побери…       — Эй, — предупреждает Шелли, наблюдая, как Джон на секунду убирает ладони с рукояток тренажёра, проверяя, насколько слаб в действительности. — Не испытывай судьбу, дружок. Не собираюсь отскребать твой зад с пола, если снова удумаешь завалиться. — Он знает, что это просто шутка. По большей части.       Лёгкий обмен колкостями помогает отвлечься — прямо как в старые добрые времена. Когда всё было проще. Что-то с едва уловимым флёром ностальгии, что побуждает его поднажать, приложить чуть больше усилий, хоть он и знает, что этот маленький эксперимент без вспомогательного устройства, с великой долей вероятности, обречён на провал.       Это было главной целью Джона, когда они уселись за стол и наметили план реабилитации: он сказал, что хочет снова иметь возможность ходить. Без посторонней помощи. И хоть оба физиотерапевта и восхищались его амбициями, — особенно если учитывать, что большинству их пациентов перевалило за семьдесят пять, — Джонни следовало трезво смотреть реальности в лицо: этого могло никогда не произойти.       Сегодняшний тест — попытка выполнить упражнения без поддержки — была его идеей, тренера же были склонны не торопить события. И это их работа, правда, и ему действительно стоило бы прислушиваться к их опыту.       Но этим утром по какой-то совершенно неведомой причине он чувствовал себя на редкость замотивированным.       — Полегче, сынок, — сбоку раздаётся голос второго физиотерапевта, Дилана Росса: мужчина стоит, скрестив руки, смотрит внимательно, пристально. Стоит Джону запнуться, — весь вес тела обрушивается на ногу, и конечность мгновенно отзывается пронзительной болью, — как он тут же подходит ближе, выключает аппарат, прижимает ладонь к его спине, останавливая. — Достаточно, МакТавиш. Не будем форсировать события, хорошо? Так можно только сильнее навредить.       Джонни не сдерживает стона, позволяя Шелли помочь ему снова вернуться на маты.       — Я знаю, как с этим справляться, — пытается возразить он, но в голосе явно сквозит усталость. Как и в том, что он просто опрокидывается на спину, готовый потерять сознание.       — Это ты так думаешь, Тав, — отвечает Шелли, отработанными движениями помогая мужчине размять мышцы после нагрузки. — Но теперь твоё тело изменилось, верно? Надо знать свои пределы, какими бы отстойными они ни были.       — Ага, давай, расскажи мне, — Джонни сдавленно пыхтит, пытаясь побороть напряжение. Господи, внутри всё как будто плавится, превращаясь в раскалённое месиво.       — Насколько сильная боль? — спрашивает Дилан, словно читая его мысли. — От одного до десяти.       Джонни пытается покачать головой, но тут Шелли так мучительно растягивает его подколенное сухожилие, что с губ невольно слетает:       — Блядь, тянет на все восемь.       Дилан опускается на коврик рядом с Джоном, плотно прижимает ладонь к его груди, пока Шелли заканчивает терзать Джоновы ноги.       — Где хуже всего? — спрашивает отрывисто. — Нога?       — Спина, — бурчит Джон, — Вечно долбаная спина.       — Понятно, сейчас взглянем. — Физиотерапевт переводит Джона в сидячее положение, приподнимая настолько, чтобы можно было начать прощупывать позвоночник.       — Ну-ка, раздевайся, красавчик, — поддразнивает Шелли, и совместными усилиями врачи избавляют Джона от футболки, после чего мужчина возвращается к осмотру спины.       Дилан, как выяснил Джонни, — бывший полевой медик. Ушёл в отставку после череды неудачных командировок, вынудивших пересмотреть выбор профессии. Спокойная манера держаться и умелое обращение с пациентами делали Росса крайне желанным и ценным участником этих сеансов, и даже в его грубоватой прямоте Джонни находил некое подобие утешения.       — Где? Здесь? — Мужчина в возрасте осторожно продавливает пальцами несколько участков спины, вырывая в ответ резкое шипение, стоит ему нащупать основной источник чужих страданий. — Что скажешь? Т10, Т11? — И принимается совещаться с Шелли, оба были знакомы с травмой Джона достаточно хорошо, чтобы знать: при падении позвоночник принял на себя нешуточный удар.       — Чувствуешь ли ты последнее время сильный дискомфорт, Джон? — уточняет женщина, и голос её звучит сдержаннее, профессиональнее, теперь, когда она не выступает в роли его сержанта по строевой подготовке.       Джонни пересиливает кривую усмешку.       — Не сильнее обычного.       Оба медика одаривают его недоверчивыми взглядами. Дилан продолжает ощупывать хребет, проминает пальцами чуть сильнее — достаточно, чтобы дыхание Джона сбилось, и он резко втянул воздух сквозь зубы.       — Уверен?       — Порядок, — с одышкой пыхтит Джонни. — В ногах по-прежнему какая-то слабость, покалывает немного. И ещё этот постоянный… не знаю, пояс? боли вокруг середины тела. Как бандаж, давящий в одно и то же, блин, место.       Дилан с Шелли за его спиной обмениваются репликами. Руки терапевта принимаются разминать кожу осторожными массирующими движениями.       — Возможно, опять сместилась задняя часть ребра, — вслух размышляет Шелли, и Джон хмурится, вспоминая свою историю болезни: в результате падения два ребра в области спины буквально раздробились на части, одно из них пронзило лёгкое, отчего Джон едва не двинул коней в том медэваке. А мог ведь и задохнуться. Счастье и невиданная удача, что в тот момент он был в глубокой отключке.       — Онемение в конечностях есть, МакТавиш? — спрашивает Дилан. Джонни неуверенно кивает. — Проблемы с контролем кишечника и мочевого пузыря?       Спасибо этой грубовато-прямолинейной манере задавать вопросы, помогает пересилить неловкость.       — Не, с этим порядок. — К счастью. Джонни до сих пор с ужасом вспоминает те первые недели после комы: одному богу известно, сколько трубок тогда торчало из его тела. Впрочем, на тот момент его прогнозы были значительно хуже. Господи, тогда речь шла о параличе…       — Нельзя исключать грыжу грудного диска, — с горечью говорит Дилан, осторожно укладывая Джона обратно в лежачее положение. — Если это так, я бы рекомендовал тебе пройти ещё пару-тройку обследований, сынок.       Вздохнув, Джонни откидывает голову на мат, но продолжает внимательно вслушиваться в слова физиотерапевта.       — Знаю, мы упоминали о возможных вариантах хирургического вмешательства. Возможно, стоит подумать о том, чтобы перебраться в Глазго, если есть такая возможность. У меня там есть один знакомый спинальный хирург, хороший специалист. Могу договориться о консультации.       — Ага, — бормочет Джон. Сеанс так или иначе близился к завершению, и настроение стремительно катилось вниз. — Я подумаю над этим.       — Помимо этого, я бы посоветовал избегать любых интенсивных нагрузок, хорошо? Можно приложить к спине ледяной компресс, и попробуй дома сделать растяжку, это немного снимет напряжение.       — Спасибо. — Джон позволяет им обоим помочь ему подняться на ноги. Костыли возвращаются на место, подсовываются ему под руки отточенными движениями.       — На следующей сессии затащим тебя в бассейн, Тавви, — Шелли игриво подмигивает. — Не забудь плавки. И передавай от меня привет Каро.       — Обязательно.       Джонни старательно не позволяет настроению окончательно испортиться, стоит ему покинуть медицинский центр. Немного утешает тот факт, что сегодня ему впервые удалось самостоятельно сесть за руль — впрочем, вернее будет сказать «ему впервые позволили это сделать». После того как он с маниакальным упорством принялся отстаивать собственную дееспособность, па наконец-то сдался и выдал ему ключи от Корсы. С одним условием: если Джон почувствует, что слишком утомился, то наберёт кого-то из родителей.       Он с трудом усаживается на водительское сидение, отправляет костыли на заднее и на минуту прислоняется лбом к рулю.       С тех пор как дома снова обосновалась одна конкретная особа, выкроить драгоценные минуты покоя наедине с собой удавалось крайне редко. Поэтому Джонни торчит на парковке сильно дольше нужного, уговаривая себя не курить втихаря.       Проверяет телефон на наличие каких-либо срочных сообщений от мамы: всего-то три, с напоминаем быть осторожней за рулём… и одно от Гэррика. Стоит Джону открыть последнее, — Газ прислал изображение, — как грудь наполняется тихим, искренним смехом.              Газ: Встретил Прайса в Теско              На фото — какой-то бренд кошачьего корма, и котяра на упаковке подозрительно смахивает на одного конкретного командира. Бараньи отбивные, всё такое.              Соуп: КЭПитальная схожесть              пишет он в чат, фыркая над глупостью шутки.              Соуп: Я б даже сказал, за-мур-чательная              Боже, как же это тупо — Джон закатывает глаза на собственный каламбур и удивлённо приподнимает брови, когда видит, как Газ уже строчит в ответ.              Газ: Ауч              Справедливо.              Газ: Это даже хуже, чем версия Гоуста              Хватка пальцев на телефоне ослабевает, и мобильник валится ему на колени.       Ох.       Кажется, он и сам не понимает почему, но слова эти словно... потрошат наживую, прямо там, в водительском кресле. Пробивают центр грудины, тянут, и тянут, и тянут, как не тянет боль разъёбанных нервов.       Ох.       Каким-то образом Джонни удается отписаться приемлемым по смыслу текстом, что-то о том, что лейтенанту нужно подтянуть свои сомнительные таланты, но к этому времени руки уже колотит мелкой дрожью.       В конце концов, он всё-таки закуривает. Сидит в машине ещё тридцать девять минут. Медленно собирает свои потроха обратно.       Потом он едет домой.                     — Как прошла терапия, милый? — спрашивает мама, когда он возвращается домой, и, честно говоря, Джонни уже ни черта не помнит.       — Нормально.       Он с трудом ковыляет вверх по лестнице, намереваясь забаррикадироваться в душе и проторчать там до конца полудня, но планам не суждено сбыться. На пути препятствие.       Джонни даже не пытается изобразить вежливость — просто колотит кулаком по двери ванной.       — Эй, Ру! Мне надо в душ.       И суток не прошло, как младшую из семейства МакТавишей бросили, пинком под зад вышвырнули на улицу, а поглядите-ка, уже успела по новой занять титул самого бесячего члена семьи. И Джонни сыт этим по горло. И даже больше.       Он снова стучит в дверь, на этот раз громче.       — Отвали, Джонни, я собираюсь, господи!       — Да ты и так знаешь, что тебе на сборы нужен целый, блин, час, говнючка. — Не дожидаясь ответа, он дёргает ручку на себя и вламывается внутрь.       — Эй, какого хера?... — Рут взвизгивает, дёргается, отчего рука её прочерчивает по щеке чёрную полосу, смазывая мейк.       — Мне нужно в душ, — снова повторяет Джон, пытаясь протиснуться мимо неё на костылях. — Подводка твоя, кстати, полный шлак.       Уж он-то знает, регулярно таскал её ещё в старших классах. Ох уж эти славные времена экспериментов… Но, чёрт побери, смотрелась она на нём отменно.       — Джонни, какого хера? — снова шипит Рут, толкает брата в плечо, но сил в ней с гулькин нос. Он не двигается с места.       — Почему нельзя собраться в своей комнате? — усмехается он в ответ, уже потянувшись к крану за шторкой, чтобы вода начала прогреваться.       — Потому что, — заявляет Рут, намеренно растягивая слова до невозможности, — Там ужасное освещение, и в нём я похожа на мелкого мерзкого мопса.       — Ага, а всё потому, что ты реально похожа на мелкого мерзкого мопса, Ру. — Сестра пытается шлёпнуть его по руке, но даже на костылях Джонни с лёгкостью уклоняется от замаха. Не теряя времени, стягивает футболку через голову, пока Рут продолжает недовольно голосить:       — Фу, Джонни, какая мерзость, я не хочу видеть тебя голым! Чёртов урод. — И с этими словами она вылетает из ванной, оставляя за собой полное отвращения фырканье и стойкий шлейф лака для волос.       Джонни изо всех сил старается насладиться душем, но процесс редко выдаётся таким расслабляющим, каким ему полагалось бы быть. И дело не только в появлении Рут.       Когда Джон только вернулся домой, специально для него в уборной установили опорный поручень, и каждый раз попытка нормально помыться отчасти превращалась в цирковой номер — именно поэтому он обычно предпочитал отмокать, лёжа в ванне. Сегодня же тело сковывает напряжением как-то по-особому свирепо, отчего намыливаться выходит только одной рукой, пока другая изо всех сил цепляется за перекладину.       Рефлексия о собственном физическом состоянии — занятие не из любимых. В большинстве своём душ оканчивался для мужчины почти шоковым состоянием: каждый раз Джон подвисал, точно контуженный, вынужденный наблюдать за изменениями в своей внешности с пустой отрешённостью. Пусть он никогда не был крупным парнем, но бессменно гордился тем, что поддерживал изрядный объём мышечной массы. Теперь же тело его значительно усохло. Определённо поубавилось в талии. Ноги похудели, стали жилистее. К счастью, ему таки удалось набрать немного мяса в верхнюю часть туловища — всегда была его сильной стороной, но Джон никак не мог отделаться от мысли, что теперешний он — лишь жалкое подобие себя прежнего.       В мысли этой есть и смущение, и изрядная доля стыда.       Он даже не знает, почему его это волнует. Всё равно здесь нет никого, кто мог бы увидеть его таким. Больше нет.       Джонни проводит остаток времени в душе, наблюдая за тем, как вода копится и исчезает в отверстии слива.                     Позже тем же днём мама приглашает Мидж МакДаффи на какой-то рукодельнический междусобойчик, подтягивается и Кэролайн. Джонни тоже припахивают к действу — заманивают в столовую, усаживают за стол, и, спустя время, он приходит к неутешительным выводам: невинное хобби по плетению корзин больше смахивает на отмазку, лишь бы дамы могли посплетничать.       — Она не в себе, походу, — заявляет Каро, и надо быть совершенно тупым или Аланом Тёрком, чтобы не понимать, о ком речь. — Я к тому, что, господи… она реально думает, что может и дальше вести себя как мелкая эгоистка? Чёрт возьми, ей почти двадцать шесть.       Мама её не одёргивает, только глухо кудахчет низким смехом, пока тянется за очередной цветной полоской.       — Джонни, детка, можешь подать вон те ножницы?       — Для чего они вообще? — бубнит он под нос, с долей презрения разглядывая результаты своих стараний.       Похоже, ни у кого нет ответа на этот вопрос.       — И ведь не то чтобы у неё ничего не получалось, скажи? — продолжает Каро. — В этом-то и вся проблема.       — Точно, — соглашается Мидж, высунув язык, вплетая прутик в основание своей куда более эффектной корзинки.       — В смысле — зачем вообще было тратить столько бабок на обучающие курсы? У неё хорошее образование и всё такое, я просто не понимаю, почему она считает, что может продолжать вести себя, как ребёнок… Ай, Джонни, ну не так же, ты её испортишь. — Сестра выхватывает жалкое подобие корзинки у него из рук и принимается исправлять ошибки, по сути просто вынуждая его начать все сначала.       — Ты не можешь быть хорош во всём, красавчик, — посмеивается Мидж, глядя на то, как Джонни раздражённо выдыхает и, оттолкнув от себя вещицу, опирается на локти.       Женщины продолжают увлечённо щебетать, и Джонни пользуется передышкой, укладывает руки на твёрдую деревянную столешницу, утыкается лбом в скрещенные предплечья. Разум отправляется блуждать по опасной территории: рутинный распорядок дня, организованность, утренние брифинги, дерьмовые шутки…       Он не сразу понимает, что часть сплетен перекинулась на обсуждение его собственной персоны, как бы барышни ни старались держать себя в руках.       — Опять не разговаривал несколько дней, — шепчет мама, судя по всему, решив, что он спит. — Я… я немного волнуюсь.       — Да уж, — подхватывает Мидж, — Бедное дитя, ему бы почаще выбираться из дома. Ты уже договаривалась с Элис о встрече?       — Нет, он чувствовал себя… ну… ты знаешь, каким он может быть.       — Вы же в курсе, что я вас слышу? — бормочет Джонни в рукав толстовки.       В ответ мама шумно выдыхает, а Кэролайн легонько подталкивает его в плечо. Едва ли жест претендовал на роль извинения за разговорчики за спиной.       — Тебе нужно чаще выходить в люди, Джон, — подбадривает его сестра, теребя в пальцах кусок плетёной проволоки, который так и норовит сунуть ему прямо в ухо.       Джон с ворчанием поднимает голову, распрямляясь.       — Я же сказал, что помогу миссис Клайн, верно? Ну так иди и позвони ей, мам.       Элейн поджимает губы, но кивает.       — Думаю, это правильно, что ты решил помочь ей с письмами, Джон.       — Что, симпатяга, не навеселился в нашем дамском обществе, а? Собираешься искать ещё больше бабулек для приятного времяпровождения? — дразнит его Мидж, и Джонни фыркает, покачивая головой.       — Знаешь, она дело говорит, — заявляет мама. — Тебе правда стоило бы пообщаться с кем-то из молодёжи, Джон. Я беспокоюсь, что наше общество плохо на тебе сказывается, дорогой.       Господи, теперь он и сам начинает беспокоиться, что мать права…       — Между прочим, я пыталась тебе предложить выползти, — говорит Кэролайн и снова ведёт долбаным прутиком ему по голове, каналья. — Почему бы тебе не сходить выпить с нами, Джонни? Пара ребят из нашего офиса как раз на этих выходных собираются в паб, ты мог бы присоединиться.       — Вот, отличная идея, — подхватывает его мать с чрезмерным энтузиазмом.       Джон потирает рукой лоб, мысленно прикидывая, почему всё это звучит как чертовски плохая затея. Сестра вроде как работает секретарём в какой-то юридической конторе, и, божечки, это уже не тянет на компанию, с которой захотелось бы потусоваться и познакомиться поближе.       — Даже не знаю…       — Давай, дружок, — принимается уламывать его Каро. — Я ведь говорила, что у нас новенький в штате, да? Так вот, Рой обещал пойти с нами, и я уверена, вы двое отлично поладите.       Джонни косит на неё настороженный взгляд, пытаясь определить, есть ли… что-то в этом её тоне. Кэролайн в ответ лишь улыбается. Подозрительно.       — Иди, детка, — практически отдаёт приказ мама. — Тебе будет полезно.       Что ж… Он ведь в самом деле только что страдал по отсутствию организованности в жизни, так? Игнорирование прямой команды кажется нелогичным. Джон качает головой, бурчит:       — Ладно, хорошо.       И снова опускает голову на сложенные руки, пока женщины заканчивают свои поделки. Ждёт, пока они переключатся на другую, не менее пикантную тему для обсуждения, прежде чем с головой погрузиться в унылую, лишённую эмоций вязкую дымку, сон наяву, разве что без картинок, сюжета и главного героя. Лишь бесцветная, стерильная изнанка его головы.                     На следующий день он едет к Элис Клайн.       Мама снарядила его тёплым пальто и свежеизготовленной корзинкой собственного производства, полной картофельных лепёшек и песочного печенья. Видимо, собирались они всё-таки не только ради сплетен…       Хоть он и принял это решение самостоятельно, сам приехал и прочее, всё равно Джон стоит на пороге чужого дома и чувствует себя полным придурком, когда стучит в дверь бедной женщины, задаваясь вопросом, зачем вообще подписался на это в первую очередь.       — Ах, Джон, заходи, ты наверняка замёрз, — говорит миссис Клайн, открывая дверь и приглашая его зайти, пока Джон, шаркая костылями, ковыляет внутрь. — Давай-ка я возьму вот это.       Он позволяет женщине снять с его руки подарок, поясняя:       — Мама хотела вам передать. Вчера делали корзинки. — Элис с любопытством приподнимает бровь. — Ага, эту она сама сделала. — уточняет он. — Моя вышла дерьмовой.       Женщина тихонько посмеивается, и от этого звука становится чуточку легче. Господи, он только пришёл, а уже ведёт себя как кретин.       Джон заходит в дом, позволяя женщине помочь стянуть с себя пальто, и следует за ней в гостиную.       — Ну, вот и он. Я называю его «каталог», — миссис Клайн указывает на пухлую стопку бумаг, соединённых в брошюру. — В ней все имена и адреса. О! Я подготовила небольшой образец, но ты можешь не стесняться и смело менять формулировку, если сочтёшь нужным. Пожалуйста, присаживайся.       Джон с ощутимой неловкостью отлипает от костылей, и женщина подходит ближе, намереваясь помочь, но будто не зная, куда их деть.       — Простите, боюсь, я иду в комплекте с аксессуарами, — пытается пошутить он, потирая голову, пока Элис пристраивает костыли рядом с книжным шкафом.       — Ох, не беспокойся, дорогой, — заверяет она, окидывая его быстрым взглядом, чтобы убедиться, что ему удобно. — Я рада, что ты выглядишь таким здоровым, Джон. Когда мы услышали о том, что с тобой произошло, все страшно переживали. Но мы с девчонками из церкви включили тебя в молитвенную цепочку, так что приятно знать, что у тебя всё хорошо.       Он не знает, как ответить на это, и останавливается на осторожном:       — О, спасибо.       Кажется, Элис на какое-то мгновение подвисает, вертит корзинку в руках, затем ставит её на стол рядом с ним и хлопает в ладоши.       — Точно. Что ж, ты как раз можешь пока глянуть, что к чему, а я пойду приготовлю чай.       Джонни кивает, поворачивается, чтобы рассмотреть подготовленный образец благодарственного письма, и не видит ни единого слова.       Он старается не обращать внимания на болезненную неловкость всей этой ситуации, что оказывается непросто, когда его блуждающий взгляд натыкается на несколько фотографий в рамках: с них на Джона смотрел сын женщины, недавно ушедший из жизни, — и с ужасом понимает, какая тишина стоит в доме.       Джон не знает точно, что случилось с мистером Клайном, — вроде что-то, связанное с продолжительной болезнью, — и, по всей видимости, у них был единственный сын, так как на всех снимках изображен только он, вместе с маленьким жизнерадостным мальчуганом того же возраста, что и Джесси. Вдову, Кристи, кажется, запечатлевали не столь тщательно, но на глаза попадается снимок — должно быть, с их свадьбы. Тревор на ней выглядит совершенно счастливым.       Горло неприятно стягивает сложным чувством, и вряд ли чай Элис сможет хоть как-то его ослабить.       — Как ты его пьёшь, дорогой? — с кухни доносится голос женщины, и Джон торопливо бубнит:       — Просто с молоком.       Она ставит чашку на стол близ его локтя, и Джон, несмотря на охватившее его волнение, расплывается в улыбке.       — Знаете, в это сложно поверить, но у меня есть приятель, который пьёт чай с шестью кусками сахара.       — Господи, ну это уже чересчур, — замечает Элис, дуя на свою кружку. — Бедный мальчик, наверное, ползарплаты у дантиста оставляет.       Джонни посмеивается, тянется за печеньем, заботливо приготовленным его матерью, и старается не думать о кривых, чуть заострённых клыках, проглядывающих сквозь рассечённые ножом губы.       — Пожалуй, вы правы.       — Ну, что скажешь? — Элис кивает на образец письма. — Как думаешь, сможешь написать его для сотни получателей? Не сильно лучше, чем переписывать таблицу умножения, м?       — Да не, порядок, — настаивает Джон, просмотрев письмо и сочтя его приемлемым. — Если нужны конверты, могу и их сделать.       — О, Джон, ты просто дар свыше, — добродушно поддразнивает Элис. — Если б я сама их заполняла, можно было бы сразу и с Пасхой поздравления писать.       — Думаю, я справлюсь, — говорит он, отхлебнув чаю, и берёт первую чистую открытку.       — Ты… — Миссис Клайн медлит, застывает возле дивана слева от него. — Ты не будешь против, если я посижу с тобой, Джон? Просто… В последнее время у меня не так уж много гостей.       От этого грудь прошибает волной крупной дрожи, и неприкрытая скорбь женщины окатывает его, словно волнами. Он распрямляется, поднимает голову, отвечая: «Конечно, мэм», и чуть ёрзает на стуле, всеми силами стараясь не показывать, как сильно эти слова задели его за живое.       В горле словно засел крюк — но он заставляет себя говорить, заводит светскую беседу ни о чём, откусывает мамино песочное печенье, чувствуя, как с каждым отправленным в рот ломтиком здравый рассудок покидает его. И всё равно продолжает, переключаясь на заполнение открыток.       — Знаете, моим любимым предметом в школе был английский, — замечает он, выводя ручкой аккуратные предложения.       Элис тихо хмыкает с улыбкой:       — Я бы подумала, что физкультура.       — Ага, всегда любил писать рассказы, всё такое. Правда, получалось не очень. На самом деле, как-то раз учитель звонил моим родителям, а всё из-за какого-то дурацкого сочинения, где я написал, что весь преподавательский состав — инопланетяне. Заставил их всерьез поволноваться за моё психическое здоровье...       Он ухмыляется сам себе, заканчивая с ещё одной открыткой и запечатывая ту в конверт, пробегается глазами по адресу из каталога. Мистер Ричард Кэссиди, благодарим вас за ваш вклад.       — Тебе бы стоило вернуться к этому, Джон, — произносит Элис, и когда он оборачивается, чтобы взглянуть на неё, оказывается, что женщина вяжет, устроившись на диване поблизости. — Писательство всегда полезно для души, каким бы дерьмовым оно ни было.        Джон посмеивается, с отработанной тщательностью вырисовывает буквы на следующей открытке.       — Верно подмечено, мэм.       — И у тебя действительно прекрасный почерк. — Женщина смотрит на стопку его завершённых работ. — Некому писать любовные письма, да?       Он едва не дёргается, к счастью, подавляя свою реакцию — ещё чуть-чуть, и ручка бы соскользнула, прочертив по бумаге основательную полосу.       Но миссис Клайн, должно быть, что-то замечает в его поведении, в том, как он краснеет, не в силах скрыть румянец, потому что продолжает подначивать:       — Значит, всё-таки есть кое-кто особенный.       И в то же мгновение —       Голову Джона ведёт чёртовым колесом, закручивает по спирали, перед глазами невольно вспыхивают и проносятся осколки воспоминаний, словно намереваясь пытать его всеми этими невысказанными чувствами…       Полуночные разговоры, что никогда не смогут пережить восход солнца, шёпот, скользящий по коже лопаток, что никогда не сможет пробиться сквозь скрытую под ними клетку рёбер, ложь и правда, и собственное имя на этих идеальных губах, никогда не звучащее одинаково, украденное между сбитыми вздохами на потрёпанном, горячо любимом коричневом кожаном диване...       Саймон Райли никогда не прощается, нет. И никогда не говорит «я люблю тебя».       Джонни научился не ждать.       Он прочищает горло и выдавливает, неожиданно даже для самого себя:       — Боюсь, любовные письма не по моей части. — И, заметив любопытный взгляд Элис, добавляет, — Думаю, ему вполне хватает слащавости от шести кубиков.       Если реакция и есть, то она едва заметна: миссис Клайн лишь улыбается ему с грустью.       Но для Джонни это признание — погребальный гимн, обнажающий ту часть души, что притворяется, словно его сердце не разбито вдребезги, бьющий контрольным прицельно в голову за все её дурные мысли-страдания.       Всё, что ему удаётся, лишь бы не рухнуть на пол гостиной бедной женщины, — послать в ответ горькую улыбку, и Джон возвращается к открыткам, успевая заполнить ещё двенадцать, прежде чем дрожь в руках не начинает угрожать читаемости текста.       Он останавливается, рассеянно проводит ладонью вверх-вниз по волосам — отголоску прежней причёски.       Откладывает ручку на бумагу. Благодарим Вас за Ваш щедрый вклад...       Глаза начинает печь, давит за носовыми пазухами. Община очень признательна Вам за всё, что Вы сделали для поддержки этого города…       Он не плачет. Мы с нетерпением ждём, когда сможем снова открыть это учреждение...       Прутья клетки сжимаются, давят на череп, кости взвывают под натиском, но он не плачет. Мы очень ценим это.       Джонни с усилием заставляет рот открыться, выдать какой-то пустопорожний комментарий, пока руки его запечатывают очередной конверт.       — О, Мэри Хиггинс. Кажется, она была моей учительницей по музыке, когда я ещё воображал, что стану тромбонистом.       Миссис Клайн не двигается, сидит на диване, позабыв о вязании. И Джон знает, что женщина внимательно наблюдает за ним, смотрит так же пронзительно и осуждающе, как смотрят со стен фотографии её ушедшего сына, пронизывая комнату извечной скорбью.       Но он притворяется. Ради неё.       — Хех, ещё одно знакомое имя. Обязательно вручу письмо мистеру и миссис МакТавиш лично, хорошо?       Горло дерёт, но он всегда был хорошим лжецом.       — О, Джереми МакГоуэн, это не тот парень, который пытался научить своего пса петь рождественские гимны?       — Тебе не обязательно устраивать для меня шоу, Джон, — тихо произносит Элис, раскусив его притворство, как он и предполагал. — Я знаю, что тебе больно, сынок.       И именно от этих слов захлёстывает особо жгучим стыдом, потому что только посмотрите на него: балансирует на грани эмоционального срыва в доме женщины, глубоко погрязшей в жизненной трагедии. Муж и сын погибли, невестка неминуемо отдаляется и скоро станет совсем чужой, попутно забрав с собой единственного внука.       Потому что, в самом деле — что потерял Джон, в сравнении с ней? Всего лишь своё тело, свою профессию, свою преданность человеку, не пожелавшему подождать ещё три дня, чтобы увидеть, как он приходит в себя.       О чём ему плакать?       — Если вы не против, мэм, — произносит совсем тихо, на грани слышимости, — Мне бы просто хотелось с кем-то поговорить.       И признание это ранит сильно глубже, чем предыдущее, но это первые искренние слова, произнесённые им за весь день.       Поэтому Элис робко кивает, возвращаясь к вязанию, а Джон возвращается к своим письмам, и они беседуют, обмениваясь репликами о простых, ничего не значащих вещах: погоде, новостях, крайнем футбольном матче. Джонни делится историей о своей жалкой попытке сплести корзинку, а она в ответ признаётся, что вчера спалила ростбиф, но всё равно съела его. Он рассказывает о своих племяшках и племяннике, она — о внуке, Николасе. Оба несколько минут увлечённо обсуждают незабвенную розовую шубку Рут. Разговор течёт легко и беззаботно, и пускай всё это лишь притворство.       И когда Джонни заканчивает со всеми ста пятью открытками, он чувствует себя легче. Словно он выполнил свой долг, и речь не только о письмах.       — Ты очень помог мне, Джон, — говорит Элис, и несложно понять, что имеется в виду нечто большее, чем просто буквы. — Не знаю, как тебя отблагодарить.       Настаивать на том, что это пустяки — слишком глупо, мелочно, поэтому Джон просто принимает робкие объятия, позволяя женщине склониться и обхватить его за плечи, и молчит, когда та прижимается слишком долго, с отчаянной нежностью, нужной ей больше, чем ему самому.       И он не произносит ни слова, пока она шепчет нерастраченную молитву в изгиб его шеи.       — Фад до ре гун роб ту слан… — Джонни обнимает её в ответ, старательно не замечая нарастающую дрожь в чужом голосе. — Мо ран ла ихун дитч ис сих...       Он позволяет ей плакать. Он поглаживает её по плечу.       Он ничего не говорит о том, что Бога не было и нет ни в одном из его начинаний.       Потому что если бы Богу было не насрать, то Тревор Клайн бы выжил в той автокатастрофе, а Джонни бы размозжил череп о бетонную плиту в Украине.       Когда женщина отстраняется, Джон лишь бросает на неё знающий взгляд, но не улыбается, только кивает в знак признательности.       Вытерев глаза рукавом, Элис подхватывает его костыли и, пока он запихивает благодарственное письмо родителям в карман пальто, протягивает ему ещё одну открытку. Незаполненную.       — Оставь себе, — говорит она, пряча следом в чужой карман. — Твоему другу будет приятно получить от тебя весточку. — И, заметив его непонимающий взгляд, добавляет, подмигнув: — Мистеру «Шесть кусочков сахара».       Джонни открывает и закрывает рот с десяток раз, но останавливается на исчерпывающем «Спасибо», и этим всё сказано.              И позже, ночью, он лежит в своей постели, размышляя о том, что вписать в пустоту белой карточки, чтобы запечатлеть своё признание на бумаге. Какие слова нужны, чтобы достучаться до мужчины, в котором больше от призрака, нежели от человека?       Потому что, в самом деле, кем они приходились друг другу?       Что в конечном счёте значили все те произнесённые шёпотом слова?       Он думает о них сейчас: разговорах, которых никогда не было, слишком хрупких, чтобы выжить в дневном свете, разделённых лишь с тенями, но… что-то они всё же да значили.       По крайней мере, для него.       Это могло бы быть посреди какой-то покинутой всеми богами, промёрзшей тундры — жались друг к другу спустя всего десять минут отчаянного притворства, будто никто из них не промёрз до костей, когда Джонни впервые осмелился озвучить свой самый большой страх.       — Клетка, — сказал он, привалившись к крепкому плечу. — Наверное, самое страшное из всего, на что хватает воображения. Застрять в дыре, из которой нет выхода, и оставаться в темноте так долго, что забываешь, каково это — чувствовать, что живёшь.       Гоуст тогда не произнёс ни слова — даже когда Джонни прошептал, словно мольбу:       — Если они схватят меня, застрелите меня, сэр.       Только молча кивнул.       Это могло бы быть уже после Лас-Альмаса — сидели вдвоём посреди тёмной, заброшенной комнаты, и пятна крови по-прежнему отпечатывались красным на рукаве Джонни, когда Саймон раскрыл свой собственный.       — Не проебись снова, сержант, — проворчал он, латая огнестрел в плече человека напротив, и больше не сказал ничего.       И Джону потребовались месяцы, чтобы понять истинный смысл этих слов; лишь после того, как Саймон прижал его к груди, — Джонни тогда едва не отъехал от взрыва гранаты, — задыхался ему в ключицы, ловил воздух ртом прерывисто, отчаянно, не желая отнимать пальцев от чужого заполошного пульса, но всё равно не произнося вслух:       Я не могу тебя потерять.       Это должно было произойти в Аль-Мазре — когда впервые заговорили о смерти как собирательном понятии. Шла четвёртая их неделя на очередной дерьмовой миссии, и Саймона мучили пустынные язвы — оба лежали в той хлипкой, продуваемой всеми ветрами палатке днями, и лишь с наступлением ночной прохлады приходило то, что можно было бы назвать облегчением.       Джонни был первым, кто поднял тему.       — Ты когда-нибудь задумывался о том, что скажешь?       — Тебе стоит конкретизировать, МакТавиш.       — Ну, знаешь, такое охереть какое ироничное заявление, которое скажешь, и оно решит твою судьбу. Как метафора смерти, понял? В духе «Всё, на следующей неделе дембельнусь, пора на покой», или «Меня дома девчонка ждёт, как вернусь — женюсь, и чтоб до гробовой доски». Что-то эдакое.       На что Саймон, само собой, закатил глаза: маски не было — язвочки к тому времени успели перекинуться на щёки, болезненные и зудящие, но для глаз Джонни открывавшиеся виды были самое то.       — Я о такой херне не думаю, — пробурчал мужчина, приглашающе откинув руку в сторону.       И Джонни подкатился ближе, устраиваясь на литом плече с осторожностью, помня о собственных нарывах, но с благодарностью принимая теплоту чужого прикосновения к коже спины.       — Ага, потому, что ты суеверный, да?       Сухое фырканье пощекотало загривок — собственнический выдох.       — Никогда не задумывался, что этот разговор может стать твоими теми самыми словами, м? Джонни МакТавиш, искушающий судьбу, разевая свой блядский рот…       — Лучше надейся, что ты не прав, элти. Потому что тогда я утащу тебя с собой.       Низкий рокот в основание шеи, касание, словно изогнутые в улыбке губы прослеживают линию позвонков.       — Меня устраивает.       И Джонни мог бы сказать ещё что-то — что-то, что разрушило бы чары или наоборот, навлекло проклятие, но всё это не имело бы значения.       Потому что все эти слова растворились бы с первыми лучами рассвета, становясь не больше чем полузабытым сном…       Он не так наивен, чтобы думать, надеяться, что это — причина, по которой Саймон никогда не прощается, или что причина в той самой, другой вещи. Что всё это — лишь защитный механизм, некая потайная часть его естества, отказывающаяся рискнуть и поверить, что слова эти могут оказаться правдой.       Потому что это должно было произойти в карауле, после Лас-Альмаса, лёжа в Аль-Мазре, или на потрёпанном кожаном диване в лондонской квартире — но Джонни тоже так и не произнёс те самые три слова.       И он по-прежнему не знает, как это сделать — залипает взглядом в пустую изнанку благодарственной открытки, не находя в себе храбрости сказать, что в действительности чувствует.       Потому что «я люблю тебя» звучит как дешёвка, правда. Честно.       К тому же, Саймон Райли всё равно не смог бы понять, что делать с подобным заявлением.       Поэтому Джонни склоняется над столом посреди ночи, в их священное время, и принимается старательно выводить аккуратным, красивым почерком:       -- 250 г размягчённого сливочного масла (шотландское масло Brodie's, а не то дерьмо из Асды)       -- 350 г обычной муки (если возьмёшь миндальную, моя бабуля будет преследовать тебя во снах)       -- 100 г + 1 ст. л. сахара (дополнительная ст. л. не для облизывания, имей в виду)       Он медленно, слово за словом, переносит на бумагу бабулин заветный рецепт песочного печенья, запечатывает в конверт с адресом, намертво засевшим в памяти ещё после первой их совместной миссии. Размышляет о том, как завтра его отправит. Внутри зудит, жужжит под кожей нервным гулом, и гул этот не имеет ничего общего с разглашением семейных тайн — скорее, ещё один повод, чтобы не уснуть сегодня ночью.       Да, это не любовное письмо, думает Джон, но надеется, что вполне за него сойдёт.                     Наступает суббота, и Джонни хмуро пялится на своё отражение в зеркале: на внешность можно забить, списав в ранг «безнадёжно потеряно» следом за собственной самооценкой.       Болезненно бледный, с усталым, потухшим взглядом — портрет мужчины, давно минувшего свой расцвет.       В конечном итоге, он отговаривает себя от бритья, аргументируя выбор тем, что щетина помогает скрыть его измождённость, а вот с угрюмым выражением лица ничего не поделаешь.       — Во что ты влип, приятель? — бурчит он, застёгивая последнюю пуговицу на свежевыглаженной рубашке и борясь с желанием утопить голову в раковине.       Резкий стук прерывает акт Джонова самоуничижения — точь-в-точь повторение вчерашнего сценария.       — Джонни, какого хера, мне нужно в туалет! — ноет из-за двери Рут, как всегда, в своём репертуаре.       — Я собираюсь, — язвительно бросает в ответ Джон и морщится, когда та снова колотит в дверь.       — Да у тебя даже волос нет, говнюк. И с рожей твоей убогой тоже ничего не сделаешь. — Справедливая ответка на его прошлые оскорбления.       Хотя, вопреки её утверждениям, волосы Джонни уже прилично отросли, прибавив почти до сантиметра, так что он с гримасой крайнего недовольства проходится по ним пятернёй и выходит из ванной, лишь бы несносная баба, наконец, успокоилась и оставила его в покое       — Урод хренов, — шипит сестра.       — Курва, — парирует он, протискиваясь мимо девушки, и бредёт вниз по лестнице.       Оценка его матери в разы менее оскорбительна.       — Джон, детка, ну разве ты не загляденье? — Как будто не она подобрала для него рубашку, приговаривая, что тёмно-синий идеально оттеняет цвет его глаз. — Но, может, всё-таки стоило поднапрячься и побриться, дорогой? — Вот это уже больше похоже на правду.       Джон отмахивается от её попыток провести рукой по щетине, с нажимом заявляя:       — Нет уж, лучше буду как чучело, чтоб отгонять всяких дружков Каро. — Если бы он действительно хотел подвергнуться остракизму, то стоило стащить у Рут подводку и дополнить образ эффектным макияжем глаз. О да. Вот тогда б все точно на очко подсели.       Мама, похоже, принимает заявление близко к сердцу, и с чувством шлёпает сына по руке.       — Джон Лэйт МакТавиш, я не воспитывала негодяя.       — Да, мам, буду хорошо себя вести.       Каро успевает подъехать прежде, чем их недоперепалка успевает набрать обороты, и Джон устраивается на пассажирском сиденье, недовольно ворча себе под нос, пока сестра везёт их в местный паб.       — Ах, не кисни, вроде взрослый дядя, а ведёшь себя, как большой пупс, — фыркает Кэролайн, но всё же нежно треплет брата по подпрыгивающей, нервно отбивающей ритм ноге. — Если захочешь уйти домой пораньше, просто так и скажи, идёт?       Джонни кивает. Когда они подъезжают, он с неохотой вылезает из тачки, опирается на единственный костыль — решил таки рискнуть — и, понуро опустив голову, следует за сестрой ко входу.       Он никогда не был застенчивым парнем, особенно в молодости; бог свидетель, юный Джонни мог трещать без умолку. Но в последние годы — ну ладно, месяцы, будем честны — одна только мысль о предстоящей социализации едва не ввергала мужчину в чистейший ужас. Одно дело — провести пару часов в компании миссис Клайн, но затусить в пабе, полном напыщенных особ за тридцать, уже не кажется перспективой столь же привлекательной.       — Ои, Каро! — окликает кто-то, и их обоих втягивает в водоворот бесед. Джон только и успевает, что отвешивать небрежные кивки в ответ на очередное озвученное имя очередного коллеги его сестры.       — Знакомьтесь все, это мой брат Джон, — Кэролайн ласково похлопывает его по предплечью и осторожно подталкивает локтем; руку мужчины, вцепившуюся в единственный костыль, уже изрядно потряхивало. — Ты же помнишь Эйнсли? — Она указывает на какую-то неприметную дамочку, которую Джон видит впервые в жизни. — Дэйзи и Бэбс, да? Те, что у крана, машут нам — это Билл и Каллум. О, а это Рой Линч. — Каро улыбается чуть шире, представляя молодого человека, разместившегося на барном стуле за стойкой, и тот вежливо кивает в ответ. — Помнишь, я рассказывала, что мы переманили его из другой фирмы? И как он нам здорово помог.       Без лишних слов Каро едва ли не спихивает Джонни на сиденье по соседству с парнем.       — Приятно познакомиться, Джон, — произносит мужчина, и этого достаточно, чтобы Джон понял три вещи: во-первых, в словах его едва слышный ирландский говор; во-вторых, у него на джемпере пятно от кетчупа; и в-третьих, он на сто процентов гей.       Чёртова Каро, вот бестия...       — Ага, привет. — Джон прикусывает губу, изо всех сил стараясь не смерить сестру хмурым взглядом. Никаких шансов, что знакомство не было спланировано изначально — учитывая то, как девушка сыто скалит хищную улыбку, явно довольная своей предполагаемой сообразительностью.       Справедливости ради, он никогда официально не заявлял семье о предпочтениях в выборе партнёров; но, Иисусе, разве та фаза подводки для глаз не была тем ещё тревожным звоночком…       Джон всегда полагал, что его старшая сестра знала и понимала достаточно, чтобы никогда не поднимать эту тему в рамках обыденных разговоров как таковых, но теперь, кажется, решила перехватить эстафету по сватовству из маминых рук, коварная чертовка…       — Кэролайн как-то обмолвилась, что ты служил в спецназе, — говорит мужчина, Рой, и Джонни требуется максимум усилий, чтобы вспомнить о вежливости. Веди себя прилично — не столько ради себя, сколько ради мамы.       — А, да. Правда вот, нашел себе отличный повод для увольнения. — Он неловко постукивает костылём, за который по-прежнему отчаянно цеплялся, даже сидя на стуле. — Как раз успел к праздникам, да?       Джонни уверен, что Рой на это что-то отвечает — наверняка выдаёт какой-нибудь тактичный комментарий по поводу чужой травмы, но мозг его слишком занят попытками не чувствовать нестерпимый жар, плавящий лицо. Он подзывает Каро, чтобы та заказала ему виски.       Джон агрессивно опрокидывает в себя порцию, и выпивка действительно помогает расслабиться, если не сказать, побуждает выставлять себя полным кретином.       — Не, не, отвечаю, вы, ирландцы, лучше разбираетесь в языке. Это мы здесь, в Альбе, обычно галдим, как стадо гусей.       На что его собеседник посмеивается, улыбается поверх занесённого бокала с пивом.       — Да уж, справедливо, приятель.       — Слышал бы ты, как бабуля читала нам сказки на ночь на гэльском, клянусь, больше напоминало какой-то обряд призыва демонов…       Если подумать, Рой неплохой парень. Да и выглядит весьма недурно, с этими его изумрудно-зелёными глазами и кельтским шармом.       Джонни ловит себя на мысли, что общаться с ним легко до чёртиков, и Джонни ненавидит эту мысль. Впрочем, не исключено, что всё дело в вискаре: в ход пошла уже вторая порция.       И когда Линч встаёт из-за стойки, чтобы догулять до уборной, Джонни просто остаётся сидеть на месте, словно это странное парализующее чувство — то ли ужас, то ли стыд — намертво пригвоздило его к табурету.       Кэролайн, должно быть, неверно истолковывает его медленно нарастающую панику, потому что девушка тут же пристраивается сбоку, блещет раскрасневшимися щёчками:       — Рой забавный, скажи?       Джонни только кивает, делая очередной глоток целебной жидкости.       — И к тому же милый, да?       Он рассеянно скребёт ладонью по щетинистой челюсти. Когда он вообще успел выпустить несчастный костыль из пальцев? Даже не заметил.       — Довольно симпатичный, — бормочет он, и Каро цокает языком.       Джонни залпом допивает остатки напитка, мелко моргает. Под веками отчего-то жжёт. Хорошее оправдание тому, как глаза ни с того ни с его удумали слезиться.       Ну же... держи себя в руках, МакТавиш…       Рой возвращается, и, должно быть, Джонни выдаёт какую-то тупую шутейку, потому что мужчина смеётся в ответ. Тупую, но, по всей видимости, действительно смешную, потому что Рой сгибается пополам и кладёт тёплую руку ему на бедро, пытаясь не навернуться с табурета.       Джонни заказывает ещё порцию вискаря. Рой снова смеётся. Комната перед глазами начинает плыть, сжимаясь на периферии.       Твою ж, сука, мать…       Джонни не уверен, сколько из третьей порции успевает пригубить — выливает половину на свою красивую тёмно-синюю рубашку, когда от внезапного толчка в груди едва не падает с табурета. И Линч подхватывает его, — ну разумеется, он его подхватывает, — крепко сжимает Джоново плечо, задерживая прикосновение чуть дольше, чем нужно.       — Осторожней, приятель. Не хочу, чтобы ты поломался ещё сильнее.       Они так близко, что Джон уверен: другой мужчина может с лёгкостью почувствовать, как бешено колотится его сердце, но голову к этому моменту уже начинает нехило вести, и к выпитому вискарю это не имеет никакого отношения.       — Кажется, быстро я поднакидался, — с трудом бормочет он невнятным голосом. Слова выходят смазанными. Он пытается высвободиться из рук Роя, делает шаг вперёд, забыв о костыле, и едва не грохается лицом в пол — спасибо кому-то, кто придерживает его за локоть.       — Ои, дружище, полегче, — с сухим смешком произносит кто-то из парней, Билл или кто там, блядь, ещё был. — Кажется, твой братец уже готов, Каро. Легковесный товарищ, да?       Джонни упорно игнорирует шутливые подначки, покрепче перехватывает костыль, бросает Линчу:       — Пойду подышу свежим воздухом, лады?       И, не дожидаясь ни ответной реплики, ни обеспокоенного оклика Кэролайн, бредёт, пошатываясь, в сторону выхода.       На улице царит морозная свежесть ночи; октябрь плавно перетекает в ноябрь, и куртка, ну разумеется, по глупости осталась где-то за дверьми бара, но прямо сейчас всё его внимание скорей сосредоточено не столько на холоде, сколько на онемении, стремительно расползающемся по конечностям. Джонни спотыкается, влетает в кирпичную кладку здания и тяжело приваливается к стене.       Ну давай же… не сейчас… пожалуйста, только не сейчас…       Он с силой жахает стиснутыми в кулак пальцами по ключице, но этого всё равно не достаточно, чтобы заставить чёртовы лёгкие работать должным образом. Господи… он едва может дышать.       Пульс колотит отбойником где-то в шее, по телу, затапливая чувства, растекается липкий, тягучий ужас, не имеющий ни имени, ни формы.       — Давай, сука, дыши, — хрипит себе под нос, но спазм в груди от этого, кажется, только усиливается. Джонни тяжело, с присвистом пытается втянуть воздух, прикладывается затылком о стену, роняя костыль.       Твою ж мать…       Теперь он словил паничку от того, что не может позволить другому мужчине прикоснуться к себе. Как обычно…       Джонни не в силах заглушить рвущийся из горла низкий стон, больше похожий на скулёж, отчаянно цепляется пятерней за растрёпанные волосы в поисках хоть какой-нибудь опоры, но безуспешно — реальность ускользает, ускользает…       Дыши, МакТавиш…       Он, чёрт побери, не может; ни сейчас, ни когда-либо ещё.       С губ срывается ещё один жалобный звук, глаза жжёт, но он заставляет себя поднять голову, впивается пальцами в кожу грудины, комкая свежевыглаженную рубашку. Через силу умудряется сделать короткий вдох, следом — выдох. Череп распирает от резкого прилива кислорода обратно к мозгу.       Вдох. Следом — выдох. Вот так.       Из стиснутого рта наружу рвётся всхлип, и он ненавидит себя за эту слабость, он ненавидит всё в этот момент.       Ненавидит то, как больно просыпаться каждое утро, ненавидит отсутствие организованности, отсутствие долга, и цели, и повода прожить ещё один день, не вышибив себе мозги.       Ненавидит то, как помимо воли тянется к мобильнику, сейчас и каждое блядское утро, просто чтобы проверить.       Просто чтобы убедиться, что экран всё так же пуст, что весь этот шёпот, эта правда, эти тупые шутки — пепел, погребённый под тяжестью могильной земли.       Ненавидит то, как набирает тот самый номер, ненавидит то, как долго ждёт — вечно, сука, ждёт.       И он ненавидит то, что слышит от самого себя, стоит сигналу автоответчика пиликнуть, оповещая о начале записи. Ненавидит, но не может это остановить.       — Почему ты можешь выбирать, а? Почему ты, блядь, можешь сделать выбор и уйти, а я единственный, кто вынужден оставаться на месте и ждать, как какая-то тупая грёбаная пиздючка, когда ты, наконец, соизволишь мне позвонить? Почему?       Боже... он не может остановиться.       — Потому что этого недостаточно, не так ли? Того, что ты можешь просто взять и уйти, а я, блядь, не могу. Того, что я теперь, блядь, даже думать не могу о том, чтобы гнаться за тобой на своих двоих, буквально, да? А теперь ты заставляешь меня унижаться, как сучку, и всё, что для этого нужно, — чтобы ты не брал ёбаную трубку.       Пожалуйста... пожалуйста... пожалуйста...       — Да, но я не хочу, чтобы ты её брал. Мне, блядь, не нужно, чтобы ты мне перезванивал, Саймон. Мне, блядь, больше не нужно от тебя ничего и никогда слышать, ты понял? Так что не смей мне звонить. Если получишь от меня какое-нибудь грёбаное письмо, просто выбрось его, слышишь? Потому что мне, блядь, не нужно, чтобы ты его читал.       Боже... просто... остановись…       — И ты можешь взять свои шесть кубиков сахара и засунуть их себе в жопу, Саймон Райли, потому что с меня, сука, хватит. С меня хватит вечно придумывать оправдания, почему ты так охуительно боишься сказать мне правду. Так не говори её. Не звони мне больше.       Телефон выпадает у него из рук, сигнал окончания записи сообщения пробивается сквозь прерывистые всхлипы. Джонни поджимает колени к груди и бьёт по ним с такой силой, что останутся синяки.       Он, блядь, не может пошевелиться.       Прикосновение чужой руки к плечу едва ощущается: он не знает, как долго сестра была рядом, но достаточно лишь лёгкого рывка, и Джон падает в её объятия, содрогаясь от сдерживаемых слёз.       — Ты в порядке, малыш, — шепчет Каро ему в шею. Он позволяет ей обнять себя, нежно провести рукой по его голове. — Всё хорошо, Джон. Я с тобой.       Дрожа так, что впору бить рекорды по шкале Рихтера, Джонни зарывается лицом в её пальто, издавая едва слышный хрип и проглатывая остатки рыданий. От этого внутри что-то обрывается, и он резко высвобождается из объятий.       — Сейчас блевану, — предупреждает он и склоняется вперёд, упираясь ладонями в асфальт.       Каро поглаживает его по спине, пока все три порции вискаря рвутся из желудка наружу. Девушка продолжает поглаживать его даже после того, как он приваливается к стене, вытирая рот и глаза, торопливо нащупывая сигареты, пока не вспоминает, что забыл куртку в баре. Но сестра молча протягивает ему одежду, разумно полагая, что он подмёрз, и Джон глотает дым, словно пулю, пущенную промеж губ, слишком хорошо осознавая, каким лёгким был этот выход.       — Не думала, что ты всё ещё куришь, — замечает Каро, присаживаясь рядом и сжимая его полуонемевшую руку в своей.       Джонни пожимает плечами, мечтая, чтобы тело, наконец, перестало колотить блядской дрожью.       Но оно не перестаёт.       — Я думаю, тебе нужно с кем-нибудь поговорить, Джон, — тихо говорит сестра, но он тут же мотает головой.       — Мне реально, блядь, не нужно. — Не сейчас. Не после всех тех трёклятых слов, что он только что наговорил.       — Тебе сложно, милый. — Голос Каро почти срывается, и она сильнее стискивает ладонь брата, вжимая его голову в своё плечо. — Мы не хотим, чтобы ты навредил себе, Джонни.       Кэролайн тихонько шмыгает носом, её прерывистые выдохи мешаются с дымом сигареты Джона.       — Со мной всё будет в порядке, — бормочет он, потому что так оно и будет. Он снова будет в порядке.       Неизвестно, как много из того порождённого яростью голосового сообщения слышала девушка, но Каро не спрашивает о том, кому оно предназначалось, не заставляет его вернуться в паб, чтобы попрощаться с Роем Линчем — просто помогает Джону подняться на ноги, поддерживая под руку на пути к машине.       И они снова говорят у него за спиной, его сестра и его мать, пока Джон разваливается на диване с ледяным компрессом на спине, прижатым к его Т10 и Т11. Они даже не пытаются сделать вид, что молчат, или хотя бы из приличия понизить голос.       — Казалось, у него всё было в порядке…       — А потом он просто берёт и замыкается в себе, я знаю, детка.       — Не знаю, что делать…       — Мы обращались к психологу, казалось, ему стало лучше…       — Мам, у него здесь никого нет, кроме нас. Господи, ему, наверное, пиздец как одиноко…       Заглушить их разговоры помогает крошка Джесси: девчушка тайком прокрадывается вниз, хотя должна бы спать в старой спальне Каро. В ней слишком много бунтарского огня, и Джонни не может сказать, что удивлён.       — Дядя Соуп, можно я останусь с тобой?       — Конечно, Джесс, — бормочет он в диванную подушку, взъерошивая девочке волосы, когда та устраивается на полу рядом с ним.       Она продолжает сидеть там, даже когда Джон больше не говорит ни слова, и этой застойной тишины достаточно, чтобы малышка уснула, уткнувшись ему в локоть.       Джонни смотрит, как спит его племянница, и не может вспомнить последний раз, когда ему удавалось отдохнуть так же беспечно. Казалось, всё, что теперь у него было — ночи, наполненные тёмными, бездонными провалами, и двенадцать метров падения, зацикленные в бесконечную петлю. Клетка иного рода, но преследующая ничуть не хуже.       Он пытается отбросить эти мысли прочь, но они эхом просачиваются сквозь трещины в фасаде его души, всё глубже, злее, зыбче с каждым разом, стоит Джону задавить в себе очередной готовый вырваться наружу крик.       Как легко было орать те слова в телефонную трубку. Как сильно ему хочется вернуть каждое из них назад.       Но он знает правду.       Знает, что это был такой же словесный бой с самим собой, равно как и с Саймоном Райли.       Потому что он сам был тем, кто сказал это первым — не прощание, не «я люблю тебя».       Он был тем, кто перевернулся на бок, подкатился ближе, лежа в хлипкой палатке их лагеря посреди пустыни, которой никогда не было, и, устремив взгляд на человека, ради которого был готов умереть, нашёптывал обоюдоострый план действий на случай непредвиденных обстоятельств. План, с которым сам никогда не согласится:       — Если один из нас сломается — мы уходим. Если один из нас умрёт — мы живём дальше.       Всё просто.       И, быть может, то, что больше всего потрясает Джона, — то, что каждую ночь держит его веки открытыми, пока рассвет не обнажит очередную серую, пресную адскую пустошь, — так это ирония всего происходящего.       Джонни МакТавиш, искушающий судьбу…       Но Джон достаточно знаком с извращённым чувством юмора Бога, чтобы понимать: он получил то, что заслуживал.