all that's said in the low light

      — Джонни, мо грай, по-моему, тебе правда бы стоило надеть пальто потеплее, малыш…       — Со мной всё будет в порядке, мам, — недовольно ворчит Джонни, уже в третий раз, пока его заталкивают на заднее сиденье машины, словно ребёнка, который пытается не дуться. — Сейчас всего-навсего долбаный октябрь.       Как будто осень в Шотландии могла сдать позиции, смягчив своё кусачее холодное дыхание; в последний раз, когда он проверял прогноз, обещали комфортные шесть градусов выше нуля.       — Да, хмурый денёк, — отмечает отец, сворачивая Корсу на небольшую парковку близ здания клуба. — Джон, ты уверен, что готов к...       — А’м хэрт роустед уи юз! — выплёвывает Джон на своём лучшем агрессивном шотландском, не дожидаясь, пока кто-то из родителей ляпнет ещё какую-нибудь глупость, рывком открывает дверцу и вылезает наружу. Всё, чего он хочет — просто посмотреть на то, как его племянница играет в футбол, а не ебучий цирк шапито, где терпение Джона то и дело испытывается на прочность самым бесцеремонным проявлением взрослой гиперопеки по эту сторону Клайда.       Возможно, ему бы и стало легче от этого акта неповиновения, не приложись он животом о чёртов костыль — чуть селезёнку не протаранил. Джон сдавленно хрипит и продолжает хромать вперёд.       О, сегодня он на взводе, в этом нет никаких сомнений. Будто дрянная погода вкупе с назойливыми придирками внутри салона авто посыпали солью давно зреющий больной нарыв.       Возможно, отчасти из-за того, что новостей от Саймона нет уже почти две недели.       На следующий день после того их краткого обмена сообщениями во время миссии в Египте Гоуст отписался крайне лаконичным и формальным: «Ублюдки ликвидированы», а Джонни не стал выпытывать подробности. Они вернулись к привычному режиму радиомолчания. Последним, что Джонни слышал от Газа, было то, что миссия прошла успешно, хоть и непросто, и что Прайс, кажется, провернул какой-то совершенно отъехавший финт ушами, за что с высокой долей вероятности будет представлен к награде. О, и доп, что Гоуст, в общем-то, в порядке.       Чертовски жаль, что Джону не довелось услышать это от него лично.       Так что да, он на взводе. Опасно так, но с этим уже ничего не поделаешь.       Джонни нехотя дожидается родителей, и они начинают двигаться в сторону небольшого поля. Приходится бороться с желанием треснуть мать костылём, когда женщина насильно водружает ему на голову вязаную шапку, но в целом, если так подумать, это отчасти поможет ему спрятаться, замаскироваться, чтобы оправдать всё это унижение.       — А, вот и она! — Настроение значительно подскакивает вверх, когда он видит Джесси, его племяшку, неуклюже нарезающую круги вдоль края автостоянки в сомнительном подобии разминки.       Заметив их приближение, она подпрыгивает, едва не угодив в лужу. По крайней мере, широкой детской улыбки достаточно, чтобы немного унять пронизывающий холод.       — Дядя Соуп! — приветствует она под недоумённые взгляды его родителей. — Ты пришёл!       — Конечно, милая, ни за что бы не пропустил.       — Я знала, что ты придёшь! Хоть мами сказала, что тебя не будет, но я знала, что ты будешь!       Джонни хмурится, смотрит, как племянница прыгает вокруг него — настоящая заводила, разве что грации в ней, как в медведе. Кажется, с момента их последней встречи на девчонке материализовалась ещё пара-тройка свежих пластырей. Ещё больше боевых ранений.       — А что у тебя за палки? — спрашивает Джесси, вцепившись в один из его костылей, словно это пожарный шест.       — Твой дядя не такой хороший бегун, как ты, курёныш. Да и не прыгун, уж точно, — добавляет он с улыбкой, наблюдая, как девчушка продолжает восторженно скакать вверх-вниз. Попытка обнять её заканчивается тем, что Джесси убегает с его левым костылём, размахивая им, как новообретённым оружием.       Ох, и аукнется же это ему потом…       — Ох, осторожнее, Эм — милая, — настороженно окрикивает её Элейн, явно по-прежнему находясь в раздумьях, как же обращаться к внучке. — А вот и твоя сестра, Джонни. Будь поласковее.       Ковыляя без одной опоры, Джонни старается не кривиться, пока следует по тропинке к трибунам на краю поля. Его сестра Рут стоит спиной, беседует с худосочным парнем с тем же видом полнейшей беспечности, что присущ ей с подростковых лет.       Её невозможно не заметить: спасибо ярко-розовой шубке из искусственного меха, делающей её похожей на куль сахарной ваты на ножках, прости господи…       — Эй, как жизнь, красотка? — Джонни подкрадывается к ней сзади, нарочито усиливает свой акцент и с толикой довольства смотрит, как девушка с визгом вздрагивает.       Прижав руку груди, Рут ошарашенно хлопает ресницами, вперивается в Джона взглядом чересчур накрашенных глаз. Попытка скрыть неловкость не то чтобы венчается успехом, когда сестра наконец узнаёт его и старательно превращает удивление в натужную улыбку.       — К—как сам, Джонни? — цедит Рут, не разжимая зубов, и всё это действо становится ещё более неуклюжим, когда она пытается приобнять мужчину, явно не понимая, как действовать в отношении его костыля. — Давненько не виделись, м, скажи? — Если уж Джон утрировал свой шотландский говор, то у Рут он самый настоящий.       — Да, самое настоящее упущение, точно, — шутливо бросает он и прижимается губами к её щеке с громким чмоком, окидывает взглядом сверху донизу, невольно ухмыляется: — А ты, я смотрю, наготове, да? — Джон треплет рукав её несуразной шубы, видя замешательство девушки. — Для Шотландского гвардейского полка, а? На случай, если одну из их шапуль снесёт ветром. Хотя, по последним моим сведениям, они обычно предпочитают чёрный, не?       — Ой, Джонни, завали! — Рут шлёпает его по плечу и поправляет это розовое чудовище в виде шубки, прикрывая воротом шею. — Ну тебя, хорош выпендриваться!       Подавив сухой смешок, Джон отступает назад и поднимает брови в молчаливом приветствии юноше, с которым та вела беседу.       — Точно, этой мой парень, Алан, — представляет мужчину Рут, резко вскинув руку в направлении спутника, словно подчёркивая — вот он, парень, стоит рядом. Долговязый, щуплый, светловолосый. И хоть па окрестил его «белкой», Джонни скорее склоняется в сторону семейства куньих. Скорее даже, хорьковых.       — Алан Тёрк, — произносит вышеупомянутый парень, протягивая вялую кисть, которую Джон настороженно ловит в крепкое рукопожатие.       — Джон МакТавиш, рад знакомству. — Его слегка покачивает на опоре из одного костыля, и Джон не упускает из виду, как Алан чуть ли не нервно косится на его трость. Вдали слышно, как крошка Джесси продолжает наворачивать круги со вторым его костылём, как мама пытается её унять, а па, без сомнения, бредёт в сторону здания клуба вместе со своим приятелем Эдом и другими стариканами, чтобы пригубить тайком протащенное пиво.       — Точняк, ты брат Рути, — говорит Алан. — Тот самый пилот же, верно?       Джон умело скрывает глумливую усмешку — поворачивается к Рут, закатив глаза.       — Теперь, значит, я пилот, да?       — Д–да, ну… — запинается та. — В общем, ты понял, что я имела в виду.       Алан, невежество дремучее, продолжает как ни в чём ни бывало:       — Ага, ты так и сказала, детка. Что твой брат летает на всяких реактивных самолётах и всё такое. Как «Топ Ган», да?       Нужно обладать нехилой выдержкой, чтобы не заржать во весь голос.       — САС, — наконец поправляет Джонни, внутренне обмирая. — Но, в целом, близко.       Лицо Рут по цвету почти сливается с оттенком шубки, но Джон не успевает насладиться зрелищем: позади них раздаётся треск, за которым тут же следует вой автомобильной сигналки.       — Упс, — пищит Джесси и роняет костыль Джона в лужу с видом, словно уже готова линять с места преступления.       — Агх – ты мелкая – а ну дуй сюда, Джей Джей, несносная ты засранка!       Рут бросается за девочкой. Алан и Джон просто стоят там, неловко обмениваясь взглядами, пока женщина продолжает сыпать оскорблениями в адрес своей шестилетней дочери.       — Хех, а девчонка с огоньком, да? — Алан издаёт неуклюжий смешок; кажется, парень разрывается между выбором броситься следом за своей дамой сердца или продолжить безопасно мяться в сторонке. — Походу, семейная черта МакТавишей?       Каро сказала, что эти двое вместе уже два месяца. Не исключено, что срок годности отношений уже на исходе…       Джонни предупреждающе качает головой.       — О, ты себе даже не представляешь.                     Когда все шалости и суматоха улаживаются, — включая дисциплинарную выволочку за ухо, — мать Джона усаживает его на трибуне, всё ещё бормоча себе под нос что-то о «правильном воспитании» и «закатывании сцен». Джонни держит рот на замке, не решаясь упомянуть о доле лицемерия в этих словах.       — Да, Рут, тебе бы следовало получше держать эту девчонку в узде, — в конце концов, громко заявляет Элейн, пока Рут со своим бойфрендом — парень при этом выглядит так, словно не горит желанием здесь быть — устраиваются на скамье ярусом ниже.       — Я и так неплохо справляюсь, спасибо, — кривится та в ответ, откидывая рукой свои мышино-русые локоны поверх пушистого ворота.       — Раз уж мы об этом заговорили, — вклинивается Джонни, всё ещё раздражённый из-за истории с пилотом, — Может, перестанешь врать мелкой разбойнице, а?       — Да не вру я ей, о чём ты вообще?       — Тогда зачем ты ей сказала, что я не приду? — ворчит он, запуская в карманы сжатые в кулаки пальцы в попытке спрятаться от холода и маминой возни.       — Агх, Джонни. Просто ты всё ещё восстанавливаешься, — произносит Рут, впервые вслух признавая факт его травмы, спасибо, хоть больше это и смахивает на отговорку. — Думала, ты будешь слишком измотанным. Это не враньё, не будь ребёнком…       — Ладно, а что насчёт того, что ты сказала ей, что её отец умер, а?        — Правда? — с надеждой спрашивает Элейн. — Скатертью дорожка.       Сидящая перед ними Рут театрально запрокидывает голову и фыркает:       — Ой, не говорила я этого, я сказала, что он мёртв для меня.       — Ну да, так гораздо лучше.       — А ну прекращайте, а то надаю обоим! — шипит мама, подхватывая Джона под руку, и бросает в адрес дочери привычный хмурый взгляд. А ещё говорила, чтобы он вёл себя поласковее. — Ты даже не пришла поприветствовать своего брата, когда он вернулся домой, Рути.       Девушка сидит к ним спиной — несмотря на это, Джонни практически видит, как та недовольно раздувает ноздри в своей типичной манере. И когда сестра сухо цедит: «Ага, кеад мела фолча, Джон» самым саркастичным тоном из всех возможных, он еле сдерживается, чтобы не пнуть её в этот нелепый розово-меховой кошмар — хоть и чувствует лёгкий укол зависти при мысли, как, должно быть, в нём тепло. Может, идея одеться потеплее была не такой уж и плохой…       Алан Тёрк поспешно прочищает горло и разворачивает голову в сторону поля:       — Итак, у кого настрой на футбик, а?       Кажется, что толпа орущих шестилеток, гоняющихся за мячом, была слишком точной метафорой, чтобы описать напряжение между братом и сестрой…       — Глянь-ка, вот и Мидж! — Элейн поднимает в воздух руку, чтобы помахать своей подруге, и Джонни вынужденно сдвигается ещё дальше по скамье, — к счастью, подальше от Рут, — когда к ним подсаживается женщина в возрасте.       — Ох, вот это зоркость, Лэни! Надеялась, что вы сможете заскочить. Ещё и с молоденьким Джонни, ну теперь-то шоу пойдёт полным ходом! — Джон хорошо знает Мидж МакДаффи, одну из старейших маминых подруг, которая уже не раз наведывалась к ним в гости. Та ещё сплетница. Она удобно устраивается рядом с Джоном и подхватывает его под другую руку, словно они парочка школьниц. — Как поживаешь, красавчик? Держу пари, эта мадам держит тебя в четырёх стенах, тут хочешь-не хочешь, всё отдашь за денёк на свободе, а?       Джонни ухмыляется — Мидж была на удивление лёгкой на подъём — и с удивлением чувствует, как расслабляется от ощущения тепла, идущего по обе стороны от его тела.       — Так и есть, Мидж. Кажется, я уже совсем извёлся, а ведь дома всего пару недель. Не знаю, сколько ещё смогу это терпеть…       — Ой, хорош ныть, Джон, — бурчит его мать, но ласково поглаживает сына по руке, когда их троица переводит взгляды на толпу детей, разбредающихся по полю.       Джесси легко узнать: у неё одной на голове красуется здоровенная фиолетовая шапка; судя по ослепительному сиянию блёсток — безусловно, заслуга её дражайшей мамани.       — Господи, Ру, ты забыла, который из них твой, да? — подначивает Джон. — В следующий раз бери сразу чёртов стробоскоп.       — Иди на хер, Джонни! — На резкую выпадку Рут Элейн отвечает осуждающе-грозным взглядом, и оба опять захлопывают рты.       «Кажется, всё снова как в старые добрые времена», — размышляет Джонни. И вовсе не в хорошем смысле.                     Футбольный матч проходит так, как и ожидалось: рой краснощёких детей, пинающих мяч, орущих и веселящихся на полную катушку.       И обычно Джон бы наслаждался этим зрелищем, если бы не…       — Эй, судья! Это фол, и ты прекрасно это видел! Да он специально это сделал, клянусь! — Джонни приходится спрятать лицо за поднятым воротом пальто, лишь бы хоть как-то защитить себя от испанского стыда, вызванного криками сестры: Рут с покрасневшим от ярости лицом ревёт в адрес толпы малышей, как грёбаный тренер Премьер-лиги. — С этим хамом надо бы разобраться!       — Вот дерьмо, — бубнит Джон, за что зарабатывает лёгкий шлепок по руке. — Она всегда такая?       — Теперь ты понимаешь, почему мы редко заглядываем в клуб, — цыкает Элейн.       — Ага, не поспоришь, — соглашается с ней Мидж, и чуть наклоняется вперёд. — Ах, боже правый, она снова довела малыша до слёз.— Джонни выпускает её руку, и женщина бредёт к полю, утешать своего рыдающего внука, Арчи.       Наверное, дело не столько в том, что бок с уходом Мидж внезапно обдаёт прохладой — Джонни внезапно ощущает глухую боль, которую невозможно игнорировать.       — Ты в порядке, малыш? — Кажется, будто у его матери всегда срабатывает шестое чувство на подобные вещи. Сам он при этом даже не вздрогнул.       Должно быть, главным образом всему виной его настроение. На краю подсознания что-то безостановочно тихо тикает, словно отсчитывает секунды, проведённые без уведомления о новом сообщении.       Неужели этот ублюдок не удосужился найти время, чтобы выйти на связь? — глухо шипит внутренний голос, явно не в силах скрыть неподдельную, жгучую обиду. Если воспользоваться уместной аналогией, то он передал мяч в руки Гоуста. И поклялся себе, что на этот раз не будет выпрашивать подачек, ожидая, когда этот чёртов урод одумается.       Шансов практически никаких.       — Чувствовал бы себя лучше, не будь всей этой суеты, — бурчит Джон после очередного окрика Рут и поднимает свободную руку в воздух, чтобы помахать Джесси: девчушка врезается в очередного игрока из своей же команды. — Немного побаливает, вот и всё. — Продуваемые насквозь холодные трибуны никак не помогают ситуации, да и его сгорбленная поза зависит от материнской поддержки больше, чем ему хотелось бы признавать. План папы явно был лучше: скрыться в тёплом помещении клуба, подальше от всей этой позорной свистопляски.       Через несколько минут возвращается Мидж. Женщина потирает друг о друга подмёрзшие руки и ласково треплет Джона за плечо, прежде чем снова устроиться сбоку. О, он с радостью примет всё, что ему могут предложить.       — Ох, Лейн, угадай-ка, кто ещё пришёл? — говорит она его матери. — Элис Клайн.       — Да ты что, — с интересом отзывается мама и принимается вертеть головой, высматривая женщину. — Думала, она всё ещё... ну, ты знаешь.       — Ну, я тоже видела ту девушку там внизу, не помню, как её зовут... которая вдова, да?       — Господи, ей, должно быть, так тяжело… но, думаю, для ребёнка будет лучше, если потихоньку начинать возвращать его к привычной жизни.       Джонни едва заметно дёргается, явно не в восторге от темы разговора, лишь смутно понимая, о ком идёт речь.       — Ой, вот и она. Та, что покрасивее, справа внизу. — Мидж кивает маме, и обе принимаются пристально глазеть в указанном направлении, как любопытные соседи. — Бедняжка.       — Точно, Кристи, так её зовут. Ещё и такая молоденькая. — Мама неприлично долго таращится на несчастную девушку, после чего выдаёт: — Да, Джон, тебе бы следовало подойти к ней и поболтать.       — О чём, блядь, вообще речь? — Джонни не выдерживает — огрызается, но затрещину по уху принимает как настоящий мужик.       — А ну прекращай грубиянить!       — Мам, ты же не можешь всерьёз хотеть, чтобы я прямо сейчас пошёл и завёл беседу с какой-то дамочкой, которая только-только овдовела, да? Где чёртова тактичность?       — Ну а что? Просто хотела, чтобы ты поговорил с кем-то твоего возраста, а ты уже начинаешь выводы делать…       — Да ладно! Думаешь, я совсем с головой не дружу?       — Джонни, милый… — Он резко вспыливает, яростно выдёргивает руку из маминого хвата, в очередной раз сытый по горло своей семейкой и их дурацкими выходками.       Словно в довершение всей этой вакханалии, Рут издаёт очередной душераздирающий вопль о справедливости в защиту своей дочери, только теперь она каким-то образом материализовалась у самого края поля. Джонни опускает взгляд ниже и видит отошедшего от дел Алана, который просто сидит, что-то скроллит, безучастно уткнувшись в мобильник.       Господи…       По крайней мере, хотя бы Джесси выглядит довольной происходящим: девчонка вымазана в грязи с ног до головы и носится по полю, как свежевыпущенная реактивная граната.       — Мне позвать её? — размышляет Мидж. — Имею в виду, Элис. Она выглядит немного одинокой.       — Не знаю, — отвечает Элейн, всё ещё угрюмо скрестив руки на груди. — Она как будто немного... изменилась, понимаешь? С тех пор, как... ну…       Джонни вполне может сложить два и два, сделав достаточно выводов о событиях, про которые, судя по всему, ведут речь эти двое. У них маленький городок, ничего не поделаешь. К тому же, Элис Клайн была ещё одной давней маминой подругой, а сын её, Тревор, учился с ним в одной школе, на класс старше. Джон был в полном шоке, когда услышал о той аварии…       И, конечно же, мама уже вовсю была готова воспользоваться подвернувшейся возможностью, чтобы пристроить сынулю. Чёрт бы побрал эту докучливую женщину…       Абстрагируясь от болтовни своей несносной матери, Джонни умудряется сдержать поток рвущихся наружу ругательств. Плотнее кутается в пальто, борясь с непроходящими спазмами. В груди мучительно саднит непонятной тяжестью; кажется, ещё мгновение — и всё тело скрутит судорогой.       Ну же, давай, сержант…       Тиканье в голове заедает, отбивает такт, словно какой-то неотвратимый обратный отсчёт. Разве что… Джон не знает, что именно отсчитывается. Возможно, это всего лишь постоянное напоминание о том, что мобильник его по-прежнему лежит безмолвным мёртвым грузом в кармане пальто вместе с пачкой сигарет.       Боже, ему б сейчас не помешала одна…       С поля доносятся визги, дети ревут, Рут орёт, выкрикивая ещё больше абсурдных нарушений, и всё это просто...       Тик. Тик. Тик…       У Джона перехватывает дыхание. Тело пробирает дрожью.       Тик, тик…       Слишком много шума, слишком много тупого дерьма; вероятно, ему всё-таки стоило остаться дома...       Тик...       Джон ничего не может с собой поделать, и просто... закрывает глаза.                     И спустя некоторое время… Ему требуется секунда, чтобы снова вернуться в настоящее.       Каким-то образом он умудрился провалиться в себя, погрузившись в мысли глубже, чем думал. Потому что в следующий момент, когда он поднимает глаза, его мама разговаривает с Элис Клайн, Рут снова сидит на скамейке ярусом ниже, и Мидж МакДаффи пытается вручить ему половину своего сэндвича с ветчиной и сыром, на что он вежливо отказывается.       Что… это, чёрт побери, такое было? Ему уже доводилось переживать флэшбеки и тому подобное, но никогда не было ничего столь… пустого.       Он трясёт головой.       — Ой, ты ведь помнишь моего Джонни, — говорит мама, потягивая его за рукав, привлекая внимание. Он пытается вновь совладать с мышцами лица, пытается вежливо улыбнуться Элис, но не уверен, насколько ему это удаётся.       — Ты только посмотри на себя, — произносит женщина с добрыми карими глазами и аккуратной копной седых волос. — Боже мой, ты стал таким красавцем, Джон. Должно быть, ты очень гордишься им, Лэни.       Он мгновенно узнаёт её — эту эфемерную вспышку эмоции, внезапный щелчок от непредвиденной осечки. Элис старается не подавать виду, пока его мама что-то щебечет в ответ, но Джонни безошибочно улавливает проблеск горя, пронизывающего всё её существо достаточно долго, чтобы стать второй натурой.       Тот же взгляд, который он каждое утро ловит в отражении своего мобильника. Именно поэтому он перестал проверять.       Насколько он слышал, авария случилась два месяца назад. Почти столько же, сколько длятся изживающие себя, угасающие отношения Рут. И судя по тому, что он помнит о Треворе Клайне, тот был хорошим, добросердечным малым.       Как же блядски несправедливо это всё…       — Я очень соболезную вашей утрате, миссис Клайн, — произносит он. Собственный голос звучит слишком глубоким. Джон чувствует, как напрягается рядом с ним его мать, но всё равно продолжает. — Ваш сын был хорошим человеком. Ушёл слишком рано. — Возможно, всё дело в том, что он уже практиковался в произнесении этой фразы раньше, но выходит она достаточно убедительной. Хоть для него эти слова и звучат как бессмысленное утешение.       — Спасибо, Джон, — печально отзывается Элис. — Я ценю это.       А что ещё остается сказать?       Она потеряла кого-то. И вместе с этим — прежнюю версию себя самой, которая никогда больше не сможет дышать. Джону знакомо это чувство.       — Элис только что рассказывала мне о кое-какой работе, которую они проделали в общественном центре, — вклинивается мама, но Джону кажется, что он сумел уловить что-то в глазах этой женщины; что-то, что та сама ещё не успела осознать. Некая форма признания, которую невозможно передать словами. — Потоп сильно его потрепал, не здание, а сплошные руины были, знаешь ли. Но Элис в прошлом месяце организовала сбор средств, и теперь они начали отстраивать всё по новой…       — Да, это очень щедро, — искренне говорит Джон. Элис застенчиво посмеивается.       — Я бы сказала, что щедрая не я, а местные. Пожертвований поступает больше, чем я успеваю обрабатывать, если вы можете себе такое представить. Ума не приложу, когда смогу найти время заполнить все благодарственные письма.       — Знаешь что, а Джон мог бы помочь тебе с этим, не так ли, дорогуша? — заявляет Элейн, и Джонни снова упрямится.       — Мам...       — Что? У тебя свободного времени больше, чем у козы, и у тебя всегда был такой замечательный почерк, разве нет?       Господи, он едва не краснеет.       — Серьёзно, мам...       — Вечно писал в своем ежедневнике, помнишь?       — Я ценю это, Лэни, — пытается урезонить её Элис. — Но я уверена, что справлюсь...       — Глупости, — парирует его мать. — Он будет только рад помочь. — И взгляд, который она при этом шлёт сыну, явно намекает, что шутки кончились: отмазаться не получится.       От возмущения Джонни стискивает челюсти, натягивая на лицо подобие кривой улыбки.       — С радостью, миссис Клайн.       — В этом правда нет необходимости, Джон...       — Я могу подбросить его к тебе в любой день, — заверяет Элейн. — Можем договориться в течение недели, у меня же есть твой номер, верно?       — Я-то думала, она тебя взаперти держит, а тебя так и норовят куда-нибудь сплавить, — шепчет Мидж, игриво подталкивая его локтем в бок.       И ему действительно пора бы уже пересмотреть свою репутацию, внезапно понимает Джонни, с обоих флангов окружённый парой возрастных дам, наблюдая, как у него на глазах сгорают последние крупицы его же собственного достоинства. Как жаль, что он всё-таки не стал пилотом, а? Может, тогда бы он смог держаться подальше от всего этого пиздеца…       Не успевает он покачать головой, как резкий звук внезапно прерывает его размышления, и —       Боже…       С поля раздаётся пронзительный крик.       Джонни моментально напрягается, вскидывает глаза, осматривает местность, отмеченные ранее наблюдательные точки, толпу. Сердце колотится, как заевший пулемёт, и резко замирает, когда он, наконец, определяет источник: на земле лежит Джесси — скрючилась, вцепившись руками в колено и издавая очередной душераздирающий вопль.       Он не может дышать.       Не может пошевелиться.       На периферии сознания слышен гул, реакция окружающих, но он не принимает в этом участия. Он не может, сука, пошевелиться.       Рут уже несётся в сторону поля и в мгновение ока оказывается рядом с дочерью, опускаясь на корточки.       Джесси такая маленькая. Она просто... лежит там.       Блядство... он не может...       Джонни пытается сглотнуть и —       Истошный, жуткий, отчаянный крик, разносящийся по рушащемуся зданию, руки, тянущиеся к нему — я не хочу помирати! — вдох, и затем —       — Эй, она в порядке, видишь? — голос матери пробивается сквозь статику, вспыхивая и исчезая. — Неудачно упала, бедная крошка. Смотри, она уже встаёт, вот молодчина.        Джонни щурится, смаргивает застилающую глаза восковую муть и различает примерные очертания Рут: женщина несёт дочь в сторону клубного дома. Облако цвета фуксии, и столько внезапной нежности в этой фигуре — он бы никогда не подумал, что сестра способна быть такой.       — Не о чем беспокоиться. — Снова мамин голос, и Джонни пытается ухватиться за него, как за спасательный круг.       Пульс всё ещё опасно зашкаливает, с каждым ударом отдаётся во всём теле.       Боже… ему может стать плохо…       — Вот уж точно, такая неуклюжая эта малышка Джесси, а? — Не получив ответа, женщина легонько поддевает Джонни плечом. И он…       — Блядь, — шипит, хватаясь за голову. Элейн, должно быть, улавливает в его голосе отзвук острого напряжения, потому что никак не отчитывает сына.       — Джонни, милый...       Он не ждёт, пока мама закончит. Отталкивается ладонями от скамьи, нетвёрдо поднимается на ноги.       — Нужно немного проветриться, — бормочет он, ожидая, что Мидж отодвинется в сторону в попытке избежать контакта, но женщина поддерживает его за локоть, помогая встать на костыли. Джон знает, что трясётся как осиновый лист, но Мидж никак это не комментирует. — Просто... нужно немного проветриться.       Он не оглядывается, ковыляет вперёд по прямой. Даже не в направлении здания клуба, просто…       Прочь.       Дыши, МакТавиш… дыши, твою мать…       — Блядский ад, — к моменту, когда Джон достигает кромки леса, дыхание в край сбивается, и он тяжело хватает воздух ртом. Останавливается, прекращая своё бесцельное хромание в никуда, пытается поудобнее перехватить костыли. Руки не перестают дрожать. — Соберись, приятель, — бормочет сам себе, не уверенный, что именно испытывает: стыд или ёбаный ужас.       Давненько он не чувствовал себя так...       Господи — есть ли название для этого острого, тошнотворного, панически-парализующего чувства? Он знает, что есть — он проходил все эти военные консультации, как примерный мальчик; но это не значит, что чувство должно ему нравиться.       Джонни подносит руку ко лбу, сдвигает шапку, с нажимом ведёт ногтями по коротко стриженным волосам. Привычка из прошлой жизни: раньше он частенько зарывался пальцами в ирокез на макушке — действие заземляло, отчасти помогая унять напряжение. Теперь же под подушечками пальцев пустота.       И всё же, дыхание понемногу возвращается в норму. Ну наконец-то.       Джонни прислоняется к заиндевевшему дереву, шарит по карманам в поисках сигарет. Ладонью прикрывает огонь зажигалки, защищая от ветра, пытается сделать глубокую затяжку. Каким бы сомнительно-фальшивым не был этот способ расслабиться — он работает.       Он делает ещё одну паллиативную тягу, прежде чем его не слишком скрытный перекур прерывают. Похоже, в его сторону бредёт Алан Тёрк. Джон внутренне стонет от досады.       — Видел, куда они пошли? — спрашивает парень, подбегая к Джонни этой своей пронырливо-хорьковой походкой.       Джонни хмурится: должно быть, речь о Рут с Джесси, которых, к слову, раз уж он задумался об этом, и ему самому бы стоило проведать.       — Наверное, в здание клуба. У них там есть аптечка. — Он-то знает по собственному опыту и неоднократно содранным в кровь коленям.       — Точно, — Алан потирает ладони перед лицом, после чего кивает Джону. — Можно стрельнуть?       Джонни чуть закатывает глаза, но пачку всё же достаёт, как и зажигалку, наблюдая, как Тёрк утаскивает один из немногих оставшихся у него источников релаксации на всей этой богом забытой планете. Гадство. Скоро придётся пополнять запасы.       Они вдвоём стоят на краю поля и молча курят, и Джонни чувствует, насколько неловко происходящее. По крайней мере, для него.       — Кажется, она была в порядке, — в конце концов произносит он, глядя на ошарашенное выражение лица Тёрка, и уточняет: — Джесси.       — Ой, точняк. Стрёмное падение, скажи?       — Да.       Снова повисает гнетущая тишина.       — Вечно она вляпывается во всякие истории, — добавляет Тёрк, и лучше бы он просто помалкивал и дальше. Не нравится Джону этот глумливый тон. — Да уж, та ещё штучка, не соскучишься.       — Она хороший ребёнок, — не вынимая сигарету изо рта, бормочет Джонни, уходя в защиту.       — Ага, точно, — соглашается Тёрк с ноткой сарказма в голосе. — Характер, как у мамаши, а?       Чёртов мудак…       От этих слов Джон морщится, разминает шею, наклоняя голову ближе к напряжённым плечам. Думает о том, как найти достойный выход из сложившейся ситуации, лишь бы Тёрк не сморозил ещё какого неуместного бреда, но тот продолжает себя закапывать, снова открывая рот:       — Так значит… САС, да? — парень ухмыляется с зажатой промеж губ сигаретой. — Это типа как… шпионы, да?       Джонни просто смотрит на него.       — А, ну да. — Тёрк жестом закрывает рот а-ля «на молнию», едва не выбивая сигарету изо рта. — Нельзя говорить, да? Не парься, твой секрет останется со мной.       — Да, я, пожалуй, пойду… — Джонни воспринимает это как сигнал к отступлению, и подаётся вперёд, опираясь на костыли. — Пойду немного прогуляюсь.       — Ой, бывай, чувак, — говорит Алан, то ли не понимая своей оплошности, то ли не желая её признавать. — Спасибо за сигу.       Джонни продолжает тихо бубнить под нос очередную порцию недовольства и ковыляет вниз по тропе, ведущей дальше в поля. Должно быть, с его стороны это пипец как глупо, но прямо сейчас ему срочно нужно оказаться подальше от всех и вся. Место подходит идеально, учитывая, что поля эти простираются на многие мили. Не сказать, что очень хорошо для его иссякающих сил, но он решает испытать судьбу и, несмотря ни на что, совершить неспешную прогулку.       Он добирается до второго поля, когда спина начинает кричать от боли.       Ещё восемнадцать шагов, прежде чем раздаётся трель телефона. Короткий укол в сердце — экран высвечивает мамин контакт. Звонит, чтобы снова донимать вопросами, куда же он запропастился, без сомнений.       Да, передышки сегодня не для тебя, Джонни.       Элейн звонит ещё два раза, и к этому моменту он успевает изрядно продвинуться дальше по дорожке, о чём жалеет ещё больше, когда понимает, что впереди его ждёт ровно та же дорога обратно на своих двоих.       — Тупой ты еблан, МакТавиш, — глумится сам над собой, приходя к заключению, что долго он так не протянет. Трибуны уже давно скрылись из виду. На этих сырых, унылых полях нет никого, кроме него самого, идиота.       Он знает свои чёртовы пределы. Знает, сколько сессий физиотерапии нужно отгонять, чтобы вообще суметь ходить по прямой. Знает, что последние несколько шагов перевалили за контрольный рубеж его дневной нормы.       Ещё одна судорога в спине и...       Джону ничего не остается, как выронить костыли и опуститься на колени. Спину скручивает так неистово, что с губ срывается крик, и, прежде чем он успевает что-либо сделать, мужчина плюхается бесформенной кучей на холодную, мокрую траву.       Просто, сука, превосходно...       Снова срабатывает это шестое чувство: раздаётся очередной мамин звонок, но он лишь сердито заталкивает телефон обратно в карман, не имея ни малейшего желания объяснять своё нынешнее затруднительное положение. Каким бы пугающим оно ни было.       Потому что Джонни не может встать. Это одна из его главных проблем: у него достаточно подвижности, чтобы более-менее нормально ходить, но нет возможности поднять себя без посторонней помощи. Как в том проклятом меме с пожилой женщиной, господи — он просто, блядь, жалок.       Положа руку на сердце: он реально не может встать.       Мало того, что у него только что случился лёгкий приступ панической атаки на детском футбольном матче, и он выпал из реальности, сидя прямо на трибунах, как какой-то шиз, так теперь ещё и застрял здесь, застрял из-за собственной гордыни, и с каждой секундой джинсы всё больше и больше напитываются влагой.       Поэтому Джон делает единственное, что может, — падает на спину и остаётся лежать, как жалкий кусок дерьма.       И мысли уносятся... куда-то вдаль.                     — Браво 0-7 вызывает базу, запрашиваю помощь в эвакуации, приём.       — Никак нет, лейтенант, в данный момент мы ограничены в транспорте, — раздаётся по связи голос Прайса. — В чём, собственно, проблема, Гоуст? Ты поломался?       — Никак нет, сэр. Не я, а МакТавиш. Он сломал себе жопу, сэр, — безучастно и совершенно невозмутимо констатирует Гоуст.       Треск связи, секундная заминка, прежде чем…       — Повтори, элти?       — Ты слышал меня, Прайс. Тупой еблан запутался в своих ботинках и упал на задницу —       — Эй, ты… — пытается протестовать Джонни, но Гоуст просто протягивает руку и затыкает напарнику рот затянутой в перчатку ладонью.       На стороне Прайса следует пауза, долгий выдох вкрай задолбавшегося родителя и что-то, напоминающее сухой смешок.       — Каков статус Соупа?       — Дышит, — заявляет Гоуст и тихо бормочет следом: — К сожалению.       — Что ж, помощи придётся ещё дождаться. Посмотрим, удастся ли тебе доставить его на базу в целости и хоть какой-нибудь невредимости, Гоуст.       — Как же, блядь, везёт по жизни, — сварливо бурчит человек в маске, оборачивается и смеряет своего растянувшегося на ковре джунглей товарища всеми возможными гранями отвращения, на которые только способен его взгляд. — Подъём, Джонни.       На возражения Соупу не даётся ни секунды — Саймон закидывает его к себе на плечо, подбрасывая, как мешок с мукой.       — Эй, господи, элти, а ну поставь меня на землю!       — Идти можешь? — безапеляционно заявляет Саймон, и Джонни захлопывает рот. — То-то же. В следующий раз попросим квартирмейстера выдать дополнительную заднюю защиту, мудила.       — «Заднюю защиту», да? Так вот что ты таскаешь на себе, чтобы твоя задница выглядела так — агх! — Шлепок по тылу вынуждает Джонни отказаться от своих слов, как бы ему ни хотелось закончить предложение. Первое, что с ходу лезет в голову — большие, округлые, мягкие, он бы даже сказал, сочные...       Ещё один смачный шлепок, на этот раз по загривку.       — Ои, а это за что?       — Хватит пялиться на мой зад, МакТавиш.       Джонни остаётся только глухо ворчать; шансов устроиться поудобнее решительно никаких, и он обмякает, болтаясь на спине начальства, как тряпичная, мать её, кукла.       — Я запрещаю тебе кому-либо рассказывать об этом, слышишь? — шипит он.       — Запрещаешь мне? У тебя нет таких полномочий, сержант.       — Ой, завали!       — Джонни, ты же понимаешь, что мне потребуется гораздо больше, чем пустые угрозы, чтобы держать рот на замке, — заявляет Гоуст, и господи — какого хера он звучит так горячо.       — И что ты предлагаешь? — язвит Джон в ответ. — Месяц стирать твои грязные портки, да? — Он уверен: некоторые из гоустовских балаклав определённо знавали лучшие времена.       — Даже не знаю… — на секунду Саймон задумывается, низко мычит в раздумьях. — Как насчёт ещё печенья, м? Того самого, которое я стащил из ящика твоего стола.       — Ах ты паршивец! Так и знал, что это твоих рук дело! — Он, чёрт возьми, берёг их!       — Они определённо были достаточно вкусными, чтобы купить моё молчание.       — Ублюдок! — Джон гневно пыхтит, бьёт мужчину локтём в лопатку. — Не собираюсь я делать ещё одну партию только ради того, чтобы ты сожрал её за считанные секунды, чёртов ты изверг.       Гоуст фыркает себе под нос, идёт на компромисс:       — Тогда просто скажи рецепт.       — О, нет. Это строго-настрого засекреченная семейная тайна, сэр. Встречное предложение получше: я не стану распространяться о том, что наш многоуважаемый Гоусти — тот ещё сладкоежка.       — Да мне насрать, — заявляет Саймон, как всегда невозмутимый. — Иди и расскажи всей базе. Может, хоть получу за это какую-нибудь взятку от всех тех кадетов, которых я заставил обоссаться на прошлой неделе.       — Ты просто что-то с чем-то… Господи… — бормочет Джонни, и треск из наушника сухо извещает:       — Парни, вы в курсе, что вас всё ещё слышно?       Чёртов Прайс…                     Джонни приоткрывает глаза, возвращаясь в настоящее. Хмуро окидывает взглядом мрачное, затянутое пасмурными облаками небо. Джинсы успели вымокнуть насквозь. Отчего-то это ощущается хуже, чем ушибленный копчик, только что всплывший в воспоминаниях.       Всё ещё охваченный жалостью к себе, мужчина засовывает в рот очередную драгоценную сигарету — лишь бы отвлечься от захлестнувшей горечи вперемешку с острой потребностью отведать легендарного бабулиного песочного печенья.       С этим действительно ничего не поделаешь, не правда ли…       Он втягивает дым, выдыхает ещё больше серой мглы в унылый шотландский пейзаж. Мерзкая привычка, что уж там. Но ему нужно чем-то облегчить свой недуг; чем-то, что не требует ножных скоб и костылей. Чем-то, что смотрит на него из пустого экрана мобильника.       К слову о...       В момент, когда Джонни делает очередную солидную затяжку, из кармана раздается жужжание телефона — мать, чёрт возьми, снова отвлекает его, нивелируя весь эффект от никотина.       Он стискивает зубы и, раздражённо выдохнув, приподнимается на локтях, чтобы ответить на звонок и дать мегере, наконец, в полной мере осознать, какой на самом деле её сын урод и неудачник.       — Ай, зе боу’c он зе слейтс, э, мам, ё берн’з гон эн’ минсд хиз хид, о хиз эйн сел, соу гон эн’ гет аф! — Иисусе, даже он понимает, что это было слишком. Но Джонни не в силах побороть желание сорваться на матери, выплеснуть в динамик мобильника всё своё поганое настроение, попутно распаляя нить диалога, что так редко удаётся начать в принципе.       Наступают несколько секунд гробового молчания, за которые он успевает немного пожалеть о сказанном.       Ещё пара мгновений — Джон вздрагивает, тело охватывает беспокойным трепетом, и —       — …Джонни?       Джон отводит телефон от уха. Неверяще щурится в экран, прижимает трубку обратно, и просто продолжает лежать, не понимая ровным счётом ничего.       Какого. Хрена…       Он вдыхает дым, ждёт, пока—       — Джонни? Ты здесь?       Мужчина резко шлёпает себя по лицу, удостоверяется, что не спит, и старательно выравнивает голос, — только бы не пискнуть, — но всё равно не попадает в нужную тональность, когда лепечет:       — Саймон?       Проходит ещё несколько странных до безумия секунд, прежде чем статику прерывает негромкий вздох, а затем:       — Джонни, что это был за поток бессмысленного дерьма? Господи, я знал, что в Шотландии ты совсем с катушек послетаешь…       Этот глубокий, сухой манчестерский акцент… губы, изогнутые в тени улыбки, едва различимой на слух — разумеется, в хороший день, если миру повезёт… Боже…       Как он может просто… взять и позвонить? Вот так просто? Как гром среди ясного ебучего неба. После всего этого времени. После... после всего.       — Джонни? — Как у него хватает наглости звучать так... искренне?       И всё равно, несмотря ни на что — ни на шок, неуверенность, страх, — Джонни тихо посмеивается. И, видит бог, совершенно искренне.       Он не знает, когда смешки перерастают в маниакальный хохот, но — оно происходит. Медленно нарастающая истерия, плавно перетекающая в помешательство, сбитое дыхание, неудачную попытку затянуться всё ещё тлеющей сигаретой.       Саймон, должно быть, сразу это улавливает, потому что выдает:       — МакТавиш, доложи об обстановке, — со всем своим непререкаемым авторитетом в голосе.       — В порядке я, в порядке, — выдавливает он, всё ещё хихикая так, словно ему скорее больно, чем смешно. Господи… ну разумеется, Саймон обязательно должен был позвонить именно в такой день, как сегодня.       — Где ты, Джонни? — раздаётся отрывистый голос мужчины, и, чёрт — теперь он действительно звучит обеспокоенно.       — Я в порядке, Гоуст, — заверяет Джон, откидывая голову на газон и прижимая мобильник плотнее к уху. — Просто прилёг посреди футбольного поля, как это обычно принято. Или поля для регби. Да, может, оно и регбийное… — Он сгребает в ладонь горсть травы, словно та может помочь ему определиться.       — Джонни…       — Зачем ты мне звонишь, Саймон? — спрашивает он, и его голос, вернувшийся в привычную октаву, звучит резче, чем предполагалось.       На другом конце повисает пауза. Слышно чужое дыхание.       — После Египта я так и не вышел на связь.       — Да, не вышел, — цинично произносит Джон. В предложении сплошные точки-точки-точки: шанс для Саймона заполнить эти пробелы всеми прочими ошибками, допущенными им за последние хрен знает сколько месяцев. Но Джон знает, что тот не воспользуется этим шансом.       Потому что Саймон Райли — грёбаная ходячая катастрофа, когда дело доходит до общения; вот почему он возвращается к этому стерильному, односложному тактическому жаргону даже вне боя. И лишь изредка, в очень специфической компании, позволяет себе раскрыться.       Поэтому Джонни делает ему одолжение — подбрасывает тему для беседы, хотя... честно говоря, он до сих пор не уверен, что чувствует прямо сейчас.       — Слыхал от Газа, что у вас там было то ещё говношоу, а? Кэп провернул какой-то дерзкий ход?       Саймон хмыкает.       — Совершенно отъехавший ублюдок, я б сказал. Напомни мне никогда не оставлять этого человека одного в помещении, забитом растениями в горшках и бункерным топливом…       — Чёрт.       — Ага. Последнее, что говорили — ему вручат медаль.       — И вполне заслуженно. Славный старина Прайс и его обычная крутожопость.       — Только ты способен на полном серьёзе использовать термин «крутожопость», Джонни, — глумливо тянет Саймон, и от этого… становится как-то легче. И в то же время опаснее.       — Да будет тебе известно, это очень точный термин, чувак. И уж точно применим к паре моих собственных начинаний.       — О да, тешь себя надеждами, — усмехается Саймон. — Как будто я тебе поверю. До сих пор не могу прийти в себя после этой твоей жалкой пародии на английский.       — Эй, не английский, ты, сассенах. Шотландский — язык королей, к твоему сведению.       — Продолжай себя в этом убеждать…       В разговоре возникает заминка, перемена, заставляющая Джонни с болью осознать, что никто из них даже не поинтересовался, как дела у другого.       Он нервно теребит сигарету, прихватывает краем губ, уже готовясь засунуть чёртову гордость куда поглубже, как вдруг...       — Я купил новый диван, — говорит Саймон, выдерживая неловкую паузу, прежде чем добавить: — ... в свою квартиру.       И Джонни ошарашен смыслом этой реплики больше, чем самим признанием. Господи, Саймон никогда... не выдаёт информацию вот так просто, какой бы обыденной она ни была.       Что за хрень сегодня творится...       — О, значит, этот мерзкий коричневый монстр отправился на покой? От которого ещё воняло…       — Оливками и мужским потом, да, он самый.       — Аста ла виста, старый друг, — посмеивается Джонни, заправляя сигарету за ухо, и укладывает руку под голову.       — Я в курсе, что ты его терпеть не мог, — Саймон говорит прямо и просто. Словно за этим утверждением нет никаких других подтекстов.       — Ой, знаешь, он отжил своё. Возможно, этому товарищу есть смысл подыскать новый дом. О, можно попробовать втюхать его в ту греческую лавку на углу, он отлично туда впишется.       На другом конце раздаётся тихое фырканье. Джонни может представить, как Саймон потирает сжатыми в кулак пальцами макушку. Всегда так делает, когда нервничает. Он сам едва не повторяет движение, но останавливается, подносит сигарету к губам. Очередной отголосок знакомого жеста.       — Какого он цвета? — голос хрипит, и не только из-за дыма.       Саймон гудит низким «Хм?», и всё, что Джону остаётся — старательно игнорировать, как звук эхом растекается в грудине.       — Новый диван.       — А, он... он зелёный.       — Какого оттенка?       — Отъебись, Джонни. — Ещё один смешок. Бьёт прицельно в то же место.       — Ну же, давай. Что у тебя там? Какой-нибудь приятный шалфейный? Или, может, маскулинный хвойный? Оливковый, я б сказал, чутка заезженный вариант, особенно учитывая его предшественника. Да и не думаю, что ты из типов, склонных к шартрезу, элти…       Мягкое, смиренное, тихое «Джонни» чуть не вышибает из лёгких весь воздух, отзывается болью столь острой, столь глубинной, что...       Блядь...       — Да я просто прикалываюсь, Саймон.       — Знаю.       Боже… слова режут наживую во всех возможных смыслах, как не режет его травма. Нечто более осознанное, затаившееся в каждой трещине собранного по кускам позвоночника; словно нависшая рука, ждущая сигнала, чтобы стиснуть со всей силой.       — Надеюсь, он удобный, — говорит Джонни, и не может сдержать горечь. — Пару раз чуть не поломал спину на прошлом экземпляре, помнишь? А, впрочем… полагаю, не хуже, чем сейчас.       И на этот раз раздавшееся следом «Джонни…» словно зубами в плоть впивается — не предупреждение и не мольба; хватка, испытывающая его решимость на прочность.       — Но могло быть и хуже, — продолжает Джонов голос. — В конце концов, мне же не нужно, чтобы ты повсюду таскал меня на плечах. Было б просто ужасно…       Саймон медлит пару секунд, прежде чем ответить, и Джонни нравится представлять, как тот теребит прядь волос близ мочки уха — вьющийся светлый локон, выбившийся из неухоженной копны. Джонни надеется, что Саймон сейчас сидит на своём новом зелёном диване. Джонни надеется, что диван удобный.       — Да уж, полный отстой, — в конце концов произносит Саймон. — Хотя это была бы неплохая тренировка, каждый день таскать на себе твою жирную задницу...       — Эй! Это у тебя жирная задница, Райли, не у меня, — с вызовом бросает он, снова распаляя свой маниакальный запал.       — Позволю себе не согласиться.       — Сказал человек, которому приходится шить брюки на заказ...       — Я, блядь, не...       — Ой да не ври, видел я твой шкаф! Клянусь, ты точно таскаешь какую-то накладку, а?       — Джонни, иди-ка ты в жопу.       — Подсовываешь туда пару английских маффинов, не так ли? О, может даже палку ветчины, знаешь, такую, разрезанную пополам по центру…       — МакТавиш, ты просто ебучий ходячий кошмар.       — О, так и есть. Пожалуй, некоторые вещи никогда не меняются, а? — Сколько же грёбаных многоточий в одном предложении… Хватит на целую эпопею.       А низкое «Хмм» от Саймона — идеальный для неё постскриптум. Лучше и быть не может.       Господи… они совсем безнадёжны, да?…       — Ладно. — Джонни приподнимается на локтях, недовольно ёрзает — ноги в край вымокли. — Мне пора.       — Срочные дела на футбольном поле — ах, поле для регби? — дразнится Саймон, и будь Джонни проклят, если не слышит в чужом голосе нотки разочарования.       — Ага, — подыгрывает он, лишь бы не думать, как отголосок пойманной эмоции отзывается трепетом глубоко под рёбрами. — Хочу выяснить, смогу ли до заката докатиться до пруда для кёрлинга.       Это вызывает у Саймона настоящий смех, отчего-то ощущающийся больше как наказание, нежели утешение.       — Больной ты ублюдок…       — И я рад был с тобой поболтать, Райли. — Снова сарказм, самую малость.       — Всегда рад помочь.       И вот так просто…       — Береги себя, Саймон.       — Точно.       Саймон Райли никогда не прощается. Казалось бы, за столько лет Джонни мог бы уже и привыкнуть.       Но, завершив вызов, он прижимает мобильник к груди, задаваясь вопросом, почему же так происходит.       Быть может, дело не столько в неготовности мириться с самим фактом прощания и неизбежным чувством завершённости, что за ним следует, сколько в желании оставить его на потом, для следующего раза.       По крайней мере, ему нравится так думать.                     Солнце вовсю поднялось в небе, подёрнутом мрачными тучами, и Джонни приходит к неутешительным выводам: учитывая реальность и его нынешнее бедственное положение, он в полной жопе.       В том, что самому ему не подняться с земли, сомнений никаких: краткий эксперимент с попыткой поставить себя на ноги при помощи костылей обернулся полным провалом. Только намок ещё сильнее да настроение совсем скатилось в низы.       И всё же он борется со стыдом, со всей мелодраматичностью сложившейся ситуации, не решаясь позвать на помощь. Впрочем, он бы предпочёл позвонить папе, нежели лицезреть, как его мать вышагивает по полям, с этим самодовольным «А я же говорила». Он даже подумывает скинуть Газу картинку с мемом без какого-либо контекста — вдруг до того дойдёт, и Гэррик соблаговолит выслать за ним спасательную вертушку.       Джонни уже было собирается принять неизбежное и набрать кого-то из родителей, когда сзади раздаются приближающиеся шаги и неуверенное «Джон?».       Он поворачивает голову, лёжа на траве, и наблюдает перевёрнутую картину: к нему приближается Элис Клайн.       — Ай, миссис Клайн. Рад снова вас видеть.       — Господи, Джон, ты в порядке? — спрашивает женщина, и Джонни тут же вспоминает, насколько абсурдно должно выглядеть их общение, особенно с учётом того, что сам он валяется на земле, распластавшись на спине посреди чёртова поля.       — Порядок, мэм. Просто немного застрял, так сказать, — он смеётся, отчего вся ситуация кажется ещё нелепей. Ему удается снова приподняться на локтях, и Джон наблюдает за женщиной, которая, нахмурившись, смотрит на него сверху вниз.       — Тебе нужна помощь, сынок? Я не особо сильная, но могу попробовать…       — Агх, нет, мэм —       — Серьёзно, Джон, кажется, ты весь промок до нитки. — Элис нерешительно присаживается на корточки и протягивает руку. — Думаю, если ты ухватишься покрепче, пока я буду поднимать тебя, то мы вернём тебя на ноги.       — Ага… хорошо, — неохотно соглашается он, и на удивление…       Немного усилий, локтей в качестве рычага да опоры на костыль — и вот уже женщина помогает Джону встать.       — Ого, миссис Клайн! Отличная работа. — Джонни ухмыляется, поудобнее перехватывает костыль, по-прежнему опираясь на него больше, чем ему хотелось бы.       — Тебе бы следовало быть поосторожнее, Джон, правда. — Элис застенчиво улыбается в ответ, взгляд её устремлен вдаль.       — Мне крупно повезло, что вы оказались в этих краях, мэм.       — Да, я просто… — Ему не нужно объяснять; очевидно, что женщина всё ещё оправляется от потери, и что может лучше заглушить её горе, если не блуждания по этим печальным, безлюдным полям.       — Я договорюсь с мамой, так что… — мягко произносит он. — Попрошу подбросить, чтобы помочь вам с письмами, хорошо?       — О, ты не должен чувствовать себя обязанным, Джон, правда, в этом нет необходимости…       — Глупости, — настаивает Джон. — Считайте, что это компенсация, м? За спасительный подъём моей жалкой задницы.       Она смеётся, и Джон убеждается в верности принятого решения.       Сердечно попрощавшись с Элис, Джонни медленно направляется назад к зданию клуба, попутно попрекая себя за чудовищное самочувствие. Фантазии о тёплой ванне с его именем, выведенным на бортике, нехило мотивируют, придавая сил для финального рывка.       К тому времени, как он добирается до машины, Элейн и его сестра уже там, а донельзя бодрая Джесси устроилась на плечах Джонова отца, болтая без умолку.       — Ох, Джонни, негодяй ты этакий! — ругает его мать, но стоит ему приблизиться, как женщина сбавляет тон: видимо, в лице его по-прежнему сохранился отпечаток явного страдания.       — Ничего не хочу слышать, — бормочет он и тяжело приваливается к борту машины в полном изнеможении.       — Дядя Соуп! — кричит Джесси, чуть не заехав Джеку в глаз своей травмированной конечностью. — Ты меня видел? Ты меня видел?       — Само собой, курёныш, — Джон старается придать голосу побольше бодрости, несмотря на дикую усталость. — Ты была настоящей петардой, Джесс. Лучшая на поле, отвечаю!       — Ты видел моё колено, дядя Соуп? — Джесси задирает ногу — очередная опасность для бедного папы, пока девчушка демонстрирует свою свежезаработанную ссадину. — Оно всё в крови и вообще!       — Воу, да я б сказал, это самая настоящая крутожопость! — Он ухмыляется своему подбору слова, пропуская мимо ушей мамины жалобы на сквернословие.       — Почти так же круто, как у тебя, дядя Соуп!       Джонни продолжает петь племяшке хвалебные оды, пока Рут за его спиной бормочет: «Почему она его так называет?», адресуя вопрос не менее озадаченной Элейн.       Они договариваются собраться дома за ранним ужином — Каро и Грег, предположительно, тоже заглянут, и па заботливо опускает задний ряд сидений Корсы, предлагая Джонни забраться в багажник, чтобы тот мог размять свою измученную спину.       — Ты переусердствовал, дружок, — говорит отец, и Джонни склонен с ним согласиться.       Джон обнаруживает себя лежащим в багажнике, словно в заднем кузове чёртова катафалка, а потом крошка Джесси принимается визжать, что тоже хочет к нему назад. В итоге они лежат там вдвоём, как пара пострадавших на фронтах — ничуть не хуже медэвака, которого он так и не дождался. Видимо, с тёплой ванной придётся повременить…       — Дядя Соуп, как ты стал таким большим? — шепчет ему Джесси. Племяшка устроилась под боком, легонько постукивает грязными ботинками по его голени.       — Да не такой уж я и большой, детка. Просто побольше тебя буду, крошка-рыбёшка.       Она хихикает, перекатывается по полу и чуть не шмякается головой о дверцу машины.       — Знаешь, у меня есть друг, который намноооого выше меня будет. Больше шести футов, настоящая каланча.       — У твоего друга шесть ног? — изумлённо спрашивает Джесси.       Наступает черёд Джонни прыснуть.       — Ага, две на ногах, две на руках, и — знаешь что, даже не представляю, где он прячет две последние.       Джесси задорно хихикает — один этот звук вызывает у Джонни ту самую, заветную улыбку, несмотря на то, что по пути домой он определённо предпочёл бы вздремнуть.       — Ай, ну-ка вот тебе, — поддразнивает он, — Как заикающийся мальчик зовёт брата своего отца?       Джесси с любопытством склоняет голову на бок.       — Дядядя.       На что племянница отрывисто фыркает, больше удивлённая его чудовищным чувством юмора, нежели самой концовкой.       — Дядя Соуп! Это отстой!       — Кажется, ты имела в виду дядядя Соуп, а?       И этой идиотской шутки достаточно, чтобы оба разразились безудержным хохотом, катаясь по багажнику, как парочка умалишённых.       — О, кажется, этим двоим там слишком весело, развели возню, — с переднего сидения доносится мамино бурчание, но на этот раз в голосе её нет ни нотки недовольства.                     К тому времени, как они добираются до дома, Кэролайн с мужем уже там, а Джонни с племянницей за время поездки успевают опробовать целый арсенал скверных хохм, крайняя из которых — шутка из разряда «тук-тук» — выдалась настолько кошмарной, что па едва не перевернул несчастную Корсу.       Надо будет не забыть рассказать Саймону эту последнюю...       Его приподнятое расположение духа помогает отвлечься от крайней степени измотанности. Джек на пару с Грегом обходят машину, помогают ему подняться и выбраться из багажника, и Джонни в их руках больше напоминает неподвижный манекен.       — Эй, почему шутить можно над всеми, кроме безногих? — хихикает он, несмотря на то, как близка была тема юмора к реальному положению дел. — Шутки про них обычно не заходят.       — Чёрт, это ужасно, — бормочет Грег, в то время как отец его шипит: «Господи, сынок, откуда ты их берёшь?».       Не исключено, что он просто бредит от переутомления, вот и несёт всю эту хрень...       Они с комфортом устраивают Джона на диване в гостиной, предоставляя тому возможность заслуженно отдохнуть, пока мама с сёстрами принимаются хлопотать над ужином. Каким-то образом Джон оказывается с малышом Фрэнки на руках, и он усаживает кроху к себе на колени, наблюдая за резвящимися племянницами.       Джесси, по-видимому, инсценирует свой матч по футболу, а Агата кружится, пытаясь вовлечь кузину в некое подобие танцевального номера.       — А потом я ударила по мячу вот так, — демонстрирует Джесси, — И он улетел прямо в небо, до самого солнца, прикинь…       — Нет, ты должна кружиться, — наставляет Эгги, утягивая вторую девчушку в свой танец. — Ничего не получится, если ты не будешь делать это одновременно со мной!       Дело в итоге кончается тем, что обе принимаются тявкать и ссориться — приходится вмешаться Каро, чтобы угомонить девочек парой строгих замечаний. Вскоре в комнату возвращается Грег. Мужчина мельком бросает взгляд на выходки дочери и, приподняв бровь, протягивает Джону бутылку пива.       — Благослови тебя господь, — благодарит он зятя, и не винит того за повторное тактическое отступление на кухню.       Где-то на заднем плане слышно, как Алан Тёрк пытается завязать светскую беседу с папой, и господи, как же он рад, что ему не приходится участвовать в этом разговоре.       Вздохнув, Джонни прижимает Фрэнки к своему животу, обхватывает его одной рукой, другой подносит к губам пиво. Глотки становятся всё чаще и чаще. Опустив взгляд, Джон видит, что мелкий на коленях успел уснуть, и со смешком бормочет: «Кажется, мы оба подустали, а, приятель?».       К несчастью, ужин подают прежде, чем он успевает как следует вздремнуть.       Его отец не без труда подтаскивает к обеденному столу своё любимое кресло и помогает сыну устроиться в нём, мягко поглаживая по спине. Джонни готов поклясться, что видит, как Рут закатывает глаза и шумно фыркает, усаживаясь рядом с Аланом, который, к великому его сожалению, сидит прямо рядом с Джоном.       Ужин проходит в относительном спокойствии. Грег что-то вещает о делах с недвижимостью, Каро рассказывает о новом сотруднике фирмы, в которой работает.       Джонни с трудом держит глаза открытыми, бездумно поглощает свою порцию, даже толком не ощущая вкуса. Возможно, так бы он и отрубился, не подтолкни его локтём Тёрк — парень явно настроился затеять ещё одну мучительную беседу.       — Так что произошло, чувак? — спрашивает этот тупой кретин, указывая на состояние Джона вилкой с наколотой на неё половинкой моркови. — Или это, ну типа... — он понижает голос, не переставая жевать, — Совершенно секретно, а?       Джонни гневно сверкает глазами прямиком на Рут:       — Проблема с парашютом в истребителе. Как в «Топ Ган».       Тёрк же, походу, воспринимает это на полном серьезе, потому что с чувством плюется морковкой:       — Вот дерьмо, мужик, от этого ж Гусь откинулся…       Рут на это лишь вновь закатывает глаза и защитно проводит ладонью по руке Алана. Она точно знает, как их выбирать...       — Рут, детка, — вклинивается мама. — Как прошло собеседование? Ты так и не рассказала.       — А, да ничего не выйдет, — отвечает девушка, переключая внимание на снующую по соседству Джесси: девчушка определённо предпочитала возводить из еды диковинные скульптуры вместо того, чтобы употреблять внутрь. — Слишком далеко.       На это мать склоняет голову, непонимающе хмурится:       — Слишком далеко? Ты же живёшь минутах в пятнадцати езды от Блэргоури, дорогая.       — Ай, не, мы переезжаем к Алану, я разве не говорила?       Оба родителя Джонни выглядят, словно обухом по голове огретые. Джонни переглядывается с Каро — та в ответ выдаёт многозначительный взгляд.       Ох, господи…прощай, спокойный ужин…       — Нет, детка, — голос мамы теперь звучит более настороженно. — И где же это находится?       — Стоунхейвен, — отвечает Тёрк, не замечая перемены настроения в семье МакТавишей. Делает солидный глоток пива, ухмыляется: — Прибрежный городок. Симпатичное местечко.       — Но это же рядом с Абердином, да? — говорит Джек. — Чёрт возьми, до туда добираться наверняка больше часа, Рути.       — И что с того? — Рут раздувает ноздри: готова бросить вызов любому, кто отважится комментировать её сомнительные выборы по жизни. О, Джонни с ходу мог бы вбросить пару-тройку нелицеприятных ремарок.       — А как же школа Джесси? — спрашивает мама, и Джонни не может не отметить вспыхнувшую внутри искру гордости: на этот раз она правильно назвала имя девочки. Маленькая победа.       — С этим мы разберёмся, да, Джей Джей? — Рут проводит рукой по волосам дочери, но Джесси только сильнее сползает вниз по сиденью, хмуро ковыряя картофелины вилкой.       — Я не хочу переезжать, — угрюмо бормочет девочка.       — Мы уже говорили об этом, правда? — По её тону ясно, что разговор прошёл не очень гладко. Тёрк просто бросает взгляд на них обеих и делает ещё один изрядный глоток пива.       — Рут, я не уверена, что ты всё хорошенько обдумала, — обращается к ней Элейн, а Кэролайн лишь повторно качает головой и что-то бормочет Грегу. — У тебя есть какие-нибудь планы по работе?       — Пока никаких, — отвечает Рут, недовольно выпятив подбородок. — И вообще, к чему все эти вопросы?       Джонни видит, как выдержка сестры стремительно истончается, как активируется режим «несносная стерва»: та же дерзкая манера держаться, что тянулась ещё с подростковых лет.       — Рут, дорогая, — пытается вразумить её Джек. — Ты же знаешь, как важно всегда помнить об ответственности, да?       В ответ на это раздаётся громкий, резкий выдох, и Рут с чувством опускает вилку на столешницу — та звонко ударяет о поверхность.       — О, да неужели?       Шикарно. Теперь пошла ещё и театральщина. Джонни снова встречается взглядом с Каро, оба напрягаются, готовясь к представлению.       Вечно надо быть самой, чёрт побери, сложной…       — Думаете, я ни на что не гожусь, да? Думаете, я ленивая? — шипит она в сторону родителей, закатывает глаза к потолку и внезапно переводит хмурый взгляд на Джона. — Что насчёт Джонни?       — И что это, блядь, должно значить? — огрызается Кэролайн, за что зарабатывает резкий упрёк от мамы и очередной ядовитый смешок от Рут. Джонни молча кипит от ярости. Пусть только посмеет закончить мысль.       Но в сучке явно не осталось ни капли учтивости, потому что продолжение не заставляет себя ждать:       — Ну конечно, а Джонни, значит, можно целыми днями напролёт нихрена не делать, да? Как-то это не похоже на чёртову ответственность, не находите?       Мама уже было открывает рот, готовая разразиться гневной речью, но отец её опережает: смотрит дочери прямо в глаза и чётким, совершенно спокойным голосом произносит:       — Твой брат был серьёзно ранен, Рут. Ему понадобится много времени, чтобы восстановиться.       — Блядь, ну как обычно! — Рут в истерике бьёт ладонью об стол. — Вечно ему, значит, всё с рук сходит, а мне нельзя даже одно-единственное грёбаное решение принять самой!       — Рут Фиона МакТавиш! — рявкает мать, но слишком поздно — её уже не унять.       — Не, я всё прекрасно понимаю, Джонни хромает, надо ему помогать и в ротик заглядывать. — Боже, сейчас она в редкостном ударе. — А потом что? Чего вы к нему не пристаёте с расспросами, не нудите и не капаете на мозг, что он собирается делать со своей сраной жизнью?       С этими словами она вскакивает из-за стола и выбегает из комнаты, разрыдавшись где-то на середине своей небольшой тирады.       И… занавес.       Кэролайн не теряет ни секунды — подрывается следом, и её разъярённое: «Ах ты мелкая эгоистичная пизда!» разносятся по дому достаточно отчётливо, чтобы па сгрёб обеих внучек, с глазами по пять копеек, уговаривая: «Ну-ка, девчонки, пойдёмте-ка в гостиную. Кажется, у бабушки где-то было “Холодное сердце”».       А дальше — дальше остаётся лишь пожинать плоды отшумевшей бури. Мама принимается убирать со стола с каким-то совершенно маниакальным рвением, после чего направляется на кухню, чтобы разрешить конфликт между дочерьми — хотя, с большей вероятностью, только распалит ссору ещё сильнее.       Тёрк стреляет в сторону Джонни выразительным взглядом, который можно было бы трактовать как «ох уж эти женщины, да?», не будь Джон так уверен в его умственных способностях: чувак был тупой как чёртова пробка. Парень всё-таки выходит из-за стола, чтобы разыскать свою будущую сожительницу, но только после того, как подчистую уминает содержимое собственной тарелки и подъедает остатки картофеля за Джесси.       Больше всего здравого смысла оказывается у Грега: практически всё время тот молча наблюдает за происходящим, а затем выходит на заднее крыльцо, ненадолго исчезая за дверью, и, вернувшись, вручает Джону ещё одно пиво, — бутылка мастерски отправляется скользить по столешнице прямо ему в руки, — после чего удаляется обратно на улицу.       А Джонни просто… сидит.       Если не сосредотачиваться на словах, выкрикиваемых его сёстрами, то можно представить, что шум этот — шквал пулемётной очереди. Если сделать достаточно глотков тепловатого светлого «Tennent's», то можно представить, что это не лагер — порция стопроцентного вискаря, жгущего глотку, как кислота.       Если прижать подушечку большого пальца к кромке ножа для масла, провести туда-обратно, ему не придётся думать о всём том дерьме, что только что вылилось изо рта Рут; о том, как некоторые слова, что затерялись среди её воплей, переполненных отчаянной жаждой внимания, достаточно правдивы — и от этого жалят сильнее, чем неглубокий порез, оставленный от лезвия.       Если просидеть так достаточно долго, то ему не придётся отвечать на этот вопрос, это многоточие, что вгрызается в его разум, медленно, расчётливо; это непрерывное тиканье, что едва не заглушает слова:       Что он собирается делать со своей сраной жизнью?       Джон едва не выпадает из реальности — ловит себя на том, как собственная рука стискивает телефон, как мышечная память заставляет пальцы набрать тот самый номер; как устраивает локти на обеденном столе, прижимая мобильник к уху.       Не отвечай, мысленно умоляет он. Пожалуйста, блядь, только не отвечай…       Гудки сливаются с тиканьем в мозгу, с гулким пульсом, отбивающим свой больной, извращённый ритм. И всё же — недостаточно громко, чтобы перекрыть раздавшееся из динамика:       — Джонни?       Он сбрасывает вызов.       И, как и раньше… просто отключается.                     Джонни не уверен, как долго на этот раз длился его диссоциативный приступ, но прекрасно осведомлён, что сёстры могут вгрызаться друг другу в глотки часами; бог свидетель, в юности он пережил достаточно кошачьих склок, чтобы накатать на эту тему целую статью.       Но к моменту, как он выныривает из этого белошумного коматоза, конфликт, кажется, успел исчерпать себя: мать открывает дверь в кухню, чуть ли не насильно запихивает Рут в помещение — приносить свои дерьмовые извинения.       — Прости за то, что я сказала, Джонни, — Рут шмыгает носом, трёт глаза, сильнее размазывая по щекам чёрные дорожки поплывшей туши. — Спасибо, что пришёл на матч Джесси.       — Да, — всё, что он говорит в ответ. Но этого достаточно.       Потому что на самом деле он не винит её, правда. Рут молодая, глупая и сложная. И хоть сам он и был средним ребёнком в семье, Джонни знает, как та всегда боролась со своей самооценкой и нехваткой внимания.       Он смотрит, как девушка облачается в свою нелепую розовую шубку, и ему становится её жаль — её и дюжину фламинго, которые отправились на пошив этого шедевра… Господи…       Прощание с Каро проходит куда убедительнее: старшая сестра подходит к нему и заключает в крепкие объятия, поглаживает по затылку, словно знает о всех тех тягостных, опасных мыслях, что роятся в его черепушке.       — Люблю тебя, крошка-братец, — бормочет она ему в макушку и ничего не говорит ни о Рут, ни о его всё ещё полуотсутствующем состоянии, ни о мобильнике, который Джон уронил на пол. Но когда девушка отстраняется, то прихватывает с его тарелки нож для масла, унося с собой, и уходит, напоследок тихо пробормотав маме, чтобы та приготовила ванну.       Родители обхаживают его с чрезмерной осторожностью: Джек усаживает сына на диван, пока Элейн занимается подготовкой ванны. Он сидит рядом с отцом, не говоря ни слова. По телеку всё так же крутится дурацкий детский фильм, который па, кажется, с нетерпением готов досмотреть до конца. Джон старается не думать о том, какого оттенка диван, медленно оседая в мягкие подушки.       Ванна вполне неплоха. Помогает унять непрекращающуюся пульсацию в пояснице. Вкусно пахнет мыло; может, лавандой. Он не уверен.       Родители искренне не знают, как реагировать, когда Джонни не разговаривает в течение следующих трёх дней.       Это не первый раз; просто пока самый долгий.       В понедельник он пропускает занятия по физиотерапии, и маме приходится перенести запланированный визит к Элис Клайн. Но на четвёртый день Джон спускается к завтраку и спрашивает у отца, как прошла его вылазка на гольф с Эдом и другими парнями, и родители лишь обмениваются взглядами над занесёнными кружками с кофе, негласно решая, что это просто одна из тех вещей, требующих времени — подожди, и всё пройдёт само.       Положа руку на сердце: Джонни сам не знает наверняка.       И он не пытается форсировать события — что бы ни знаменовали эти извечные, ведущие свой неотвратимый обратный отсчёт внутренние часы. Хоть он и знает о взрывчатых веществах достаточно, чтобы понимать: у каждой бомбы есть свой предел…       На экране мобильника теперь красуется скол, и когда он показывает телефон папе, тот советует отнести его в какую-то мастерскую по ремонту техники. И Джон, кажется, соглашается.       В любом случае, с субботы ему никто не звонил.       Родители как раз обсуждают какую-то пустяковую тему — стейк-пай на ужин? Нет, Джеку надо начать снижать уровень холестерина — когда раздаётся резкий стук в дверь, заставивший всю их троицу вскинуть головы.       — Ох, кто бы это мог быть? — бормочет Элейн. — Миджи вроде говорила, что сегодня поведёт внучат в парк...       Джонни сидит, как вкопанный, на своём стуле, и внезапный толчок в груди едва не выбивает воздух из лёгких.       Нет… не может быть…       Он многократно представлял себе этот сценарий, давно присудив ему звание самой экстравагантной и притянутой за уши фантазии всех времён; тем не менее, одной только мысли о том, как Гоуст прибывает в дом его семьи, верхом на лошади, в некоторых версиях — без рубашки, было достаточно, чтобы скоротать скучнейшие из послеобеденных часов.       Вторая, более настойчивая серия стуков выдёргивает его из раздумий, и Джон ковыляет к двери вслед за мамой, чувствуя, как каждый шаг отдаётся под рёбрами трепетным пульсом, лишь сильнее распаляя его бредовые грёзы.       Но, увы, на пороге его дома не Саймон Райли.       Это его сестра, Рут, и девушка выдерживает всего секунду, прежде чем разрыдаться. Сбоку от неё стоит крошка Джесси, за спиной — куча багажа.       Ох, твою ж мать…       — Мне некуда было больше идти-и-и! — воет навзрыд Рут.       Мама сжимает губы в тонкую линию, дважды качая головой, прежде чем заключить младшую дочь в объятия.       — Заходи, детка, можешь остаться у нас.       И вот так просто…       Джонни осторожно похлопывает сестру по плечу, притягивает к себе маленькую Джесси, пока мать девочки продолжает всхлипывать, а па принимается заносить сумки в дом.       В этом и есть вся фишка часовых бомб, не так ли?       Кажется, этот ублюдочный хорёк Алан Тёрк наконец-то отрастил себе пару яиц и оборвал связь…       Но, честно говоря, Джон не винит его. Правда. Любить МакТавишей порой совсем непросто.