all that's said in the low light

      — Мне не нравится, когда всё меняется, дядя Соуп, — шепчет Джону Джесси, примостившись рядом с ним в постели его родителей. На кроватные столбики наброшена пара запасных простыней, по краям — несколько подушек, создающих иллюзию подушечного форта.       Мужчина хмыкает в знак согласия. Очень верно подмечено.       — Это точно, курёныш, — бормочет он в ответ.       И он знает, что имеет в виду не только то, что Рут наконец-то нашла себе новое жильё, и что сегодня их последняя с Джесси ночь под одной крышей, в одном форте. Сама концепция перемен никогда не была для него чем-то привлекательным. Даже хороших.       Спустя пять дней, проведённых в больнице, Джонни выписали домой, и, слава богу, к тому моменту лихорадка, вызванная инфекцией, уже сошла на нет. Восстанавливаться его устроили в спальне на первом этаже, а не в его собственной, что обычно стало бы поводом для протестов с его стороны, но в одну из этих последних ночей малышка Джесси решила тайком пробраться к нему вниз. И вместо того, чтобы спать в положенное для сна время, девчушка на пару с Джонни зарываются под большое стёганое одеяло, хихикая над всякими глупостями.       Так легче притвориться, будто ничего не изменится в скором времени.       Тот факт, что Саймон Райли, сам Гоуст собственной персоной, приезжает двадцать первого числа, — а это через каких-то два дня, — пожалуй, самая масштабная перемена из всех.       Джонни до сих пор не может прийти в себя: происходящее всё больше и больше смахивает на какой-то горячечный бред, состряпанный его одурманенным анальгетиками мозгом. Что в целом не так уж и далеко от реальности.       Но нет. Саймон решил вопрос с отпуском, заказал билет на самолёт, чтобы утром четверга прибыть в Данди. И спустя тридцать пять минут езды он войдет в дом МакТавишей, все его шесть футов и четыре дюйма, упакованный во всё чёрное и неловкий до чёртиков.       Джонни представляет себе, что Саймон из его грёз, несомненно, без труда расправится с тем говношоу, которое неизбежно взбурлит при столкновении самого настоящего Призрака с любым из членов его семьи. Особенно с мамой. Он уже практически слышит эти назойливые вопросы: а зачем маска, а почему такой молчаливый, а какое, чёрт возьми, отношение ты имеешь к моему сыну?       Боже правый... зачем они вообще всё это затеяли?       Ах, да... Потому что Джонни — любитель сеять хаос в своей личной жизни; вот же глупый, чуть не забыл.       Но есть во всей этой неразберихе что-то, чего он, пожалуй, действительно ждёт с нетерпением. Можно не сомневаться: будет весьма… занимательно. Лишь бы вся эта авантюра не стала точным отражением того стихийного пиздеца, в который и так превратилась его жизнь.       Саймон Т Райли в его доме. Под одной с ним крышей. Желательно, под его одеждой.       Господи... Он уже мысленно краснеет.       Джесси его душевных терзаний не замечает: надувает губки, рассеянно теребит одну из своих изувеченных футбольных фигурок — того бедолагу, который после неудачного пикирования вниз со ступеней лишился головы. Правда, после быстрой починки с помощью суперклея и скотча засранец оказался в состоянии куда лучшем, чем сам Джонни, учитывая все обстоятельства.       Помня о своей по-прежнему заживающей спине, Джон осторожно обвивает рукой плечи девочки и заговорщицки шепчет:       — Не волнуйся, Джесс. Ты всегда можешь прийти к нам, так ведь? В любое время.       Новая квартира Рут находится всего в пятнадцати или около того минут езды от дома МакТавишей, и для всех стало облегчением, что девушка решила не переезжать в Стоунхейвен, хоть и сошлась по новой с тем ублюдком, Аланом. Что ж, нельзя иметь всё и сразу...       — Но я хочу остаться здесь, с тобой, дядя Соуп, — вздыхает Джесси и, бросив фигурку на подушку, прижимается к его плечу. — Нечестно, что твой друг приедет в гости, а я уеду.       — Да, — соглашается он. — Хотя я уверен, что он будет рад познакомиться с тобой, милая, так что давай-ка попробуем не грустить. Выше нос, лады?       Джесси не хуже его понимает, насколько хреновое это утешение, поэтому он просто прижимает племянницу к груди и баюкает, пытаясь уложить ту спать хотя бы не слишком позже положенного времени.       А утром они с Рут исчезают за дверью ещё до полудня. Вот так просто, едва оставив за собой шлейф ядрёного лака для волос, словно их и вовсе здесь не было, хотя прожили они здесь почти два месяца.       Мама, как обычно, времени даром не теряет, тут же принимается наводить порядки в комнате Кэролайн. И поначалу Джонни думает, что вся эта суета — просто следствие волнения, но потом она выдаёт:       — Как думаешь, сколько подушек нужно твоему другу?       И Джонни кроет. Внезапно, по-настоящему — от осознания:       Срань господня.       Саймон Райли едет сюда, к ним.       Через два, мать их, дня.       Когда он впервые заговорил об этом, — ещё тогда, в больнице, еле ворочая языком, будто пьяный, — его родители, скорее всего, подумали, что он спятил.       — Мой приятель приедет на Рождество, — невнятно промямлил он тогда, и оба его родителя обменялись тем самым взглядом, который в последнее время стал возникать всё чаще и чаще. В котором была изрядная доля беспокойства, равно как и любопытства. И лишь отойдя от бесчисленных колёс, Джонни вспомнил, что стоило бы обидеться. Чёрт, да у них буквально на лицах было написано: у Джонни есть друзья?       Но оба упорно придерживались привычного «не спрашивай», хоть Джонни и знал, как изводит их отсутствие подробностей — его мать в частности.       Наверняка женщина надеется, что в довесок к информации о подушках на неё снизойдёт и какое-нибудь сакральное знание о том, какой драгоценный камень соответствует его личности или ещё какая подобная чушь.       — Не думаю, что ему это важно, — отвечает Джон, предоставляя ей все необходимые знания: военный, который, если понадобится, уснёт и на булыжнике.       Правда, Джонни всё же раскрывает ещё пару подробностей, и неизбежное: «Он… англичанин» — вызывает всеобщее неодобрение. Но он решает, что лучше сразу вбросить эту бомбу-вонючку, озвучив данность. А дальше родители пусть разбираются сами.       Несмотря на их сомнения, Джон пытается донести до семьи непреложный факт: «Он очень скрытный, понимаете? Так что никаких вопросов про маску. Или про работу. Или про его семью. Или… знаете что, просто вообще ничего не спрашивайте».       Мама, как и ожидалось, восприняла всё ровно так, как он и предполагал.       Джонни готов поклясться: все домашние притихли в напряжённом ожидании, когда же у неё наконец случится истерический припадок — а случится он непременно…       Именно поэтому в день приезда Саймона, чтобы лишний раз не нервировать и без того взвинченную женщину, Джонни сообщает той, что рейс прибудет около пяти, хотя на самом деле мужчина должен приземлиться в Данди к полудню.       Тем удобнее Джону и его отцу незаметно улизнуть из дома без её ведома — краткая передышка, прежде чем говно начнёт официальную встречу с вентилятором.       Да начнётся веселье...                     По дороге Джек молчит: по всей видимости, мужчина, нежели Элейн, не горит столь ярым желанием выпытывать у сына подробности о человеке, который будет жить в их доме целых две недели. Впрочем, пару неуверенных попыток он всё же делает.       — Приятель со службы, да?       Джонни кивает, давя ухмылку.       — В гольф играет?       — Я бы не стал на это рассчитывать.       — Жаль.       Они добираются до Данди за рекордно короткий срок, прибыв в небольшой аэропорт примерно за двадцать минут до запланированной посадки рейса Саймона, хотя Джонни уже жалеет, что приехал так рано. Нервы у него и так на пределе.       — Ладно, значит…э-э… — он замолкает, тянет время, впиваясь пальцами в ремень безопасности, пережидая панический приступ в миниатюре от беспрецедентности ситуации.       — Если хочешь, я могу сам сходить за ним, дружок, — говорит па, и Джонни яростно мотает головой из стороны в сторону.       — Боже, нет. Просто… — Он тяжело сглатывает и тянется назад за костылём, притворяясь, словно тот каким-то волшебным образом может придать ему хотя бы кроху мнимой храбрости. — Мы пойдём и подождём его вместе, лады?       Лучше знакомить их постепенно, решает Джонни. И Джек — фактически самый ручной из МакТавишей, благослови Господь его благоразумие.       Они вдвоём направляются к главному входу, отец надёжно придерживает Джона за плечо, хотя в этом нет особой надобности. После последней операции Джонни обнаружил, что теперь ему не всегда нужны оба костыля, — вероятно, то самое облегчение боли, о котором говорил хирург. Делать выводы пока рано, но он полон надежд.       И вот, когда они идут по коридору к зоне прибытия, Джонни уже готов было выдать отцу, что аэропорт выглядит каким-то пустым, как замечает прямо по курсу фигуру. Высокую, тёмную, прислонившуюся к автомату с газировкой, словно кто-то забыл его там вместе с выпавшей сдачей.       Какого чёрта...       Джонни застывает на месте так резко, что отец едва не врезается в его костыль. Но затем Саймон просто поднимает голову, — даже с такого расстояния видно, как в уголках глаз собираются морщинки, — и начинает двигаться в их сторону.       — Чт?... — каркает Джонни как идиот, даже не дожидаясь, пока собеседник окажется в пределах досягаемости, чтобы начать тараторить: — Я… Мне казалось, ты сказал «полдень», дурень. Когда ты прилетел?       Саймон фыркает, отмахивается рукой:       — Около часа назад, — бурчит он, успев приблизиться достаточно, чтобы Джонни смог разглядеть свежеподстриженную чёлку, виднеющуюся из-под обычной чёрной кепки, и тень улыбки под маской. — Не хотел тебя напрягать. Знаю, каким ты можешь быть дёрганым.       Он едва не давится воздухом от иронии происходящего. Какие вообще, мать их, шансы…       И будь это единственное потрясение, выпавшее на сегодняшнее утро, Джон воспринял бы его без особых сложностей. Но затем…       Саймон подходит к нему вплотную и, не теряя времени, рывком сгребает Джонни в крепкие объятия, ладонью обхватывая за затылок и крепко прижимая к себе.       Не хотел напрягать... Святые угодники — ага, да поздно уже.       Джонни готов поклясться, что слышит, как в груди заходится, дребезжит, точно малый барабан, собственное сердце. От того, как мягкая ткань Саймоновой куртки ощущается под щекой, внутри черепушки верещат сирены: мозговой движок отказывает, код, блядь, красный.       Срань господня... это реально... это происходит в самом деле...       — Ты как, порядок? — тянет Саймон прямо ему в ухо, после чего нехотя отстраняется и как следует осматривает его. — Как спина?       Его… спина. Точно. Его спина. Та самая спина, которая сейчас превратилась в чёртово желе, почти доведя его до обморока. Именно она, ага.       — Лучше, — каким-то образом выдавливает Джон, в кои-то веки действительно веря в сказанное. — Думаю, операция помогла чутка.       — Хорошо, — одобрительно хмыкает Саймон и опускает руки. Те безвольно повисают вдоль тела.       А Джонни внезапно закашливается, вспомнив, что его отец всё это время стоит рядом.       О, быть случайным свидетелем этого столь знаменательного цирка с конями...       — Точно, — произносит он, жестом представляя обоих мужчин. — Саймон, это мой отец, Джек. Па, это Саймон.       Рукопожатие выходит примерно таким же неуклюжим, как и ожидалось, особенно когда па спрашивает:       — Саймон Райли, да?       Джонни остаётся только гадать, откуда отец это знает, но затем вспоминает о жетонах, которые носит под своим джемпером, — тех самых, которыми Джек успокаивал сына тогда, в больнице, в момент его глубокого душевного раздрая. И, очевидно, успел достаточно их рассмотреть, чтобы узнать имя. Ох, Господь, блядь, всемогущий…       Но если у Джека и есть какие-то подозрения относительно всего этого, он держит их при себе. Вот и молодчина.       — Боже, чем они вас там кормят в армии, а, парни? — шутит его отец, с ног до головы осматривая рослую фигуру Саймона.       Тот фыркает, но совершенно беззлобно:       — Не знаю. Но что бы там ни было, наш Джонни явно не доел свой ужин. — Он похлопывает ладонью по макушке упомянутого Джонни, подчёркивая разницу в росте.       Джек искренне посмеивается, пусть колкость и была в адрес сына, а тот не может удержаться, чтобы не огрызнуться:       — Эй, я достаточно высокий! — Никогда бы не подумал, что первые же слова этих двоих при знакомстве окажутся откровенным подтруниванием над ним же, но, увы…       — Конечно, малой, — снисходительно соглашается Саймон, позволяя Джеку помочь ему с сумкой, а сам тем временем слегка приобнимает Джонни за плечо.       — Без обид, Джон-бой. В твоём старике и того меньше, — папа с лёгкостью посмеивается над своим менее удачным ростом, пока они покидают здание аэропорта.       Господи... это... совсем не то, чего ожидал Джонни.       Если уж на то пошло, теперь он ещё и прихрамывает, по-прежнему рискуя грохнуться в обморок от одной лишь мысли, что всё это действительно происходит в реальном времени. Что Саймон Райли шутит с его отцом, прикасается к его плечу, обнимает, мать вашу, его у всех на виду, чёрт побери...       Если у кого-то сегодня и случится припадок, так это у него.       Стоит им вернуться к Корсе, гордость Джонни подвергается ещё большему испытанию: его отправляют на заднее сиденье, а замечание отца: «У этого парня ноги длиннющие, как у аиста, давай-ка дадим ему побольше простору», — принимается как вполне резонное. Впрочем, дуться он всё равно не перестаёт.       Проходит всего около половины обратного пути, прежде чем неловкая попытка завести светскую беседу разрушает ту иллюзию безразличия, которой они старались придерживаться до этого момента.       — Итак, Саймон… — Джек пару раз постукивает по рулю. Нервная привычка. — Откуда ты, парень?       Джонни наблюдает за затылком Саймона. Ждёт реакции. Чёрт возьми, он же просил: никаких вопросов… Хотя по большей части это адресовалось маме.       Тот молчит несколько секунд, но в конце концов бурчит: «Манчестер», совершенно непостижимым образом умудряясь проглотить все гласные, демонстрируя вышеупомянутый акцент.       Па удовлетворённо хмыкает:       — А, славный парень с севера, да?       Джонни не выдерживает и фыркает, в ответ на абсурдность отцовских слов покачивая головой. Как будто «северность» каким-то образом точно определяет характер человека; чем ближе к Шотландии, тем лучше, ага. А ведь Манчестер даже не настолько рядом с ними…       — Красный или синий? — очередной изумительный вопрос от Джека.       Джон готов поклясться, что даже сквозь кепку практически видит, как закатываются глаза Саймона, после чего следует ещё один ворчливый ответ:       — Мне насрать на футбол.       Отец просто вежливо кивает, казалось бы, не смущённый подобной прямотой, но затем…       Саймон чуть склоняет голову на бок, что-то прикидывая в уме.       — Хотя мой... брат раньше болел за «Юнайтед»…       Эта заминка сдавливает Джонни горло, и он знает, что Саймон наверняка чувствует то же самое.       Он никогда не говорит о своей семье.       Всё, что Джонни сумел узнать за все эти годы — это то, что всё семейство Райли предположительно мертво; что-то о том, как он потерял старшего брата, будучи подростком, в результате чего произошла следующая трагедия. Определённо не та тема, которую кто-либо из них хотел затрагивать. По понятным причинам.       — О, тоже сойдёт, — беспечно роняет па, как всегда ничего не замечая, и вновь постукивает по рулю. — Впервые в нашей милой Шотландии, сынок?       — Нет, — бормочет Саймон, и Джонни понимает, что им следовало бы заранее обдумать ответ на этот вопрос: неизвестно, стоит ли им признаваться, что мужчина уже бывал здесь чуть больше месяца назад. Но Саймон просто заявляет: — Был по рабочим делам, — и Джонни чувствует некоторое облегчение, хотя и не слишком рад быть причисленным к «работе». Наверняка и какое-никакое удовольствие в той поездке имело место быть…       — Точно, — весело отзывается Джек. — Ну, тут определённо есть на что посмотреть, как говорится. Надо бы попросить Джонни свозить тебя на небольшую обзорную экскурсию, да, а то дома и заскучать можно.       «Заскучать», пожалуй, самая мягкая и приличная альтернатива для «в конец ёбнуться на всю голову», но его отец всегда был более оптимистичным.       Саймон в ответ неопределённо мычит. И Джонни остаётся лишь вперить в него взгляд, выискивая малейшие признаки дискомфорта в каждой детали чужого силуэта: в том, как напряжена чужая шея, в широком развороте плеч, ровно стриженной линии волос на затылке… Да кого он обманывает? Джон просто пожирает его глазами.       Тем временем, отец созревает для очередного вопроса мимо кассы, указывая на какую-то достопримечательность по пути:       — У нас тут славное местное поле, любишь гольф, приятель?       И только потому, что Джонни так пристально наблюдает за Саймоном, он замечает, как тот слабо вздрагивает от едва сдерживаемого смеха:       — Да ну нахер.       — Стоило попробовать, — вздыхает Джек.       Постепенно поля для гольфа остаются позади, и Джонни начинает нервничать. Они почти приехали. У Джека, по всей видимости, те же опасения: последний отрезок петляющей дороги он проезжает, чуть сбросив скорость, и практически тормозит у поворота на нужную улицу.       — Вот мы и на месте, — объявляет Джонни, окидывая взглядом невзрачный, совершенно ничем не выделяющийся экстерьер дома МакТавишей. Мама только что закончила попытки украсить жилище к празднику: по крыльцу теперь вьётся пластиковый плющ, а на входной двери повис максимально печальный, кривой венок. Едва ли тянет на радушный приём.       Саймон едва слышно гудит и первым выходит из машины, чтобы открыть Джонни дверцу и помочь ему с костылём.       — Ничего особенного, — признает Джонни, смущённо проводя рукой по голове. — Особенно в это время года.       Холодно, сыро, серо. Справедливости ради, можно предположить, что в Манчестере практически всё то же самое.       Джек запирает машину, забирает из багажника вещи Саймона, и, вертя ключи на пальце, осматривает окна на предмет каких-либо признаков присутствия своей супруги. После чего, похоже, приходит к выводу, что в их же интересах отсрочить неизбежное, потому что мужчина поворачивается к сыну и кивает головой в сторону двора.       — Почему бы нам тогда не устроить ему экскурсию?       Джонни усмехается, преувеличенно демонстративно обводит свободной рукой двухэтажный дом, следом — небольшой клочок травы на заднем дворе.       — Готово.       Из-под маски Саймона вырывается тихий смешок, он засовывает руки в карманы, по-видимому, ожидая дальнейших указаний.       — Точно, — ворчит Джонни и ковыляет вперед, огибая крыльцо. Замахивается костылём на правый столб и кривится. — А здесь я чуть не раскроил себе башку, когда был мелким и дурачился, как оно обычно бывает.       Джек подтверждает:       — Этот негодяй частенько лазил туда-сюда по крыше, да, Джон-бой? Что это было, подготовка перед армией?       — Типа того, — невнятно бурчит он, прекрасно помня, что на самом деле он просто притворялся Рэмбо... (и это, уж извольте, он оставит при себе).       Стоящий сбоку Саймон фыркает, подталкивая его в плечо.       — Неудивительно.       Они обходят дом по периметру, и Джонни жестом указывает на двор.       — Здесь я раньше тоже любил поноситься, футбол, все дела. А вот и сад. — Очень смелое заявление, учитывая, что все свидетельства растительной жизни выглядят довольно пожухлыми, и дело даже не в том, что на дворе зима; мамина садоводческая жилка так и не расцвела, если можно так выразиться. — Соседи тихие, — добавляет он, кивая на дома напротив. — Хотя старина Бенни известен тем, что в сезон референдумов может выдать пару-тройку тирад.       Как и следовало ожидать, Саймон не проявляет особой реакции, по-прежнему держа руки в карманах. Но когда Джек подводит их к гаражу, его интерес существенно возрастает.       — Эй, дружок, тебе, наверное, будет интересно взглянуть на это, ─ говорит па и, отперев дверь, демонстрирует свой старый мотоцикл, наполовину погребённый под кучей прочего хлама. — Знаю, Джон вечно твердил, что заберёт эту малышку себе, но, похоже, такими темпами она так и останется ржаветь.       Перемена в настрое Саймона чувствуется незамедлительно: он тут же склоняется над мотоциклом и, прищурившись, опускается на корточки.       — Дьявол, это ж «Нортон Коммандо», — без всякого вопроса сообщает он, проводя рукой по раме. — Охренеть как круто, — бормочет одобрительно, и Джонни с изумлением ловит себя на мысли, как легко это звучит. И горячо...       — Да, «Интерстейт», он самый, — подтверждает Джек. — Раньше был как конфетка, хотя сейчас от него мало что осталось.       — Семьдесят седьмого года? — спрашивает Саймон в ответ на кивок собеседника, продолжая с трепетом осматривать байк. — С восемьсот пятидесятым движком?       Джек посмеивается.       — Точно не скажу, дружище. Уверен, ты разбираешься в этом получше моего.       Саймон на это лишь издает низкий звук, покачиваясь на носочках. И нет, Джонни совершенно точно не любуется тем, как тот выглядит в этот момент, как сидит, смотрит заворожённо, как натягивается задняя часть тёмных джинсов, как бугрятся под нагрузкой мощные мышцы бёдер. Кхм, нет, конечно, нет.       — Боюсь, эта красотка немного пострадала от наводнения пару лет назад, — поясняет Джек, наклоняясь ближе, пока они вдвоём осматривают мотоцикл.       — Да, проржавела она прилично, — сочувствует Саймон. — Ездили её заштуковать?       Слегка сбитый с толку странным словечком, Джон приходит отцу на выручку:       — Не, она просто так и стояла тут, ага? Не то чтобы я сам мог на ней прокатиться, — говорит он с едва уловимыми нотками самоуничижения. Поломанная спина и поломанный байк: пожалуй, не самая удачная комбинация.       — Бог свидетель, я уже сто лет не катался, — добавляет Джек с не меньшей тоской. — Жалко, конечно, оставлять мотоцикл без дела.       — Если есть повреждения от воды, я бы поостерёгся вообще заводить мотор, — бормочет Саймон. — Хотя если она дошла только до шин, думаю, мы могли бы вычистить оси, если они не слишком проржавели.       — Что ж, смело можешь пробовать, мы только рады, — предлагает Джек. — Как раз вам обоим будет чем заняться, верно?       — В жизни не позволю Джонни к ней прикоснуться, — сухо заявляет Саймон. — У нашего малыша есть склонность заставлять всякое дерьмо взрываться без причины. Клянусь, у него кремень в костяшках...       — Ои! — протестует Джон, не находя практически никаких аргументов в свою защиту, в то время как его отец на это снова лишь посмеивается.       Прежде чем он успевает отомстить Саймону, продолжая исподтишка пялиться на его тыл, их прерывают:       — Джек, дорогой? — слышен мамин голос, как всегда пронзительный. Верный признак того, что хождение вокруг да около, наконец, окончено.       Джонни высовывает голову из двери сарая и видит, как она осматривает крыльцо, замечает багаж Саймона и, похоже, делает выводы. Жаль, что они не могут провести все две недели в этом грёбаном сарае, ага.       — Крепитесь, парни, — предупреждает их отец, прекрасно знакомый с властным характером своей супруги, но, несмотря на это, всё равно расплывается в ласковой улыбке, когда они направляются назад к дому.       — Э-э, мам, угадай, кто приехал пораньше, — начинает Джонни, заранее морщась.       Застигнутая врасплох Элейн кутается в вязаный свитер, судорожно пытаясь поправить растрепавшиеся волосы.       — О-ох, разве не было сказано, что в пять, детка? Я не успела всё подготовить. — Вот уж наглая ложь. У этой женщины дом был вылизан до блеска ещё с воскресенья.       Джонни стискивает зубы и машет рукой в сторону стоящего рядом мужчины, отчего происходящее начинает смахивать на грёбаное Рождественское перемирие, причём сразу в нескольких смыслах.       — Мам, это Саймон. Моя мама, Элейн.       И гадает, уловит ли она связь: сможет ли хоть кто-нибудь из его родителей сложить два и два и вспомнить, что именно Саймон был рядом с ним в той больничной палате, в маске с черепом и пугающий до усрачки. Непомерно здоровый гот, маячащий у всех на виду, как бельмо на глазу.       Сейчас наружность этого человека выглядит куда более сдержанной, хоть чёрного и не поубавилось, так что вряд ли.       Элейн медлит, окидывая гостя взглядом сверху донизу, — женщина выглядит совсем миниатюрной, когда Саймон протягивает ей ладонь для рукопожатия, такого же неловкого, как и с отцом ранее.       — Божечки, да он ростом с «Осколок», вы только гляньте на эти ноги. — И конечно же, это первое, что вылетает из её рта…       Саймон ограничивается сухим: «Приветствую» и снова прячет руки в карманы.       — Добро пожаловать в наш дом, Саймон, — излишне любезно заявляет мама. — Мы очень рады, что ты к нам приехал.       И вот тут-то и наступает момент, когда Саймон из его дневных грёз расцелует её в щёки, учтиво отзовётся: «Спасибо, что приняли меня, мэм», и, быть может, во взгляде его при этом промелькнёт пара шальных искорок.       Но Саймон из реальности просто давит под маской кашель, вертя головой по сторонам в поисках подсказки, что делать дальше. И его попытка польстить откровенно комична:       — У вас... чудесный сад.       Джонни сипит, едва не подавившись чёртовым воздухом.       Даже мама сомневается в правдивости комплимента, вскидывая бровь на пресловутую чахлую растительность.       — С-спасибо, милый.       На несколько секунд все замирают в неловком молчании, и Джонни чувствует себя так, словно с каждой из этих секунд сама энергия жизни покидает его бренное тело.       Ох, Господи... во что он ввязался...       — Так, давайте-ка убираться с этой холодрыги, — предлагает он, ко всеобщему одобрению. — Может, попробуем приготовить что-нибудь согревающее, а, мам?       Потому что если и есть способ завоевать расположение Саймона Райли, так это, чёрт его дери, чай.                     При входе в дом возникает ещё больше неловкости. Элейн никак не может определиться, стоит ли ей забрать у Саймона куртку, пока мужчина просто не сбрасывает её с себя в одно движение. И тут же едва не врезается головой в дверной косяк, малость просевший и явно рассчитанный на людей среднестатистического роста.       — Ох, смотри в оба, дорогой. Будем надеяться, что у нас хватит для тебя места, — ворчит мама, загоняя их на кухню и тут же принимаясь хлопотать с чайником. — Мы решили разместить тебя наверху, в спальне сестры Джонни, — говорит она, пока Саймон топчется со своим багажом, выглядя при этом до смешного неуместно.       Тот глухо мычит в знак согласия, а Джек берёт его вещи и пока оставляет их у лестницы.       — Как прошла поездка? — спрашивает Элейн, каждые три секунды оборачиваясь через плечо, чтобы поглазеть на незнакомца в их доме.       — Нормально.       — Ммм, в Данди маленький аэропорт, да? Думаю, они принимают только несколько внутренних рейсов.       — Не знал.       — О.       Джонни кивает на стойку, и оба присаживаются. Саймон без лишних слов прислоняет чужой костыль к стене, одной рукой придерживая Джона за поясницу. На нём по-прежнему кепка с маской, но в его глазах Джонни различает лукавые огоньки, точно искрящийся током провод.       Боже… Как бы он хотел взять его за руку…       — Сколько тебе лет, Саймон? — не теряет времени его матушка, переходя к более навязчивым вопросам. Ну что за дотошная женщина... Джонни давит в себе возмущённое брюзжание.       Он знает, что контракт обязывает мужчину держать подобные вещи в строжайшей секретности, поэтому искренне удивляется, когда тот прямо отвечает:       — Тридцать шесть.       Для начала, лишь единицы удостаиваются привилегии знать эту информацию. Спросите кого угодно из «сто сорок первой», и вам вполне могут выдать догадки с разбросом в сотню-другую лет, причём половина ответит на полном серьёзе. Похоже, их штатному лейтенанту не так-то просто избавиться от слухов о собственном «бессмертии»…       — А, так ты на несколько лет старше нашего Джонни, — задумчиво произносит Элейн. — Давно вы дружите?       — Я был его старшим офицером, — заявляет Саймон, тем самым полностью пресекая эту линию вопросов.       Мама на это лишь слегка дёргает головой в нервном жесте, явно задетая за живое.       — Понятно...       Джонни изо всех сил старается сохранять спокойствие, но, Иисусе… он готов поклясться, что напряжение в комнате сгустилось настолько, что его можно раскусить, если сжимать челюсти так же крепко, как это делает он. Единственное, что помогает отвлечься — это маячащее на краю сознания напоминание, знание, в которое, он почти уверен, посвящен он один: в мае Саймону исполнится тридцать семь...       Но кажется, что до весны ещё так далеко. Пять месяцев, целая вечность, сантиметры между их руками на столешнице...       Пошарив в комоде в поисках кружек, Элейн замечает:       — Боюсь, Джон не слишком много нам о тебе рассказывал, — на что её сын закатывает глаза; нельзя же вот так просто взять и не съязвить, правда?       Хуже того: воспользовавшись паузой, она тянется к его лбу, всё ещё не веря в то, что лихорадка наконец-то спала, и цыкает на его попытку отмахнуться от руки.       — На самом деле, он вообще практически не говорит о службе, — как ни в чём не бывало продолжает престарелая перечница. — Мы встречали только парочку его... знакомых, да?       Джек кивает, к великому Джонову сожалению, поддерживая тему.       — Ваш капитан показался мне толковым человеком. Прайс, верно?       Саймон незаметно вздыхает.       — Он самый.       — Да, он был очень… — Элейн подыскивает прилагательное в своей типичной манере, постукивая пальцем по губам: — ...мужественным.       — Господи, мам. Тебе его номер дать? — на этот раз фырканье Джона не столь сдержанное.       Мама усмехается, в шутку шлёпая его кухонным полотенцем.       — Что, он ведь прекрасный человек, разве нет? Хотя, как по мне, вполне мог бы обойтись и без усов.       Твою ж, бля, дивизию… Начало у них что надо.       — А как звали другого паренька? Того, с добрыми глазами и такой тёплой улыбкой...       Джонни и Саймон обмениваются удивлёнными взглядами, после чего синхронно выдают:       — Гэррик.       — Точно, Кайл Гэррик, — с нежностью повторяет мама. — Какой милый мальчик. Вы до сих пор общаетесь, Джонни?       Он кивает, снова закатывая глаза. Мужественный и милый, он обязательно передаст эти комплименты позже.       Итак, по одному очку Кэпу и Газу.       Что же до Гоуста...       — Ты уверен, что тебе нужна эта маска, Саймон? Мы не болеем, никто из нас, честное слово.       Джонни молча прикрывает глаза и резко выдыхает через нос.       Сколько прошло, меньше пяти минут?       — Мам, — предупреждает он, но сидящий сбоку от него Саймон просто пожимает плечами: он к такой реакции уже давно привык.       — Просто мера предосторожности, — заявляет Саймон, и ответ этот звучит достаточно странно, чтобы Элейн нахмурилась пуще прежнего. Наверняка прямо сейчас она гадает, от чего именно предостерегает маска. А Джонни знает, что точно не от тупорылых вопросов. К сожалению.       — Ну ладно...       Снова повисает тягостное молчание.       К разговору подключается Джек, изо всех сил стараясь растопить лёд, благослови его господь.       — Саймон из Манчестера, Лэйни.       Молодчина. Десять из десяти.       — Правда? — Элейн заинтересованно наклоняет голову. — Знаешь, всегда мечтала побывать там. Говорят, это прекрасный город, да?       — Не совсем, — бурчит Саймон. — Как по мне, так это какая-то засраная дыра.       Уффф...       Любые шансы на то, что мужчина сдержит свою неотёсанность, улетучиваются. Джонни готов поклясться, что лицо его матери вытягивается дюймов на десять.       — Ох, но в «Корри» он казался таким прелестным… — Очередной пример того, что женщина вечно пребывает в мыльной опере... ебучий ад...       Он прочищает горло и резко меняет тему.       — Я тут подумал, что надо бы на днях покатать Саймона по округе, не против, если я возьму машину?       — Джон, ты уверен, что тебе стоит садиться за руль, малыш? — беспокоится мама, и, господи... Она в самом деле снова лезет щупать его лоб. Джон с шипением уворачивается, толкая Саймона в плечо. — Тебя же только-только выписали из больницы.       — Да в порядке я, чёрт возьми, мам, прекращай, — ворчит Джонни: «три — ноль» в попытке сохранить собственное достоинство, причём не в его пользу.       Его мать продолжает суетиться:       — Дорогой, ты же знаешь, что сказали врачи. Ты не должен напрягаться, понимаешь?       — Она права, Джонни, — к его ужасу бормочет Саймон. Предатель. Джонни молча пялится на него и тупо хлопает глазами, в то время как тот добавляет:       — После операции тебе не стоит садиться за руль по меньшей мере две-четыре недели. И ещё не следует долго сидеть в одной позе.       На это Элейн одобрительно хмыкает и наконец благосклонно ему кивает.       — Видишь, твой др… старший офицер… — она растерянно запинается, в голосе появляется вопросительная нотка, но затем она просто качает головой, — все верно говорит, дитя. У тебя есть опыт в области медицины, Саймон?       — Не совсем, — хмыкает тот. — Просто знаю достаточно, чтобы не дать этому еблану всё испортить и сдохнуть.       Грубость отбрасывает его на шаг назад, а ведь он был так близок, чёрт возьми...       — О, — отзывается Элейн, дернув нижним веком.       Позади них свистит чайник, подчеркивая витающее в воздухе напряжение, одновременно с тем напоминая Джонни о следующем препятствии.       — Как ты любишь пить чай, Саймон, дорогой? — спрашивает мама, уже разливая кипяток и с нетерпением поглядывая на Саймона в надежде, что тот вот-вот снимет маску.       Прежде чем она успевает влезть куда не следует, Джонни поднимается из-за стола:       — Я сделаю, мам, — и направляется к холодильнику за молоком, по пути захватив кубики сахара и пытаясь одарить мать выразительным взглядом в духе «а вот теперь пора валить».       Она отвечает ему тем же, твердо поджав губы и сверкнув глазами. Упрямство против упрямства, состязание на века…       Но, к его удивлению, когда он поворачивается обратно к столу, Саймон уже успел снять маску, и его изрытое бугрящимися шрамами лицо в полной мере предстаёт на всеобщее обозрение в свете аляповатой люстры.       Джек едва ведёт бровью, неплохо сдерживая свою реакцию, но Элейн буквально таращится на него, приоткрыв рот.       Черт бы её побрал...       — О-ох, милый, — причитает она. — Только глянь на себя, бедняжка. Боже, как с тобой приключилось... такое?       Джонни понимает, что она имеет в виду шрам от кислоты, отчётливо виднеющийся на правой стороне лица, а когда Саймон хмыкает, она улавливает и порез от ножа, отчего в языке тела женщины сквозит ещё больше жалости.       Но Саймон просто проводит большим пальцем по маленькой, безобидной царапинке на челюсти и безразлично заявляет:       — Порезался, когда брился.       Оба его родителя растерянно моргают, не понимая, шутит ли он. Из Джека вырывается сдавленный смешок.       Без особых церемоний Саймон выхватывает у Джонни сахар, под не менее ошарашенные взгляды закидывает свои стандартные шесть кубиков, плещет сверху пару капель молока и делает четыре оборота ложкой, выждав самую малость, прежде чем за каких-то пять секунд осушить чашку до дна.       — Спасибо, — бормочет он, возвращая маску на место.       Джонни клянётся, что слышит, как у его матери отпадает челюсть.       — Давай, Лэйни, — нарушает тишину Джек, но при этом продолжает пялиться на Саймона с искренним восхищением. — Оставим ребят наедине ненадолго, держу пари, им есть что наверстать.       Джонни обещает себе при следующей же возможности угостить его пивом, этого прекрасного, смышлёного ублюдка.       — К-конечно, — пищит мама и разворачивается, собираясь уйти, но напоследок всё же останавливается для докучливого напутствия: — Джонни, милый, не забудь принять свои антибиотики, ладно?       Он кривится, но кивает, практически выпроваживая её прочь. Его родители бесцельно бредут куда-то вглубь дома, тихо перешёптываясь, а отец напоследок совершает какой-то неуклюжий пируэт, прежде чем наконец покинуть комнату.       Господи... почему...       Почему он снова согласился на это?       Выдох, вырвавшийся у Джонни, оказывается таким же драматичным, как и ожидалось, хотя под конец больше смахивает на фырканье.       — Какой же ты конченый сукин сын, — бормочет он себе под нос, начиная откровенно ржать, когда чувствует, как Саймон хихикает под боком. — Чёртов псих, сильно обжёгся?       — Не понимаю, о чем ты, — сухо сообщает Саймон, с дерзким прищуром откидываясь на спинку стула. — У меня с той московской командировки язык как наждак.       Не будучи знакомым с этой конкретной миссией, Джонни в шутку острит:       — Что, кофе у бабушки чутка поджаристый? — прекрасно понимая, что мужчина, скорее всего, подвергся пыткам русских, широко известных своей изобретательностью. На эту тему, по правде говоря, им не следовало бы юморить, но...       — Раскалённый, — подтверждает Саймон, и оба принимаются хихикать как подростки.       Хмм.       Ага, так вот почему...       — Что ж, тебе удалось зачистить территорию — спустя несколько секунд хмыкает Джонни, кивая в направлении, куда ушли его родители. — Отлично сработано.       — Они хорошие люди, Джонни.       Джон неверяще усмехается.       — Па славный малый, — говорит он. — Мама...       — Она хорошая, — снова заверяет Саймон. — Во всяком случае, лучше, чем моя.       Джонни скрывает свою растерянность, искренне ошеломлённый тем фактом, что этот человек уже дважды за день упомянул о собственной семье. Но он не настаивает. Вместо этого Джонни ворчит:       — Ну, знаешь… Думаю, ты их нехило так шокировал. Хотя наблюдать за их реакцией совершенно бесценно. Напоминает тот случай в баре в Мексике...       — О, ну началось, — брюзжит Саймон, пока тот продолжает посмеиваться.       — Что, дружище? — Джонни тычет его в бок.— Это ж ты решил заглотить целую пинту пива, так и не сняв маску с черепом и просидев в ней всё то чёртово время…       — Говорил же тебе, я акклиматизировался, чтобы подготовиться к водным пыткам...       — Ага, точно, акклиматизировался, — с ликованием поддразнивает Джон. — Отвечаю, ты травмировал Руди, бедняга там просто охренел.       — Этому засранцу не помешает разок-другой как следует испугаться, слишком он размяк, точно тебе говорю...       И это ему говорит человек, который прямо сейчас, сидя на своём стуле, жмётся боком к боку Джонни, с каждым сдавленным смешком пуская по телу волны тепла…       Ммм. А ведь, в конце концов, решение пригласить его не такое и провальное...       Удивительно, как легко они погружаются в этот непринуждённый комфорт, устроившись плечом к плечу. Джонни не знает, когда другой мужчина успел узурпировать его собственную надколотую кружку, но на этот раз он позволяет Саймону потягивать напиток медленнее, наслаждаясь тем, как его губы касаются краёв чашки.       — Тебе обязательно всё время быть таким британцем? — подначивает он, просто... наблюдая за ним.       — Не хочу тебя расстраивать, но ты тоже британец, придурок.       — Ч-ш-ш. Мы не говорим об этом. — Особенно в присутствии старины Бенни, если не горите желанием слушать его тирады...       Саймон продолжает ухмыляться, прихлёбывая чай.       Такая милая улыбка, когда он знает, что на него никто не пялится... Веди Джонни свой личный рейтинг, то это, чёрт возьми, была бы вся сотня баллов в пользу Гоуста, нахер Мужественного и Милого.       А его ноги в этих джинсах... м-м-м, возможно, стоит докинуть пару бонусных очков...       Чары почти спадают, когда он вспоминает, что они находятся на долбаной кухне его семьи, а не в какой-нибудь дешёвой студии для съёмок порнушки, и качает головой.       Джонни отталкивается от столешницы и неохотно бредёт к серванту, выуживая лекарства: предпоследнюю, спасибо тебе, Господи, дозу антибиотика.       — Мы же не собираемся снова разрыдаться, правда? — подначивает Саймон, тем самым лишь привлекая больше внимания к обстоятельствам, по которым он вообще здесь оказался: именно позорная непереносимость лекарств Джона и породила весь этот чёртов фарс, который они теперь разыгрывают.       Для его гордости это, бесспорно, исторический минимум, но Джон не находит в себе силы сожалеть о том, что наконец-то проявил перед этим человеком хотя бы каплю своих эмоций. Если бы это только было взаимным...       Чего бы он только не отдал, чтобы вернуть те упущенные секунды, когда Саймон успокаивал его по телефону, а сам он ревел как младенец...       Или увидеть выражение его лица, когда Саймон пытался ради него прикончить того резервиста...       Вздохнув, Джонни с преувеличенным усилием проглатывает таблетку и облокачивается на столешницу.       — Думаю, я уже всё выплакал, и слава богу. Хотя я могу перейти к цитированию фильмов, если такое тебе больше по душе.       — Определённо нет. — Саймон качает головой; маска, к несчастью, снова на месте, но его открытые глаза всё ещё ясно отражают его настроение. Он хмуро смотрит на Джонни. — Не сиди так, мудила, это вредно для твоей спины.       Джонни, насупившись, приподнимается на локтях:       — Господи, сначала эта зануда, теперь и ты туда же…       Подыгрывая, Саймон тянется вперёд и прижимает свою жёсткую ладонь ко лбу Джонни, иронично изогнув бровь.       — Плохо себя чувствуем, да, малыш?       И, Господь всемогущий... Джонни понимает, что тот шутит, но всё равно едва не давится воздухом.       Каким-то чудом вернув себе способность нормально функционировать, мужчина слабо усмехается, качает головой:       — Собираетесь устроить мне осмотр, доктор Гоуст? — И-и-и вот он снова на порносъёмках…       Саймон на это не клюёт — отводит руку как ни в чём ни бывало, фыркнув в ответ. Но выражение его лица по-прежнему настороженное, когда он спрашивает:       — Джонни, как ты себя чувствуешь? Только честно.       — В плане, спина? — Джонни меняет тему, не желая сталкиваться с мыслью, что Саймон имел в виду «по поводу всего этого». — Да в целом порядок. Швы уже начали рассасываться.       — Можно взглянуть? — О господи, кто писал этот сценарий? Какая-то, мать его, влажная мечта долбаного старшеклассника.       Джонни знает, что ему не удаётся скрыть румянец.       — Просто хочу посмотреть, как они заживают, — поясняет Саймон, что… вполне логично.       И вот Джонни сдвигается вперёд на табурете, задирает рубашку, пока другой мужчина становится у него за спиной, и не думает о том, как всё это должно выглядеть со стороны, нет, сэр.       Он не сразу вспоминает о своём спинном корсете, возится с крючками, пытаясь их расстегнуть, но в итоге просто приспускает бандаж, обнажая небольшую перевязку по центру спины.       Саймон на удивление бережно снимает бинт и лишь тихонько выдыхает, закончив осмотр.       — Выглядит нормально, — гласит вердикт. — Были проблемы с очисткой?       — Да не особо, — бормочет Джонни, слишком четко сознавая, насколько низким стал его голос. И какими теплыми ощущаются пальцы Саймона, пробежавшие вдоль его позвоночника. Он вздрагивает, к счастью, сдерживая рвущийся наружу стон — как будто происходящее может стать ещё более эротичным…       — И ходить стало легче? — замечает Саймон, уже застёгивая корсет обратно и опуская свитер. Джон готов поспорить, что это была самая быстрая и не приносящая удовлетворения прелюдия, какую только видывал свет.       — Ага, — отзывается Джонни. — Если захочешь составить мне компанию на завтрашнем сеансе физиотерапии, то сам всё увидишь.       Раздаётся утвердительный низкий гул, и Саймон позади него опирается спиной о шкаф: бесконечные ноги, лёгкий наклон головы.       И как бы он ни хотел просто сидеть, наслаждаясь видом, Джонни знает, что его родители по-прежнему находятся в радиусе пяти метров, и да — он не станет так рисковать с подобными раскладами. Да будь они хоть на ебучем Гуаме, Джон бы всё равно оглядывался через плечо каждые две секунды.       Поэтому он встаёт с табурета, снова ведёт плечом в сторону двери и на ходу подхватывает пальто.       — Идем, мне надо курнуть.       Определённо, потому что сигарета — единственная панацея от этих безумных американских горок его психики, для которых он, по ходу, ещё и ростом не вышел.       Он до сих пор не может определиться, то ли он нервничает, то ли возбужден, чёрт возьми; по всей видимости, чутка и того, и другого…       Саймон послушно идёт следом, сухо хмыкнув, когда Джонни напоминает:       — Голову побереги, мистер «Осколок».                     Они ещё немного слоняются по дому, прежде чем вернуться в хвалёный сад миссис МакТавиш (ха!), и Джонни присаживается, привалившись спиной к крыльцу.       Он суёт сигарету в губы, несколько секунд борется с зажигалкой, раздражённо бурча себе под нос проклятья, потому что чёртова хреновина никак не может высечь искру. Кремень в костяшках, ага, если бы…       Без лишних раздумий Саймон протягивает свою зажигалку и фыркает, когда Джонни неразборчиво бормочет:       — Ты же вроде бросил.       — Бросил, — подтверждает мужчина и чиркает колёсиком. — Просто... подумал, что она милая.       Джонни присматривается к вещице: белой «зиппо» с двумя чёрными точками сверху, — и ухмыляется, когда понимает, что это копия призрака в миниатюре.       — О, ну ещё бы, блин. — И тут бы впору отмочить шутку о том, насколько этот человек способен переборщить с собственными пристрастиями, но Джонни выбирает насладиться тем, как собираются морщинки в уголках его глаз, и снова затягивается дымом с большим облегчением, нежели обычно даёт никотин.       Чёрт возьми… Джон даже не осознавал, насколько напряжён был всё это время. Но всё это как-то разом наваливается ему на плечи, заставляя чуть плотнее кутаться в пальто.       — Мне стоит напоминать тебе, что это только мешает твоему выздоровлению? — тянет Саймон, с недовольным цоканьем указывая на сигарету.       — А ты, элти, новый головняк себе завёл? — Джон криво усмехается. — Нянчишь всех жалких недомерков под твоим командованием?       — К твоему сведению, медподготовка была весьма познавательной, — парирует Саймон, небрежно пиная чужой ботинок.— Ты удивишься, как много всякого добра уходит на то, чтобы мы, черти, оставались на ногах.       — Говори за себя, — шипит Джонни, но яда в его словах не так много, как могло бы быть. Он делает очередную тягу, стряхивает пепел. — Значит, наслаждаешься своим маленьким хобби?       Он был немало удивлен, когда Саймон упомянул о своем новом интересе к обновлению опыта полевого медика. Было в этом что-то очень... специфическое.       Джон старается об этом не думать.       — Я не один такой, — ворчит Саймон. — Гэррик учится пилотировать вертушку под руководством Николая, этого чокнутого чертилы.       — Агх, да у вас там ситком на выезде, походу? — с лёгкостью смеётся Джонни. — Думал, ублюдок завязал с птичками после того случая с болтанием вниз башкой.       — Как бы не так. Если мне не изменяет память, он успел побывать в рядах Парас, пока САС не прибрали его к рукам…       — Ах, да, совсем забыл. Ну, удачи им обоим. — Джонни качает головой. В мозгах всё начинает плыть, стоит ему как следует осознать саму идею, что его товарищи по команде… продолжают двигаться дальше без него. Быть может, освоят новые специальности, чтобы восполнить образовавшуюся брешь в их оперативной группе... Джон никогда не считал себя ни медиком, ни, если уж на то пошло, пилотом, что бы там ни возомнил этот дрочила Алан Тёрк…       Следующая его затяжка глубокая, тяжёлая, и Саймон, должно быть, чувствует его душевный надлом, потому что придвигается ближе, снова соприкасаясь плечами, и, ни слова не говоря, протягивает руку в немой просьбе.       Бросил. Ага, конечно.       Сигарета кочует из рук в руки. Саймон опускает маску и быстро затягивается. Джонни нежно подталкивает его локтем в бок.       — Не собираешься поделиться, о чём задумался? — тянет Саймон и возвращает сигарету обратно, но маску оставляет приспущенной: знак внимания, который Джон ценит.       И Джонни мог бы пойти на попятную, но он решает в кои-то веки попытаться быть честным.       — Просто... это так странно. Всё вот это. Ты... здесь и всё такое.       Слышится низкое мычание. Саймону не нужны пояснения.       — Вот уж не думал, что ты познакомишься с моими предками, точно тебе говорю. — Джонни смотрит, как тлеет между пальцев сигарета — крохотный источник тепла на фоне пронизывающего декабрьского холода.       Саймон снова одалживает её для второй затяжки, не торопясь с ответом, но когда он всё-таки начинает говорить, то застаёт Джонни врасплох.       — Ты похож на свою маму, — почти застенчиво бормочет он.       Было ли это комплиментом или нет, Джонни понять не может, спасибо усиливающейся паранойе. Он повторно перехватывает сигарету, раздраженно бубня себе под нос:       — Чёрт, походу, я и вести себя начинаю как она.       В одном можно не сомневаться: с тех пор, как Джон вернулся домой, выдержка его подсдулась более чем втрое, превратив образ бывалого вояки, который он поддерживал изо всех сил, в сплошной комок оголённых нервов.       — На этот ситком я б и сам глянул, — ухмыляется Саймон.       — Иди ты, — огрызается Джонни, но огромное тело Саймона прижимается к его боку, поэтому злости в этом ответе недостаёт.       — У твоего отца классный мотоцикл, — бесстрастно добавляет Саймон, и, Господи, он и правда это делает: принимается перечислять плюсы. И, конечно же, Джонни достаётся роль того самого лоха, который только и делает, что выискивает любые явные признаки того, что происходящее может закончиться исключительно кровопролитием. Вот только он ещё не решил, чьим...       Боже...       Когда он превратился в этого типа — пугливого, планирующего прикрытия и пути отступления, в мыслях заведомо продумывающего ложь — лишь бы не дать себе насладиться тем, как хорошо всё на самом деле?       Возможно, Гоуст с самого начала был более вменяемым из них двоих. И это уже тревожный звоночек, если таковой вообще был. В плане нормальности Джона переиграл мужик, который гоняет в самодельной маске с черепом, причём намеренно; делает выбор в пользу хэллоуинских сувенирчиков, потому что считает их… милыми; идёт на компромиссы, потому что Джонни — жалкое ничтожество, как он есть; приезжает пораньше, чтобы Джон не «напрягался» и не становился, прости Господи, «дёрганым»…       — Дыши, придурок.       Джонни внезапно ощущает, как сильно давит в груди, как рвётся наружу придушенный вздох, — а ведь он даже не заметил, что затаил дыхание, — и вместе с тем осознаёт весь масштаб своего бедственного положения.       Чёрт возьми, он действительно такой же суетливый и упрямый, как и его матушка...       — Прости, — тихо бормочет он; Саймон дожидается ещё одного успешно сделанного вдоха, прежде чем самую малость ослабить бдительность. — Просто нужно... чутка акклиматизироваться, вот и всё.       И неважно, что он только что едва не словил паническую атаку, потому что Саймон тихо усмехается, — и этот звук оказывается единственным так нужным сейчас подспорьем.       Саймон просто стоит перед ним, как безмолвный страж, и ничто в его позе не указывает на дискомфорт. Более того, выглядит он совершенно расслабленным.       И когда мужчина вновь забирает сигарету, коротко затягивается и тут же возвращает её в безвольно опустившуюся руку Джонни, именно его сухой, глубокий тембр и становится тем самым идеальным аккордом.       — Не спать, красавчик. Это только первый день.       Джонни едва успевает затянуться — дым застревает в горле, но он использует выдох, чтобы сделать что-то невероятно глупое, не говоря уже о том, что его мать вполне может подглядывать в окна, пока они разговаривают.       Вытянув шею, чтобы достать до нависшего над ним мужчины, он выдыхает никотиновый дым в приоткрытый рот Саймона в «цыганском поцелуе», удерживая его достаточно долго, чтобы это ощущалось угрозой для объёма лёгких их обоих.       Желание глотнуть воздуха уходит на второй план и теряется в низком, басовитом, протяжном урчании.       — Ммнг...       Едва не захлёбываясь, Джонни торопливо ловит эти губы — вихрь дыма и языков, идеальная возможность проверить, так ли этот язык похож на наждак. Хм, а кажется вполне себе мягким.       Обхватив рукой челюсть Джонни, Саймон углубляет поцелуй, с глухим стуком толкает спиной в перила крыльца, — ровно в то место, где Джонни чуть не проломил себе череп, будучи безнадёжным, безрассудным двенадцатилеткой.       Если б только он знал тогда, куда заведут его игры с риском…       Джон выгибается навстречу, снова погружается в горячий рот, чувствует, как плавится позвоночник, как зарываются в его слишком короткие волосы чужие пальцы…       — Ммм, это приятно, — шепчет он, позволяя Саймону провести короткими ногтями по коже затылка.       — Вот и славно. Потому что я не купил тебе никаких рождественских подарков.       Джонни коротко смеётся, в последний раз прижимается к его губам.       — Всё в порядке. Я тоже ничего тебе не приготовил.       — Ещё есть время...       Только вот на деле его нет, потому что Джонни знает, что это опасная территория. Знает, что это не эротический фильм, не романтический отпуск и даже не долбаная «Улица Коронации»...       И как бы ему ни нравилось повышать ставки, шаря ладонями по этим облегающим джинсам, он отстраняется первым, тушит окурок и прислоняется спиной к крыльцу.       — Да уж, ну тут и холодина, — хрипло выдыхает он дрожащим голосом, несмотря на вновь обретённое тепло, растекающееся под кожей. — Пойдем, закончим наш тур, лады?       — После тебя.                     Они возвращаются внутрь, и Джонни, ковыляя со своим костылём, показывает Саймону остальную часть дома.       — Столовая, — указывая на стол прямо напротив входа. — Кухня, которую ты уже видел. Гостиная.       — Ещё какие-нибудь детские травмы мозга в этих местах? — бормочет Саймон на входе в помещение, сканируя местность на предмет следов дурачества.       — Ага, не иначе, — язвит Джонни. — Клянусь, можно разглядеть, где я расхреначил себе лоб об потолок. В какой-то из праздников решил устроить тут канатную дорожку...       — Это было до или после ирокеза?       Джон пихает его в бок и обходит гостиную в попытке выяснить, куда подевались его непутёвые родители.       Джека они находят в тесной комнатке с компьютером: тот увлечённо залипает в одну из этих богомерзких игрушек с конфетками, клацая мышкой так, словно от этого зависит его пенсия.       — Ои, ребят, вы как, порядок? — бросает он через плечо, и Джонни фыркает от того, до чего же старпёрским тот выглядит, но тем не менее ласково треплет отца по плечу, мысленно сменяя обещанное ему пиво на добротный, мягкий скотч. Он и правда любит этого чудака…       Как и следовало ожидать, не проходит и пары секунд, как мама высовывает свою любопытную голову из двери родительской спальни, возвращаясь к своим попыткам завалить гостя ворохом вопросов, но на этот раз Джонни делает ей поблажку, понимая, что отчасти эта суетливость действительно исходит из лучших побуждений.       — Ага, кто тут курил? — осуждающе рявкает женщина, и, блядство… вот и делай после этого поблажки.       Уж было зашипев, Джонни застывает, когда чувствует, как стоящий подле него Саймон пожимает плечами.       — Это был я, — заявляет он, успешно принимая удар на себя, чёртов рыцарский урод.       Мать недовольно цыкает, еле сдерживая недовольство из одного только приличия:       — Ах, дружок, это дурная привычка, да?       Саймон в ответ лишь утвердительно мычит и украдкой подмигивает Джонни.       Это было близко. Но, так или иначе, никаких сожжённых мостов, ничьей пролитой крови, и Джонни продолжает водить мужчину по первому этажу, пока оба его родителя не приходят помочь им отнести багаж наверх.       — Сюда, дорогой, — мама ведёт их к бывшей комнате Кэролайн в дальнем левом углу коридора. — Надеюсь, тебе здесь будет достаточно уютно.       Джонни замечает лёгкую нерешительность в поведении Саймона, как будто он рассчитывал на... несколько иные условия для ночёвки. Или же ему просто чрезвычайно приглянулась спальня в стиле девочек-подростков, укомплектованая постерами из журналов и огромной плюшевой пандой в углу. Надо бы не забыть когда-нибудь обязательно обстебать Каро по этому поводу…       — Это моя, — Джонни движется обратно по коридору к собственной комнате и на мгновение замирает от неожиданной интимности момента: Саймон вот-вот переступит порог его, блин, спальни, — но тот просто заглядывает за дверь, бегло осматриваясь.       — Такой же бардак, как и в его комнате в штабе, — сообщает он родителям, на что Джонни оскорблённо фыркает.       — О, видел бы ты её в школьные годы, — кудахчет мама. — Комната выглядела так, будто этот ребёнок предпочитал спать под одеждой, а не носить её.       — Такой дурень…       Похоже, единственной общей точкой соприкосновения будет возможность поиздеваться над Джонни. Но он с радостью готов принять эту оливковую ветвь мира, стоит Элейн впервые искренне улыбнуться Саймону.       А дальше, естественно, его ждёт новая порция смущения: они проходят мимо вереницы развешанных на стене фотографий, и мама привлекает внимание гостя к одному из снимков:       — Ах, ты только глянь, какой мальчик!       Джонни прикрывает глаза ладонью, не желая лицезреть собственный служебный портрет в рамке, в то время как Саймон, по-видимому, с интересом его изучает.       — Разве мой Джон не великолепен в этой форме? — прижав руки к груди, воркует Элейн, продолжая спускается по лестнице.       Он знает, каким нескладным был в те годы: весь из себя семнадцатилетний до мозга костей, ещё и с лыбой, как у последнего кретина. Господи, это было почти полжизни назад...       — Ха, — сухо хмыкает Саймон. — В его глазах ещё видна надежда, бедный ублюдок.       Стойко выдержав удар, Джонни игриво тычет его в рёбра. Но на секунду всё же задерживается, сканирует снимок, убеждаясь, как охуительно глупо на нём выглядит: юная, румяная физиономия, щеголяющая свежей дебильной стрижкой. И он знает, что тема эта весьма неоднозначная: то, что Британия вербует несовершеннолетних, — но, чёрт возьми, он действительно смотрится как самый что ни на есть настоящий ребёнок.       — Чёрт, ты что, пытался отрастить свои первые усы или типа того, МакТавиш? — метко острит Саймон, за что получает смачный удар по руке. Вот же дрочила!       — Завали.       — Похоже на пятно от дерьма, тебе не кажется? Небось пришлось перецеловать слишком много корпоративных задниц?       — Ни слова!       — Не пыли, малой.       Ну и ладно, с кислой миной думает Джонни. По крайней мере, хотя бы его матушка и дальше может считать, что он был красавчиком.       Впрочем, Саймон и впрямь проводит немало времени, разглядывая фото...                     Самую последнюю бомбу мама скидывает на них буквально через пару минут — когда они спускаются вниз, Элейн уже мечется по кухне и на ходу бросает через плечо:       — Твои сёстры скоро приедут, Джон.       — Что, обе? — с еле скрываемым недовольством уточняет он.       — Да, дорогой. Разве я не говорила, что пригласила всех на ужин?       — Всех? — пищит он, заслужив тем самым позабавленный смешок от Саймона.       Что ж, приятно знать, что сейчас ему весело. Потому что видит Бог: дом, полный МакТавишей, — ни разу не повод для насмешек.       Вот вам и постепенное знакомство.       И вскоре…       Первой прибывает Кэролайн с членами семейства на буксире, в руках у неё тарелка с гарниром, — картофель с брюквой, — которым она размахивает на манер мирного подношения.       Саймон едва успевает пробормотать под нос торопливое: «Я не умею обращаться с детьми», — прежде чем их настигает всеобщее безумие.       В следующий миг Агата бросается вперед с криком: «Дядя Джон, дядя Джон, это твой друг?!», и Джонни клянётся, что этот рослый мужик делает шаг за его спину, сопровождая движение чем-то вроде мелкой дрожи.       — Отлично подмечено, Эгс, — говорит он, позволяя Саймону использовать его в качестве хилого щита. — Это мой приятель Призрак, про которого я тебе рассказывал.       Эгги скашивает на того широко раскрытые глаза из-под съехавших набок очков и в замешательстве склоняет головку набок:       — Он не призрак, дядя Джон. Я его прекрасно вижу!       Очевидно, что более низкий рост Джонни оказывается таким себе укрытием. Он смеётся над племянницей и, потрепав девочку по волосам, легонько толкает Саймона под локоть.       И тут становится очевидным, насколько этот мужчина верен своему слову, потому что всё, что он делает — это пялится на малышку сверху вниз с выражением крайнего недоумения на видимой части лица. Но пробормотать «Привет» сквозь стиснутые зубы ему всё же удаётся.       Джонни честно пытается не заржать, но это слишком уморительно, чтобы просто пройти мимо: этот убийца под два метра ростом вдрызг повержен семилеткой.       — Ты очень большой! — замечает Агата, не переставая таращиться на Саймона. — Можно я покатаюсь у тебя на плечах?       Джонни снова гладит девчушку по макушке, посмеиваясь:       — Может, позже, курёныш.       — Не втягивай меня в это, — зло шипит Саймон, но тут к ним направляются Грег с Каро, и они снова возвращаются к вынужденной вежливости.       — Точно, это мой зять, Грег Нейсмит, — представляет его Джонни, и это, пожалуй, самое неловкое рукопожатие, учитывая, что Грег в данный момент качает на руках своего кроху-сына. Саймон тактично вытирает набежавшую ему на пальцы слюну рукавом. — Малыш Фрэнки. И моя сестра, Кэролайн, с которой вы...       — Мы общались по телефону, — вклинивается Кэролайн, с профессиональной вежливостью осматривая его с ног до головы. — Помнишь?       — А, да, — говорит Саймон, в самом деле отступая ещё на шаг за спину Джонни. Трус. — Будем знакомы.       — Все, это Саймон, — заканчивает знакомство Джонни, на этом и останавливаясь.       Ну, не всё так плохо, по его мнению. Пока что...       На удивление, Грег проявляет редкую инициативу, втягивая мужчину в лёгкую, ненапряжную беседу о каких-то вещах, связанных с недвижимостью, и всё это на фоне сынишки, пускающего слюни ему на плечо. Впрочем, Саймон успевает вовремя хмыкать, чтобы сделать происходящее менее вымученным.       Каро, не переставая оглядывать гостя на предмет соотвествия каким-то суровым внутренним стандартам, тайком утягивает Джонни в сторону и игриво шепчет:       — Проклятье, а он высокий.       Джонни закатывает глаза:       — Это всё, что ты можешь сказать?       — Я пока воздержусь от выводов, — поддразнивает его сестра, и Джонни вопросительно приподнимает бровь. — Посмотрим, вдруг этот ублюдок снова доведёт тебя до слёз. И знаешь, что я тебе скажу: если он это сделает, я ему нахрен башку откручу.       Наверное, сестра всего лишь хочет поддержать его, в чём Джон, пожалуй, не очень-то и нуждается. По всей видимости, Каро до сих пор точит на Саймона зуб за то душераздирающее голосовое сообщение, которое, как Джонни надеялся, она не слышала...       — Не волнуйся, — заверяет он. — Он мягкий и плюшевый, прямо как панда, а?       Сестра лишь укоризненно щурится в ответ.       На вопросы, которые поступают в адрес Саймона, сам Саймон реагирует ответами краткими и односложными. Да, нет, это засекречено... и так по кругу. Но держится он достаточно уверенно, чтобы Джонни не чувствовал необходимости следить за ним, как нянька. Хоть ему и не по душе отлучаться от мужчины дольше, чем на минуту-другую...       И, когда прибывает Рут, Джесси с радостными воплями вбегает в дверь первой, а этот говнюк Алан Тёрк, к великому сожалению, тоже вваливается в их дом, Джонни понимает, что всё ранее происходившее было лишь разминкой.       Ох, чёрт…       Достаточно короткого знакомства, чтобы Рут, пожав Саймону руку, тут же принялась искрить плохо замаскированными внутренними шутками:       — Боже, какая у тебя своеобразная хватка.       Джонни бы её на месте прикончил, если б только ему это сошло с рук.       Попытка Тёрка оказывается даже более жалкой:       — Черт, приятель, какая там погода у вас наверху?       Ух ты, как оригинально. Джонни хочется, чтобы Саймон просто плюнул ему в лицо со словами: «Идёт дождь», но мрачный, безэмоциональный взгляд, устремлённый вниз на этого паршивца, работает на устрашение куда более эффективно.       Тем не менее, Тёрк упорствует.       — Военный тип, да? — Аналогичный безучастный ответ. — Ну и... скольких ты уже замочил, чисто так, навскидку?       Глаза Саймона не двигаются, по-прежнему остекленевшие от крайней незаинтересованности, когда он задумчиво бормочет:       — С этим ещё предстоит определиться...       Алан испускает высокий нервный смешок и, кажется, сглатывает, после чего просто удаляется, вместо этого затевая мучительную светскую недобеседу с Джоновым отцом.       — Это что ещё за выхухоль? — бормочет Саймон, когда тот уходит, и Джонни не рассматривал применительно к Тёрку конкретно этот биологический вид, но теперь решает, что ему подходит.       Рут же просто скалится во все тридцать два и сообщает:       —У тебя очень своеобразная куртка, Саймон, — после чего Джонни проводит ребром ладони по шее в угрожающем жесте. Впрочем, улыбаться его сестра не прекращает.       Тут к ним подбегает Джесси, резко тормозя буквально в паре сантиметров от голеней Саймона.       — Осторожней, мелочь, — инстинктивно шипит Саймон, но девчушка, похоже, не обижается.       Она тычет в его направлении перевязанным мизинцем, после чего требовательно заявляет нарочито-командным тоном:       — Где они?       Отчего Саймон, само собой, приходит в ещё большее недоумение и бросает на Джонни отчаянный взгляд в поисках хоть какого-то внятного пояснения.       Но девочка просто пищит:       — У тебя не хватает ног! — после чего мужчина издаёт невнятный, полный замешательства звук.       Джонни не выдерживает: посмеиваясь, тянет руки и подхватывает племянницу прежде, чем вспоминает о своей трёклятой спине. Но Джесси, молодчина, крепко цепляется за него, обвивает руками под мышками и принимается теребить куртку Саймона.       — Я знаю, что ты их где-то спрятал!       — Джонни, какого хера? — шепчет Саймон, похоже, искренне растерявшись.       — Ага, курёныш, думаю, он засунул их в свой багаж, — поддразнивает Джонни, отпуская племянницу и морщась от тянущего чувства в центре спины. Но всё равно наклоняется, чтобы шёпотом напомнить ей что-то на ухо.       Лицо Джесси озаряется, и она, заикаясь от волнения, снова указывает на Саймона:       — К-куда призраки любят уезжать на отдых?       Лицо Саймона приобретает воистину бесценное выражение, но всё же ему удаётся пробормотать:       — Куда?       — На… Мёртвое море! — Джесси ликующе хохочет. И будь Джонни проклят...       Саймон и впрямь посмеивается в ответ. И пусть это всего лишь тихий рокот, больше смахивающий на урчание в животе, но этот звук... что-то делает с Джоном. Джесси, похоже, тоже воспринимает его как высшую степень похвалы и ухмыляется, как полнейший безумец.       — Неплохо, малёк, — тянет Саймон. — Ещё есть?       Девчушка смотрит на своего дядю в поисках одобрения, после чего снова переходит на низкий шёпот:       — Почему призраки такие ужасные вруны?       — Почему?       — Потому что ты видишь их насквозь!       Джонни с особым удовольствием наблюдает, как Саймон фыркает, засунув руки в карманы, но, когда тот смотрит вниз на Джонову племяшку, в его глазах читается затаённая улыбка.       — Неужели?       Прозрачнее, чем можно было бы подумать — по крайней мере, по мнению Джонни…       — Пойдём, пойдём! — Без предупреждения Джесси дёргает Саймона за рукав и тащит за собой в гостиную. — Давай поиграем, дядя Гоуст!       И бедный ублюдок бросает на Джонни взгляд, ясно говорящий «я убью тебя», но Джон может лишь пожать плечами в ответ. Слишком уж он доволен тем, как обе его племянницы утягивают их гостя на ковёр, преподнося тому полчища игрушек, будто он — член королевской семьи. Храни их Господь…                     Ужин проходит куда менее бурно, хоть и не без своих приколов.       В порыве чистого фарса мама заставляет всех собравшихся за столом взяться за руки, и троица её детей обменивается многозначительными усмешками.       — Что? Мы не можем спокойно прочесть молитву перед трапезой?       — Мам, мы не молились с тех пор, как у Рут начались первые месячные, — шипит Каро, и если у Джонни и были какие-то сомнения насчёт хороших манер его семейства, то вот, блядь, и они…       Тем не менее, настойчивое желание матери притвориться добропорядочными католиками даёт ему возможность подержать Саймона за руку. Воистину благословение, если бы не тот факт, что Тёрк сидит прямо напротив них обоих, а Саймон демонстративно не берёт его протянутую, липкую ладонь. Что ж, всё по-честному.       Ничто в позе Саймона не свидетельствует о напряжении, но Джон знает, что тот наверняка нервничает на фоне всей этой кутерьмы. Вдобавок ко всему, чтобы поесть, неизбежно придётся снять маску, — чего тот по возможности старается избегать.       В знак молчаливой поддержки Джонни крепко стискивает чужие пальцы, с наслаждением чувствуя, как его ладонь сжимают в ответ. Большой палец Саймона медленно кружит по его костяшкам, пока мама начинает свою недоделанную молитву.       — Благодарю тебя, Господь, за эту семью и прекрасную еду. — И за эту руку, за это тепло и за все эти мозоли... — И, конечно, за нашего особого гостя, да. Мы так счастливы, что ты с нами, Саймон.       Мужчина, о котором идёт речь, неопределённо хмыкает — стандартный ответ, когда он не знает, что, чёрт возьми, ему делать. Напоследок Джонни просто ещё раз сжимает его ладонь.       Еда отличная. На столе не так уж много яств, которые могли бы покоробить или как-то смутить английские вкусовые пристрастия, но Саймон всё равно не спешит наполнять свою тарелку, тщательно выбирая блюда, и в каждом его движении прослеживается настороженность.       Пока он это делает, Джонни не может не следить за реакцией своей семьи. Единственный, кто действительно представляет угрозу, — это блядский грызун Тёрк, который по-прежнему глазеет на Гоуста так, будто не может решить, законный он или нет.       И, в конце концов, парень озвучивает свою глупость.       — Это всё из-за этой… штуки с секретностью? — Придурок гримасничает, имитируя маску на лице. — Или просто стесняешься?       Мама открывает рот, чтобы выдать какое-нибудь оправдание, но Саймон просто произносит:       — Не хочу пугать детей.       Его слова вызывают неловкий смешок. Джонни не перестаёт стрелять в адрес младшей сестры многозначительными взглядами, обещающими зверскую расправу, если та не приструнит своего сраного дружка. Кто вообще пригласил этого хорька?       Грег и Каро, похоже, правильно соображают, что к чему, и вместо этого переключают всеобщее внимание на еду на столе:       —М-м-м, картошка выглядит неплохо, да? — пока Саймон пальцем подцепляет маску, принимая решение.       Мужчина фиксирует взгляд именно на Тёрке и тянет:       — Можешь смело закрывать глаза, пацан.       Учитывая все обстоятельства, могло быть и хуже, рассуждает Джонни: ублюдок разве что резко выдыхает, а остальные члены семьи бросают на Саймона лишь парочку любопытных взглядов.       Самое грандиозное шоу устраивает Рут, потому что как же иначе. Девушка вскидывает брови, указывая вилкой на его шрамы:       — На самом деле это дьявольски сексуально, а?       Каро испускает страдальческий стон, Джонни в остром приступе испанского стыда прикрывает веки.       — Что? Я серьёзно. Никогда не думал стать Инстаграм-моделью?       Господи, блядь, боже…       — Очень своеобразно, м?       В довершение всего, чтобы подлить масла в огонь, Алан резко толкает девушку локтем, оскорблённо шипя: «Детка». Он действительно намеревается схватить её за запястье, но мгновенное «Ои» со стороны Джонни останавливает его. Чёртов долбанный мудила...       Саймон на это лишь растерянно моргает, явно не догоняя всего масштаба несносности Джоновой сестры, и слава богу. После чего просто принимается с отработанной эффективностью закидывать еду в рот.       Джонни, однако, не отрывает взгляда от Тёрка: этот урод продолжает вполголоса что-то недовольно бормотать своей спутнице, очевидно, не впечатлённый её предложением. Что ж, Джонни жаждал кровопролития, так что попробуйте угадать, кто может получить по заслугам...       Мама переводит разговор на какой-то школьный проект Агаты, слегка разряжая атмосферу, но, казалось бы, вполне невинный вопрос Джека превращает ситуацию в полную катастрофу.       Потому что ничего не подозревающий чудак спрашивает:       — Так что, Саймон, твоя семья отмечает праздники в Манчестере?       Джонни чувствует, как его легкие превращаются в воск, дыхание комом застревает поперёк глотки.       Саймон едва поднимает голову в паузе между откусыванием моркови и сообщает:       — Они все мертвы.       Коллективное «ох, блядь», повисшее в воздухе, практически осязаемо.       Мамина вилка с визгом проезжается по керамике, папины картофелины со шлепком плюхаются вниз в тарелку, Эгги дёргает Каро за рукав, требуя разъяснений, даже Тёрк выглядит ошарашенным. Но Саймон...       Саймон просто продолжает есть, пока не подчищает тарелку до конца, вытирает лицо салфеткой, после чего охотно возвращает маску на место с тихим: «Спасибо» — вот и всё, что ему остаётся сказать.       Всего одна вещь! Он попросил их об одной-единственной, сука, вещи!       Никаких вопросов, вашу ж мать!       Джонни так и сидит, чувствуя, как внутри всё клокочет и обмирает, но не находит в себе сил даже взглянуть на сидящего рядом мужчину.       Не удивительно, что Саймон извиняется и встает из-за стола: долгие, полные напряжения минуты, пока остальные присутствующие с трудом пытаются доесть свои блюда под прикрытием натужной беседы, явно действуют ему на нервы. Спасибо Грегу, но Джонни уверен, что всем глубоко насрать на то, что цена на недвижимость упала на 0,9%, пусть это и помогает хоть немного сбавить его острое, как бритва, беспокойство.       Не выждав и секунды с момента, как Саймон выходит, мама шипит на Джона с другого конца стола:       — Почему ты ничего не сказал?! — едва сдерживаемым шёпотом.       Джонни возмущенно шипит в ответ:       — Потому что я просил вас ничего не говорить!       — Откуда нам было знать?!       — Я, блядь, просил вас не спрашивать!       Они переругиваются, пока не становится ясно, что спорить бессмысленно, а робкое отцовское: «Прости, сынок, я не должен был ничего говорить» — окончательно затыкает им обоим рот. Пока что.       Джонни одним длинным глотком приканчивает пиво и сваливает из-за стола, отправляясь вдогонку за своим эмоционально скомпрометированным не-другом — бывшим старшим офицером.       Что за ёбаный бардак...       Он находит его в гостиной. Саймон сидит, откинувшись на спинку дивана. Люлька Фрэнки мерно покачивается с ровным, приглушённым гудением. По полу разбросаны роботы и фигурки футболистов.       Сделав вдох, Джонни начинает:       — Послушай, Саймон, мне так…       — Не надо, — перебивает мужчина, достаточно тихо, чтобы не потревожить спящего младенца. Он сидит на некотором расстоянии от ребёнка, но его взгляд прикован к колыбели, к Фрэнки, уютно устроившемуся под клетчатым одеялом, безучастному ко всей только что произошедшей неразберихе.       Джонни осторожно входит в комнату, подходит ближе и замирает возле Саймона, опираясь на костыль, но после сухого напоминания: «Не вздумай садиться на пол, дубина, это вредно для твоей спины» — просто устраивается в любимом кресле своего отца и поджимает ноги, упираясь голенями в плечо Саймона.       — Знаешь, я ведь просил их этого не делать, — бормочет он. — Не задавать тебе вопросов, да? Особенно о...       — Всё в порядке, Джонни, — мягко отзывается Саймон, его ступня в носке постукивает по краю колыбели Фрэнки.       — Чёртовы назойливые зануды. Все они.       — Они хорошие люди.       Джонни давит вспышку раздражения и тихо шепчет в ответ, растягивая слова:       — Не надо врать, любовь моя, я же вижу тебя насквозь, помнишь?       И всё же, больше всего Джона поражает внезапное осознание: Саймон говорит правду. Или, по меньшей мере, то, что считает правдой.       Как и следующее его признание.       — Я всё равно никогда их не любил, — негромко произносит Саймон, но в его словах достаточно веса, чтобы заполнить пространство между позвонками Джона. Это знакомое чувство: словно удар под дых, когда всё поставлено на кон. — Даже Томми, — бормочет он запоздало.       Всё, что Джонни может себе представить, — образ ершистого подростка с растрёпанными волосами, этого бедного мальчишки Райли, столь же неубедительного, как и неуклюжий салага на служебном портрете; мальчишки, оттачивающего суровую выправку и жёсткость поджатых губ, чтобы ни у кого не хватило наглости усомниться в его способности должным образом держаться на церемонии. На параде во время строевого смотра. На трёх похоронах в один и тот же год.       Джонни знает, что этот мальчишка поступил на военную службу после трагедии. Они похоронили его брата, когда Саймон был в одиннадцатом классе; всего пятнадцать лет — Прайс как-то вскользь обмолвился. А ведь до этого момента Джон даже имени его не знал...       Но Джонни прекрасно известно: хотя Саймон никогда не упоминает о них, каждое утро он тратит уйму времени, чтобы тщательно обработать специализированным мылом свой кислотный ожог, и наверняка часть из этих пятнадцати минут из раза в раз занимают воспоминания о том, как он вообще его получил…       И если бы Саймон закончил эту мысль фразой «Я никогда никого не любил», Джонни не знает, смог бы он распознать, блеф это, — как бы сильно его это ни пугало, — или искренность.       И всё же он предпочтёт считать, что у него есть шанс, ведь рука Саймона медленно скользит к его руке, нежно сжимает с каким-то отстранённым благоговением.       Оба так и сидят, молча наблюдая за спящим младенцем.                     Позже, когда все расходятся, они отправляются спать. Джонни вновь устраивается в своей спальне наверху, чтобы дать родителям немного... пространства.       Он наскоро чистит зубы над раковиной, возвращается в свою тихую комнату, слышит, как Саймон делает то же самое. Он знает, что вечерняя рутина Саймона не так масштабна, как утренняя.       Но, по мнению Джонни, тот всё равно немного затягивает процесс.       Долго ждать, гадая, комфортно ли мужчине в комнате Кэролайн, не приходится. Он даже не успевает выключить свет, как дверь со скрипом приоткрывается.       — Недостаточно подушек? — тянет Джон сонным голосом — скорее от стресса, чем от реальной усталости.       Саймон тихо прикрывает за собой дверь, мешкает пару секунд — какое-то странное воплощение подростковой фантазии Джонни; идеальная ростовая копия мужчины его мечты. Просто он никогда не ожидал, что его идеал будет выглядеть именно так.       Со взъерошенными волосами и всеми своими лишними футами роста, на рубеже среднего возраста, в свободных шортах и футболке, но всё равно — самый сексуальный образ среди всего, что Джонни когда-либо видел.       С лицом, на котором буквально написано: какого хера я здесь делаю?       Джонни знакомо это чувство.       — Так и будешь там стоять, здоровяк? — спрашивает он, уже развалившись на своей кровати. Места для двоих определённо маловато, но, чёрт возьми, они и не с такими имели дело.       Прежде чем Джонни успевает хотя бы подумать о том, чтобы подвинуться, Саймон проходит в комнату и, не теряя времени, плюхается на пол рядом с ним.       — Ои, знаешь ли, я мог бы попробовать освободить немного местечка, — возражает Джонни, но в ответ получает лишь сухое фырканье.       — Вредно для...       — Моей спины, ага, точно. — За последнее время — универсальная отговорка на все случаи жизни, равно как и корень всех его чёртовых бед...       Он чуть поворачивается, опирается на локоть, пристально разглядывая устроившегося на полу мужчину. После чего бросает ему запасную подушку: так сказать, за хлопоты. О, наверняка его мать была бы в ужасе от одной этой идеи...       Саймон молча принимает подношение, закидывает за голову татуированной рукой и укладывается спиной на выцветший ковер.       — В шкафу есть второе одеяло, — сообщает Джонни.       — Всё нормально. — Спартанские условия едва ли являются предметом спора для них обоих, но Джонни всё равно чувствует себя немного неловко.       Поэтому он выуживает толстовку, затерявшуюся среди постельного белья, — какой же он чёртов неряха, — и швыряет её мужчине.       — Это твоё?       — А чьё ж еще?       — М-м-м. Пахнет тобой.       — Ну ещё бы не пахла.       — Хм.       Почему, спрашивается, тишина всегда ощущается иначе в присутствии других людей?       Между ними повисает идеальная пауза, словно так и задумано, и ничто в этом молчании не указывает на обратное.       И когда они снова заговаривают, это просто ощущается... правильным.       — Комната Кэролайн недостаточно уютная?       — Я б сказал, слишком опрятная.       — Ха, может, панда пришлась не по душе? Чувствуешь себя жутковато?       — Это вряд ли.       — Не захотел её потискать?       — Если б я так сделал, то мог бы и придушить...       — Ну, справедливо.       — Что за рыжий дрочер висит у неё над комодом?       — Без понятия. Какой-то музыкант, который ей раньше нравился. Что, не фанат?       — Его глаза меня преследуют.       — Ха. Сказал «Призрак»…       — Как призраки предпочитают есть яичницу?       — Уф, не уверен, что хочу знать.       — Зажаренной до ужаса.       — Го-о-осподи.       — Хех.       — Напоминает мне те проклятые яйца, которые ты заставил меня сожрать, помнишь?       — Ничего я тебя не заставлял, придурок, ты сам стащил их у меня с тарелки, насколько я помню...       — Ага, точно. Всё равно это был последний раз, когда я позволил тебе приготовить мне завтрак.       — Бекон и яйца заходят в бар...       — Ох, ну началось...       — Бармен говорит: «Простите, у нас тут без завтраков».       — П-ф-ф. Думаешь, ты милый, да?       — Иногда.       — Расскажи это Джесс, она будет в восторге.       — Я же уже говорил, что не умею ладить с детьми...       — Ну, ты мог и прикидываться...       — Окей, последняя: две сосиски сидят на сковородке...       — Лучше бы это было без сексуального подтекста...       Почему всё это так легко, задаётся он вопросом, всё больше сбиваясь с толку, когда ни с кем другим так не бывает?       Потому что это не должно быть так очевидно, так естественно.       Так... идеально.       Но когда Джонни понимает, что проваливается в сон, а его рука соскальзывает за край матраса, он не сомневается ни на секунду. Точно так же, как и прикосновение этих грубых пальцев, не сжимающих, а просто...       Прослеживающих выступы его костяшек. Проверяя их на наличие искр.       Последнее, что Саймон успевает пробормотать, прежде чем выключить свет:       — Что это за долбанная херовина у тебя над кроватью?       Джонни бросает взгляд на талисман Рут, по-прежнему несущий дозор у кроватного столбика.       — М-н-н... чтобы отгонять плохие сны, элти.       — Будем надеяться, что она сработает...       И Джонни твёрдо верит, что так и будет.