all that's said in the low light

      — У меня на следующей неделе операция, — сообщает Джонни через плечо. Элис попросила его разобрать рождественские украшения, и прямо сейчас он занят тем, что мастерски привносит ещё больше хаоса: вокруг рукава обмоталась целая нить мишуры, пытаясь слиться с Джоновой одеждой в одно целое.       Они пересеклись в общественном центре: для местной церкви готовился рождественский бранч, и Элис вскользь обронила, что будет не против чьего-нибудь участия в декорировании церкви для рождественского утренника или чего-то вроде этого, а Джонни, буквально дохнущий от скуки, согласился протянуть ей руку помощи.       Господи, в голове не укладывается… Уже первая неделя декабря. Прошёл месяц с его дня рождения. Почти три недели с Глазго.       Не то чтобы он считал...       — Да, кажется, Элейн упоминала об этом на прошлом заседании совета. Бедняжка, по-моему, она была немного взволнована.       Джонни тихо фыркает. Можно не сомневаться: из этой истории с операцией его мать сделает трагедию куда масштабней, нежели смог бы сам он. Впрочем, суетливости ей всегда было не занимать.       — Да ладно, ей не о чем беспокоиться. Врачи сказали, что это вполне стандартная процедура.       Он уже выполнил все предоперационные обследования, сдал анализы, а на последнем приёме ему примерили новый корсет для позвоночника: бандаж нехило давит, надёжно фиксируя тело в области талии. Но ему не на что жаловаться.       — А что насчёт тебя, Джон? — Элис подходит ближе, чтобы помочь ему разделить игрушки на персонажей из сценки Рождества и на случайно здесь оказавшиеся фигурки футболистов. Что-то подсказывает Джонни, что община едва ли обрадуется присутствию Уэйна Руни при рождении Христа. — Волнуешься?       Джонни лишь пожимает плечами, не особо задумываясь над вопросом. С датой пришлось немного поспешить. Из соображений удобства и близости доктор Лэмб намеревался приехать из Глазго в местный госпиталь в Данди, в результате чего операция выпала на предпраздничные дни. Пожалуй, единственное, что действительно беспокоит Джонни, так это как долго после наркоза он будет ощущать себя вкрай обдолбанным. Никогда не переносил это дерьмо, от него размазывает, превращая в пускающего слюни алкаша. Но он знает, что на этот раз рядом будет семья, которая поможет ему встать на ноги.       — Думаю, всё пройдёт гладко, — заверяет он Элис, не чувствуя той же уверенности в собственной способности распутать чёртов моток пластиковой клюквы: в колючей проволоке застряло несколько пленённых волхвов.       Элис, похоже, воспринимает этот ответ как отговорку, — каковой он по сути и является, — но всё же возвращается к украшению столов нарядными скатертями насыщенного вишнёво-красного цвета.       Насколько Джонни может судить, местные жители проделали отличную работу по восстановлению этого места: пару лет назад общественный центр был практически полностью разрушен наводнением. Джона в то время здесь не было, но из всего услышанного трёпа было понятно, что произошедшее стало для города очень тяжёлым испытанием. Как следствие, миссис Клайн сочла реставрацию здания своей личной миссией, посвятив делу последние месяцы, а Джонни в свою очередь намеренно не уточнял, связано ли это с тем, что её покойный сын любил здесь тусоваться.       — А как продвигается с писательством? — лукаво спрашивает Элис после нескольких минут уютного молчания, и улыбается, когда Джонни качает головой:       — О, боюсь, на этом фронте по-прежнему полный штиль.       — Что, неужто не нашлось ничего для вдохновения? — Ну, Джонни определённо мог бы наваять несколько длинных-предлинных монологов, воспевающих в поэтическом ключе одну пару длинных-предлинных ног... но он предпочёл бы не излагать это на бумаге.       В последний раз, когда он получал вести от Саймона, того отправили на мелкую разведывательную вылазку куда-то в Европу; точнее тот сказать не мог. Дело было около недели назад, но Джонни не слишком волнуется. Они…       Они вернулись к своему привычному полудохлому взаимодействию: смс здесь, односложный ответ там. Не то чтобы он был удивлён. По правде говоря, Джону следовало бы сообщить тому об операции, раз уж он до сих пор не поднимал эту тему.       — Не знаю, — невнятно бормочет Джон, уже теряя ход мыслей. — Надо подумать.       — Знаешь, была у меня мысль организовать здесь, в центре, что-то вроде встречи. Может, собрать несколько человек, которые увлекаются чем-то таким, устроить небольшой писательский клуб.       — Отличная мысль, миссис Ка, — отзывается Джонни. — Хотя я не уверен, что пройду отборочные.       — Ох, Джон, ты слишком строг к себе. И я просила называть меня Элис, дорогой, идёт?       Он кивает, с ухмылкой наблюдая за тем, как женщина крутится вокруг в поисках удачного места для венка.       — Думаю, мы могли бы попробовать.       Успешно водрузив украшение на одну из дверей, Элис улыбается в ответ, удовлетворённо потирая руки.       — Значит, буду думать насчёт организации.       Откровенно говоря, не то чтобы Джон особо верил в свои литературные способности, — он не пробовал писать чего-то путного по меньшей мере год. Бывало, ещё на базе он время от времени что-то строчил в дневнике, но увлечение угасало тем быстрее, чем больше он задумывался о том, как трудно порой бывает бороться с ворохом собственных мыслей. Особенно когда мысли эти крутятся вокруг одного конкретного, совершенно непостижимого индивидуума…       М-да, на односложных ответах далеко не уедешь…       Вздохнув, Джонни с трудом поднимается с сиденья, разминает затёкшую поясницу. После чего, фыркнув, подхватывает коллекцию футболистов-изгоев и интересуется у Элис:       — Хотите забрать их? Николас мог бы неплохо развлечься с этими ребятами.       При упоминании внука та слегка теряется.       — Ох, я... нет. На каникулах он будет с Кристи, у её родителей в Элгине.       — Чёрт возьми, далековато ж они собрались, — отзывается Джон, чувствуя, как кошки на душе принимаются скрести с удвоенной силой от вида, как и без того грустное лицо Элис становится ещё печальнее.       — Да, они... как раз подумывают переехать туда жить.       От того, как женщина пытается растянуть губы в фальшивой улыбке, сердце буквально разрывается на части. А когда Джонни понимает, что на Рождество и Новый год она, скорей всего, останется в полном одиночестве, — сочувствие захлёстывает его с новой силой.       Вместо того, чтобы решать первую проблему, он берётся за вторую.       — Знаете, у нас, МакТавишей, полно места. И мы будем рады, если вы придёте к нам на рождественский ужин, миссис Ка.       Она вежливо машет рукой, и в глаза бросается, какой хрупкой она выглядит в своём вязаном свитере.       — Ах, Джон. Не хочу доставлять вам хлопот.       — Даже представить не могу, как вы доставите нам хлопот, мэм, учитывая, что это у нашего семейства сдвиг по фазе. — Он отмахивается, пресекая попытку женщины возразить. — Честно, ничего масштабного у нас не намечается, тем более что мне надо восстанавливаться. Просто уютная посиделка. Без помпы, — подчёркивает он, надеясь, что так оно и будет.       — Я подумаю над этим, Джон.       — Хорошо, миссис Ка.       — Элис, дорогой, — напоминает она, и в голосе её достаточно нежности, чтобы Джонни расплылся в искренней улыбке.                     Они расходятся после того, как Элис настаивает, чтобы Джон забрал фигурки футболистов своим племянницам, зная, что Джесси от них будет в полном восторге и наверняка на радостях вытрясет из игрушек все их пластиковые душонки. Что оказывается не так уж далеко от истины: весь остаток дня после его возвращения домой девчушка проводит за тем, что с радостными визгами сбрасывает бедолаг с лестницы.       — Джесси! — укоризненно окликает её мама, едва не споткнувшись o заблудшего Роналду, который, похоже, лишился головы в этой кровавой бойне. — Да ради ж святой крохи, — восклицает женщина, имея в виду совсем другого «кроху», но Джонни всё равно посмеивается над комичностью происходящего.       Как и не может не отметить долю гордости от факта, что мать его наконец-то зовёт внучку настоящим именем — так упрёки звучат гораздо более уместными.       Устроившаяся по соседству с ним Агата закатывает глаза: малышку недавно завезли к ним после школы, и та рисует, сидя за кухонным столом.       — Сегодня она вреднючая, — бормочет племяшка, и Джонни ухмыляется подобной дерзости, не понимая, о ком из присутствующих речь: о его матери или о Джесси. — Дай я посмотрю твою руку, дядя Джон.       Он соглашается и не протестует, когда девочка начинает что-то черкать на его ладони, а потом и на всех пальцах, хоть ему и любопытно.       — А это зачем, курёныш?       — Для удачи, — провозглашает Агата и, приподняв очки, принимается выводить на костяшке маленькую улыбающуюся рожицу. — Мама говорит, что скоро тебя будет резать куча врачей.       — Что, так и сказала? — Надо бы спросить об этом у Каро. Больше смахивает на манеру Рут, с её-то посредственными воспитательными методами.       Очередной футболист клацает об пол, словно подчёркивая мысль, следом раздаётся раздражённое: «Джесси!».       Агата неразборчиво мурлычет себе под нос какую-то песенку.       — Мгм. Не хочу, чтобы ты боялся.       — Да нечего бояться, Эгс, — говорит он, невзначай скругляя слова на манер манчестерского говора Саймона. Он бы посмеялся над самим собой, если б не выразительный хмурый взгляд племянницы.       — Но... в прошлый раз… — лепечет девочка, прекращая выводить каракули на его руке, и надувает губки, по-прежнему не поднимая глаз от чужой ладони. — Мама говорила, что тебе было очень больно. И мы все волновались за тебя, дядя Джон.       Джонни хмурится следом.       — Ох, да брось, милая. Мне уже гораздо лучше, так? — Джон не уверен, как много племянница знает о его травме. Каро эту тему поднимает редко, да и девочка ещё слишком юна, чтобы посвящать ту в суровые подробности. Но, очевидно, малышка поняла достаточно, чтобы испугаться за него.       — Мгм, — снова хмыкает Эгги и поджимает губы, настаивая: — Но я всё равно думаю, что тебе нужна удача.       Поэтому Джонни позволяет ей и дальше разрисовывать его руку полчищами роботов, сердечками и прочей дребеденью.       Закончив, Эгги возвращается к своему скетчбуку, а Джон принимается бесцельно орудовать перьевой ручкой, подарком от Элис: выводит на пустом листе слова, чтобы попрактиковаться в чистописании. Впрочем, тенденцию он улавливает довольно быстро.       Саймон Терренс Райли... Саймон Томас Райли... Саймон Тимоти Райли…       На кухню возвращается его мать, крикнув ещё что-то в адрес Джесси, после чего девчушка, точно гоблин, с топотом уносится куда-то на второй этаж.       — Как дела у вас с Элис, детка? — спрашивает женщина.       — Ну, она здорово всё украсила в центре, — не отрывая взгляда от бумаги, отзывается Джонни, набрасывая всё новые гипотезы.       Саймон Тристан Райли... Саймон Теодор Райли... Саймон Теннесси Райли... — он фыркает в ладонь.       — А, совсем забыл, — добавляет Джон. — Сказал миссис Клайн, что она может заглянуть к нам на праздниках.       — Это было очень мило с твоей стороны, Джонни, — одобрительно произносит мама, хоть Джонни и чувствует, как всего за пару секунд её спокойствие сменяется внезапной паникой. — Так, значит нам понадобится окорок побольше, надо будет сказать Джеку. Ах, и Кэролайн обещала сделать пудинг, попрошу её удвоить порцию…       Джонни лишь посмеивается над тем, как мама продолжает бубнить себе под нос всякую бессмыслицу, и страница под его пером вторит настроению.       Саймон Тромбон Райли... Саймон Танк Райли... Саймон Такой-мощный-что-капец Райли...       — Что это, дядя Джон? Твой рождественский список?       Джонни чуть не взвизгивает, когда замечает, что Агата с интересом разглядывает его журнал. Он торопливо комкает листок и, встав со стула, отправляет его в мусорное ведро вместе с тихим: «Если бы...».                            На следующей неделе, утром двенадцатого декабря, родители Джонни отвозят его в Данди на операцию.       Джон подготовился: собрал сумку с самым необходимым, взял документы, принял лекарства, не ел со вчерашнего вечера, не курил последние несколько недель, как примерный мальчик. Теперь же он сидит на заднем сиденье, изо всех сил стараясь не слушать нервный трёп своей матушки и молясь про себя, чтобы слова её не задевали его за живое.       Потому что — несмотря на то, что предстоящая процедура вполне простая и понятная, — Джонни и сам немного взволнован.       Как ни печально, с его нервами прямо сейчас могла бы прекрасно справиться сигарета…       Мамина суета, естественно, особой пользы не приносит.       — Уверен, что врачи одобрили приём антидепрессантов? Не хотелось бы, чтоб это на что-то повлияло, да? — Конечно, мам, просто объяви это на всю больницу, почему бы и нет…       — Всё нормально. Я уже говорил тебе.       — Да, но…       Они сидят в приёмной, и Джонни отмахивается от её рук, настаивая, что женщине вовсе не обязательно:       — … обращаться со мной как с ребёнком, ради всего святого, мам, прекращай сходить с ума, у меня уже с чёртову дюжину операций было.       Элейн демонстративно обижается, продолжая беспокойно заламывать пальцы.       — Ну, извините меня за то, что я пытаюсь быть полезной.       Ага, «полезной», прямо в точку.       Джонни ворчливо выдыхает, ощущая мгновенный прилив облегчения вперемешку с благодарностью, когда па предлагает:       — Лэни, может, дойдёшь до той медсестры, с которой мы общались? Переговорить насчёт палаты, куда Джонни положат после процедуры.       Стоит женщине уйти, как оба немного расслабляются. Джонни подаётся вперёд, напряжённо горбится, зарываясь пятернёй в слегка отросший ёжик волос. Он не стал подстригать их в начале месяца, как обычно, — кажется, кто-то хотел, чтобы Джонни их отрастил…       Он выдыхает, не в силах побороть тревогу, неприятным холодом осевшую в нутре.       — Ты как, парень, порядок? — спрашивает отец, и его сын кивает, хотя и без особой уверенности.       К ним подходит очередная медсестра и принимается рассказывать о процедуре, с которой Джонни уже знаком. Но когда она сообщает, что поведёт его в предоперационную, и напоминает: «Убедитесь, что все ценные вещи надёжно уложены, включая деньги, украшения и так далее», то его на миг охватывает паника.       — А-ага. — Он забыл. С той поездки в Глазго прошло три с половиной недели, а он так ни разу и не снял жетоны Саймона.       Даже когда мылся. Даже когда спал.       Он и сейчас чувствует их твёрдую тяжесть на груди, талисман на удачу, если таковой вообще существует.       Когда медсестра уходит советоваться с хирургом, Джонни растерянно поворачивается к отцу, едва сдерживая беспокойство. Он нехотя скользит пальцами по цепочке, снимает с себя жетоны и, уткнувшись взглядом в пол, протягивает их мужчине.       — Можешь... просто закинуть их в сумку к моим вещам.       Джек вопросительно поднимает бровь, но жетоны всё же берёт, задавая вполне ожидаемый вопрос:       — Это твои?       Джонни качает головой. Рука уже шарит по опустевшему месту на шее.       — А, нет, они... одного человека, которого я...       Можно смело предположить, что отец закончит эту недосказанность словом «потерял». Что, в общем-то, вполне может быть правдой.       Он не спрашивает.       Джонни глубже сползает вниз по сиденью, большим пальцем поглаживая почти выцветшие каракули, которые Эгги нарисовала на его руке на прошлой неделе. Вот тебе и удача…       Его отводят в предоперационную, чтобы Джонни мог переодеться, но на довольно долгое время оставляют там слоняться без дела в одиночестве. Родители тоже ушли — дожидаться окончания операции, которая, как ему сказали, должна занять около двух часов.       При себе разрешили оставить пару личных вещей, и Джонни принимается беспокойно копаться в телефоне, что едва ли приносит успокоение. Но нервный мандраж — именно то, что побуждает сделать что-то смелое и необдуманное. И, как ни удивительно, это не звонок Саймону Райли.       Несколько секунд ожидания, пока в трубке звучат гудки, прежде чем...       — Э-эй, Джонни Мак, как жизнь, дружище?       Лицо расплывается в ухмылке, несмотря на напряжение: что-то в голосе Газа всегда поднимает ему настроение.       — Да так, ничего особенного, — бормочет Джонни. — Сижу вот, жду чёртову операцию.       — Вот дерьмо, это ж сегодня, да? — шипит Газ. — Прости, чувак, мне стоило набрать тебя, пожелать удачи.       — Ох, забей, всё равно я не хотел раздувать из мухи слона.       — Не, дружище, как по мне, дело достаточно серьёзное, чтобы заставить кое-кого понервничать. А я-то думаю, отчего наш лейтенант сегодня особенно не в духе.       — Что, Гоуст? — спрашивает Джонни с замиранием сердца.       Из трубки доносится смешок.       — Видел бы ты, как он чуть не уложил одного из работников столовой! Я уж было решил, что кто-то нассал ему в чай.       — Не думаю, что он бы хоть что-то понял, слишком много чёртового сахара.       — Воистину, братан, — смеётся Гэррик. — Только не говори, что ублюдок не позвонил тебе или типа того?       — А, ну… знаешь… — Джонни изо всех сил пытается найти оправдание тому, почему Саймон и правда не связался с ним. Ни звонка, ни хотя бы жалкого сообщения. Он хмуро пялится в пол.       — Вот гандон, — осуждает Газ, и вполне заслуженно. — Ведёт себя как самый настоящий скрытный мудак с тех пор, как вы с ним пересеклись в Глазго, но, клянусь… я был уверен, что у него хватит порядочности хотя бы позвонить.       — Всё… — Джонни не находит в себе сил договорить «нормально». В САС всегда царил тот же уровень негласности, что и в его семье; своего рода принцип «не спрашивай», позволявший Джонни и дальше делать вид, что им с Саймоном удаётся быть незаметными. Но Газ и ещё несколько человек знали об их «отношениях» достаточно, чтобы встать на его сторону, за что Джон всегда был втайне благодарен им.       После того как Гоуст сбежал на то задание, не дожидаясь его выхода из комы, Газ, не говоря прямо, поинтересовался у Джона, не хочет ли тот, чтобы Гэррик «позаботился о нём». И, хотя жест был принят к сведению, Джонни рад, что его друг воздержался от зверской расправы над старшим по званию.       Неловко вышло бы.       На другом конце провода зло цокают языком — очевидно, Гэррик по-прежнему придерживается собственной позиции по вопросу.       — Похоже, нашему элти срочно нужен пинок под зад, чтоб вправить мозги на место. Обязательно передам ему твой пламенный привет.       — Правда, ты не обязан… — пытается прервать того Джонни, но друг не выдерживает:       — Не, мужик. Кто-то должен научить этого белого парня правильно расставлять приоритеты.       Джонни фыркает, качая головой. Как бы он ни был польщён, Джон не уверен, должен ли действующий спецназовец, борющийся с терроризмом, считать их эпизодическую интрижку приоритетом.       Хотя мысль приятная...       Газ принимается рассказывать о всякой ерунде, происходящей на базе, а происходит она всякий раз, когда они не находятся в состоянии боевой готовности. Джонни подхватывает: отпускает шутки и смеётся в ответ, хоть и с лёгкой ноткой зависти, но ему приятно наконец услышать голос этого человека.       В последнее время у него действительно осталось не так уж много друзей. Особенно если не брать в расчёт шестидесятилетних скорбящих женщин…       Джонни знает, что не должен, но всё же необъяснимым даже для самого себя образом ловит себя на мысли, что снова возвращается к тому воспоминанию, вновь обретённому и позже подтверждённому Саймоном, о них всех в том вертолёте. И нездоровое любопытство берёт верх.       — Сай… Гоуст упомянул кое о чём, пока был здесь, — произносит он после небольшой заминки в разговоре, тут же жалея об этом. — Насчёт того, что штаб не смог прислать медбригаду, после того как я... ну, ты понял. И вам, ребята, пришлось вмешаться?       Газ тяжело выдыхает:       — Господи, дружище, да, — он явно не ожидал, что Джонни заговорит о том происшествии, но тему не меняет. — Предполагалось, что там будет резервный вертолёт для медэвака, но они не хотели рисковать авиаударом. Нам повезло, что у Кэпа был Ник наготове, потому что к тому моменту ты был уже в полной заднице, чувак.       Что Джонни ценит в Гэррике, так это то, что тот всегда говорит по делу и без лишнего трёпа. В первую очередь поэтому и спрашивает: нечасто от других добьёшься такого же прямого ответа.       — Оказывается, Прайс — чёртов виртуоз в полевой медицине, — продолжает его друг, — иначе застрял бы ты со мной и элти, пока мы по очереди пытались тебя реанимировать. И, чёрт… ты даже не представляешь, как отбито вёл себя Гоуст.       Нет. Джонни не представляет. Но чётко понимает: всё, чего ему хочется прямо сейчас — энциклопедического, до мельчайших подробностей точного изложения чужих действий в тот момент. В... образовательных целях.       — Что, из-за меня? — пытается отшутиться он.       — Дружище, — отзывается Газ, и Джонни кажется, что никогда прежде это слово не несло в себе такой глубины. — Господи, Соуп, да он, блядь, с катушек слетел.       Джон резко вдыхает, и на мгновение ему кажется, что всё его существо сейчас развалится на части. Насколько уместно ощущать лёгкий трепет в теле от этих слов?..       — Никогда не видел его таким, и, скажу я тебе, зрелище было жуткое! Он орал как проклятый. Прайсу пришлось пригрозить вколоть ему успокоительное, хочешь верь, хочешь нет.       Это и есть то, о чём он спрашивал? То, что он хотел услышать? Джонни так и сидит, прижимая мобильник к уху — хлипкой преграде, едва сдерживающей электрический огонь, бушующий внутри его черепушки.       Когда Джон снова говорит, голос его звучит глухо:       — Чёрт. Обычно у него гораздо лучше получается... — притворяться безразличным, — ну, знаешь, держать себя в руках.       — Блин, да, и это еще не всё, — добавляет Газ. — Когда мы встретились на временной базе, клянусь богом, Гоуст чуть не прикончил одного из резервистов за то, что тот не дал добро на эвакуацию.       Джонни неверяще приоткрывает рот, резко выдыхая.       — Ты серьезно?       — Как никогда, мужик. Если б Кэп не подоспел, уверен, он бы тупо проломил парню голову. — В голосе на том конце провода слышна едва сдерживаемая дрожь.       Теперь, когда у Джонни есть вся та информация, которой он так отчаянно жаждал, он не знает, что с ней делать. Единственное, что приходит на ум, это:       — Ну… спасибо Господу за Прайса.       — Аминь, — соглашается Гэррик с изрядной долей восхищения в голосе; парень всегда боготворил капитана. — Кстати, вспомнил. Начальство пока по-прежнему тянет с положенным Кэпу награждением, но когда эти шишки всё-таки вытащат свои головы из задниц, будет небольшая церемония или что-то в этом роде. — Джонни молча ждёт, лишь вздыхает тяжело, прежде чем Газ договаривает: — Ты должен прийти, приятель.       — Ну, не знаю, — Джон пытается отнестись к предложению непредвзято, хоть и понимает, что это отличная возможность проявить должное уважение к своему бывшему капитану. Просто он пока не уверен, что хочет... показываться всем. — В последнее время я не особо выездной.       — Тебе решать, чувак, — Газ понимает его достаточно хорошо, чтобы не давить, и это ещё одна из причин, по которой Джонни так ценит их общение. — Но у тебя есть время подумать. В душе не шарю, чего они так медлят.       — Ох, ну, я тоже чутка знаю, каково это, оказаться на втором плане, — шутит Джон, ероша волосы в попытке вернуть чувствительность в кончики пальцев; от подобных откровений, которыми с ним так просто поделились, он едва не впадает в ступор. — Должны были начать операцию пятнадцать минут назад.       — Стыд и позор тому ублюдку, который заставляет Джонни Мака ждать, — цыкает Газ, прищёлкнув языком.       — Да не, на самом деле, всё нормально, — отзывается Джонни. — Чувствую себя… не знаю, чувак, — он вздыхает, решаясь на признание. — Просто немного нервничаю.       — Оу, держись, братан, — утешает его друг самую малость поддразнивающим тоном. — Не о чем волноваться, слышишь?       Джонни снова вздыхает, соглашаясь:       — Да, знаю. Просто не горю желанием отходить от наркоза.       — Срань господня, это да, — смеётся Газ. — Тот эпизод с зубами мудрости, чувак...       — Мы об этом не говорим, — сухо припечатывает Джон, но этот сукин сын продолжает над ним потешаться.       Они болтают ещё немного, прежде чем приходит медсестра и сообщает, что хирург готов начинать. И вот Джонни, уже охваченный лёгкой паникой, собирается убрать мобильник к остальным вещам, как внезапно раздавшееся жужжание вынуждает его замереть на полпути.       Всего одно сообщение:              Гоуст: Гэррик сказал пожелать тебе удачи.              Секунда, один удар сердца, и затем…              Гоуст: Удачи.              Стоило бы обидеться. Стоило рассердиться. Стоило бы набрать его номер, просто чтобы сообщить, какой он безнадёжный придурок, просто ебучий виртуоз слов.       Но Джонни молча пялится в экран, на миг представив ярость, сожаление и страх, что исходят от человека, совершенно не знающего, как направить все эти чувства в нужное русло. Готового пачкать руки в крови, лишь бы не думать о том, что эти руки дрожат из-за него, Джона.       Как много всего остаётся невысказанным, потому что Саймон начисто лишён умения говорить о том, что у него на душе..       Да он ради Джона едва не придушил случайно подвернувшегося под руку беднягу просто потому, что нужно было на ком-то выместить злость! Это очень плохо — находить утешение в подобной мысли?       Возможно.       Но Джонни быстро набирает в ответ:       Соуп: Спасибо, Саймон.       И когда он входит в операционную, ему уже не так страшно.                     Худшая часть анестезии, по мнению Джона, — это пробуждение. Потому что до этого момента он просто лежал в операционной, вполне себе комфортной, — насколько такое вообще возможно, — под капельницей, а в следующую секунду...       Он мучительно медленно приходит в себя. Ощущение, словно за прошедшие хрен знает сколько часов ничего не произошло: из памяти словно вырвали отрезок времени, и нет никакого представления ни о длительности этого отрезка, ни о его важности в жизни Джона.       Как же бесит это ощущение полной потерянности.       — Вы с нами, мистер МакТавиш? — раздаётся голос медсестры откуда-то справа. — Возможно, вы чувствуете небольшую сонливость или головокружение, Джон. Могу я называть вас Джоном?       Он исторгает из себя неопределённый звук, смахивающий на стон. Нет, в данный момент он не чувствует себя «Джоном». Он даже не чувствует себя человеком.       Заторможенно моргая, Джонни пытается пошевелить головой, но ремешок кислородной маски не даёт слишком сильно повернуться в сторону.       — Спокойно, дорогуша, — говорит та же медсестра, а может, и другая. — Доктор Лэмб, взгляните, пожалуйста...       Он снова слабо моргает. Сознание ускользает.       — Давление в норме, дыхание восстанавливается. Проверьте температуру.       — 38.2, сэр.       Негромкое шипение.       — Давайте ещё раз осмотрим разрез.       Джонни смутно различает, что его переворачивают на бок. Голова кружится, словно он плывёт на каком-то забытом богом плоту.       Из-за спины слышатся какие-то телодвижения, приглушённое бормотание и шёпот. Затем его снова опускают на спину.       Он поворачивает шею, чувствуя, как к горлу тут же подкатывает чудовищный приступ тошноты. Должно быть, он снова сдавленно хрипит, потому что внезапно перед глазами возникает доктор Лэмб, пристально вглядывающийся в его лицо.       — Как мы себя чувствуем, сынок?       Попытка прочистить горло с треском проваливается, и Джоново «Хрмнгх» оставляет желать лучшего.       — Немного клонит в сон, да? — Он пытается кивнуть, не уверенный в результате. — Чувствуете какую-нибудь сильную боль, МакТавиш?       В горле — чёртова Сахара, но Джонни удаётся прохрипеть иссушенной глоткой: «Ннплох», что оказывается немногим лучше первой попытки. Более того, он даже не может понять, больно ему или нет — а вот это, пожалуй, не очень здорово…       — Итак, с какой новости начнём? С хорошей или плохой? — Лэмб сдержанно хмурится, и Джонни изо всех сил пытается сфокусировать взгляд на лице мужчины. По всей видимости, не дождавшись внятного ответа, хирург просто решает за него. — Хорошие новости: нам удалось удалить грыжу межпозвоночного диска, а также значительную долю рубцовой ткани в зоне поражения. Теперь в спинном канале должно освободиться достаточно места, чтобы начать снижать давление на позвоночник. И, надеюсь, болей у тебя станет меньше по сравнению с тем, что было раньше.       По просьбе Лэмба Джонни соглашается на пробу пошевелить руками и ногами, и хирург помогает, направляя его действия. Попытка оказывается успешной, хоть и неуклюжей, и Лэмб подтверждает, что его двигательные функции не затронуты. Значит, плохая новость не в этом.       — Тогда что не так? — невнятно хрипит Джонни, оклемавшись достаточно, чтобы сосредоточиться на этом конкретном вопросе.       — Ну, если не учитывать твою довольно плохую реакцию на анестезию, — сочувственно произносит Лэмб, — то у тебя небольшой жар, парень. Мы ещё какое-то время подержим тебя под наблюдением в отделении интенсивной терапии, но есть вероятность, что в месте разреза могла возникнуть инфекция.       Джонни вяло моргает и кивает, не уверенный, ждут ли от него ответа.       — Не лучший иммунитет, да? — Лэмб хмурится. — Обычно подобная реакция возникает не так быстро, но мы постараемся поскорей с ней расправиться, идёт?       Джон знал, что заражение — один из потенциальных рисков. Да, незначительных, что, впрочем, не делает это более привлекательным.       Часть его задаётся вопросом, не связано ли это с его привычкой курить, несмотря на все попытки завязать в последние недели. Видимо, карма.       Лэмб рассказывает ему об обезболивании, подачу которого он может самостоятельно контролировать через внутривенный катетер: если боль станет невыносимой, то можно в любой момент нажать на кнопку. При упоминании об этом Джон действительно начинает чувствовать ползущий вверх по спине дискомфорт, жгучее покалывание, которое кажется вполне терпимым. Пока.       — Если хочешь, я могу позвать твоих родителей, сынок.       Джонни снова кивает, хотя в данный момент ему не очень хочется кого-либо видеть. Или чтобы видели его, если уж на то пошло.       С приходом родителей, кажется, дела становятся только хуже.       Мама тут же бросается к нему, причитая:       — Ох, Джонни, малыш, ты только глянь на себя, бедняжка, — и пытается погладить его по голове, пока сам Джон извивается, уворачиваясь от назойливой ласки. — Кажется, у него небольшой жар, не так ли? — Женщина с упрёком оборачивается к медицинскому персоналу, и от нахлынувшего стыда Джону хочется слиться с больничной койкой.       — Да, мэм, — начинает объяснять Лэмб. — Это нормальная реакция после операции, хотя мы наблюдаем за ним из-за возможной инфекции. В ближайшее время мы сможем перевести его в стационар.       Не убеждённая, Элейн принимается заваливать вопросами опешившего хирурга, пока Джонни всё глубже погружается в пучину унижения. Которое каким-то непостижимым образом лишь усугубляется — особенно после того, как к нему подходит отец, чтобы помочь отпить воды.       То, что должно было принести облегчение его иссушенному горлу, лишь разжигает этот спазм в пищеводе, липкую дрожь ужаса, прежде чем...       — Па, — предупреждает он, — к-кажется, я ща… — Джон едва успевает мотнуть головой к краю постели, как его тошнит на боковину простыни.       О, точно, вспоминает он, а вот и она. Худшая часть анестезии.       Отцу удаётся увернуться от большей части рвоты. Рядом тут же появляется одна из медсестер, предлагая помощь, благослови её Господь.       К его удивлению, мама прекращает суетиться и, приблизившись, помогает вытереть ему лицо, нежно поглаживая по макушке, пока Джона продолжает насухую выворачивать в подставленную ёмкость. В кои-то веки её ласка странно успокаивает.       — Ах, мой бедный ягненочек. Боже, дитя, ты точно знаешь, как всех нас на уши поставить.       — Нормльно, я в прядке, — настаивает он, несмотря на очередной приступ тошноты, грозящий доказать обратное.       Едва они успевают подчистить постельное, как Джонни откидывается на подушку, пыхтя от дискомфорта.       Ну, всё не так плохо, решает он. По крайней мере, лучше того раза с зубами мудрости. Вряд ли когда-нибудь удастся стереть из памяти тот неземной позор, когда он извергал из себя всю душу прямо на тачку какого-то охереть важного майора посреди парковки базы. Впрочем, Газ определённо считает это забавным.                     Доктор Лэмб продолжает объяснять результаты операции его родителям, словно плохая реакция Джонни — это не какое-то зловещее предзнаменование того, что восстановление его не будет таким простым и понятным, как они надеялись.       В итоге его переводят в отдельную послеоперационную палату, один или два медицинских работника постоянно следят за его состоянием, а сохраняющийся жар и небольшое воспаление в месте разреза в течение нескольких часов вынуждают их начать вводить антибиотик. После чего Джонни закономерно начинает мутить только сильнее. Не говоря уже о том, что чувствует он себя вкрай обдолбанным.       Когда в палату заглядывает его сестра, Джонни почти уверен, что в течение добрых шести минут принимал её за одного из врачей, и лишь потом, — спустя всё те же шесть минут, когда, наконец, понимает, что та ещё и разговаривала с ним, — выдавливает из себя неуверенное:       — …Каро?       — Господи, Джон, выглядишь ты, конечно, максимально упоротым, бедняга.       Очень точная характеристика.        — Бывало и лучше, — соглашается он. Впрочем, если память ему не изменяет, после предыдущих операций в Лондоне самочувствие его было ещё хуже. Тем не менее, сейчас это больше похоже на то, что вселенная самолично решила над ним поиздеваться.       — Походу, тут весь сестринский персонал переругался, чтобы выяснить, кто будет за тобой приглядывать, — поддразнивает Кэролайн. — А ты, оказывается, настоящий мачо среди здешних пациентов.       Джонни закатывает глаза.       — Ну, перед тремя из них я уже блевал, — вспоминает он со смущением. — Плюс у меня есть мама, которая отпугнёт всех остальных.       Далеко ходить не надо: откуда-то из коридора доносится приглушённое брюзжание его матери, изводящей очередного несчастного. Его передергивает.       Но вся эта болтовня о флиртующих медсёстрах слегка действует на нервы, и Джонни, сам того не желая, машинально ощупывает грудную клетку в поисках жетонов, которых там нет.       Может ли он считать себя «занятым», если ему едва удаётся выудить хоть слово из предполагаемой второй стороны?       С такой кашей вместо мозгов он пока не готов поднимать эту тему…       Каро сидит с ним некоторое время, пытаясь определить, достаточно ли он пришёл в себя, чтобы вывозить визиты энергичных детей. Но Джонни знает, что Агата наверняка хочет видеть его, поэтому позволяет сестре привести племянницу.       — Дядя Джон! Дядя Джон!       Как и следовало ожидать, ребёнок тут же начинает извергать привычный поток детского трёпа, и Джонни честно пытается за ним поспевать, но антибиотик, ей-богу, изрядно подрывает его и без того ослабленное сознание.       — Правда, Эгс, эт что-то, — смазанно бормочет он, не имея ни малейшего понятия, чем это «что-то» могло быть. Наверное, что-то про роботов...       — А потом, а потом! Я сказала всему классу, что тебя сегодня порежут… — Он понимает достаточно, чтобы скривиться. — Поэтому мы все сделали тебе открытку, чтобы тебе стало легче!       — О, разве это не прелесть! — отвечает за него Кэролайн, держа бумажку прямо перед его лицом, чтобы можно было хорошенько разглядеть. Всё, что может сказать Джонни, — это то, что она фиолетовая и изрисована кучей каких-то каракулей.       — Прост охуенно, — бубнит Джон, даже не фиксируя ругательство, пока не слышит раздавшееся в ответ восторженное хихиканье Эгги.       Это вызывает тихий смешок и у Грега, который тактично остался в углу комнаты на пару с Фрэнки, ничем не выдавая свое присутствие, кроме дежурного: «Ты как, приятель, держишься?», после которого он переключился обратно на пускающего слюни малыша.       Вот уж кто умеет не разводить лишней шумихи...       Когда становится ясно, насколько он не в себе, Каро снова отводит нахохлившуюся дочь в столовую, напоминая ей: «Мы должны дать дяде Джону отдохнуть, милая. Так он быстрее поправится».       Впрочем, их уход мало чем облегчает его самочувствие. Скорее наоборот, он чувствует себя ещё более покинутым.       В какой-то момент приходит физиотерапевт. Джону помогают подняться с кровати и выполнить несколько элементарных упражнений. Доктор Лэмб настаивает на том, чтобы он начал двигаться и ходить сразу, как только сможет — чтобы заблаговременно начать разрабатывать корешок нерва, тем самым предотвратив эпидуральный фиброз или что-то в этом роде. Сейчас Джонни не смог бы произнести «эпидуральный фиброз», даже если б очень постарался.       И при любом другом раскладе Джонни не возражал бы против упражнений, но кратковременная физическая нагрузка приносит гораздо больше боли, чем он предполагал. Поэтому вскоре он вновь оказывается в местной уборной, скрючившись над раковиной в тщетной попытке сблевать, пока вернувшийся отец пытается морально его поддержать — наверняка из чистой жалости.       — Вот так, дружок. Тише, тише. — Джек на пару с физиотерапевтом помогают ему вернуться обратно к койке; мамы поблизости нет, — несомненно, терзает новую жертву вопросами, какого чёрта её сын до сих пор в таком дерьмовом состоянии.       Джонни знает: винить тут некого. Только его самого.       Дискомфорт в области хирургического шва к этому моменту успел усилиться до острой, жгучей боли, и с каждым движением её щупальца всё сильнее расползаются по всему телу. Джонни скрежещет зубами, лёжа на кровати, не в силах подавить тихий скулёж.       — Давай, сынок, док же сказал, что если станет плохо, принять лекарства, — напоминает Джек, его ладонь бережно поглаживает плечо сына, пока тот пытается унять дрожь.       Но Джонни не нажмёт на кнопку. Джонни не хочет ещё больше лекарств, даже если прямо сейчас чувствует себя предельно хуёво.       Нет, ему не нужно ещё больше чёртового обезбола, от которого мажет как от наркоты. Ему нужно… ему нужно…       Проклятье…       В довершение всего, просто чтобы добавить соли на не совсем метафорическую рану, Джонни внезапно начинает плакать.       Сперва это едва слышные, приглушённые наволочкой всхлипы, но, — спасибо усилившимся папиным утешающим ласкам, — они быстро набирают обороты, и вот он уже в полном раздрае.       — Я просто устал, — пытается объясниться он между судорожными вдохами, решив считать всю эту истерическую реакцию всего-навсего результатом действия лекарств, потому что это уже откровенно жалко. — Так, блядь, устал, па.       — Тшшш, я знаю, сынок. Я знаю.       Но он не уверен, что отец понимает весь масштаб этого высказывания: как безумно Джонни устал быть вечным объектом насмешек, которыми так жестоко забрасывает его вселенная. Всё ёбаное время.       — Никак не могу, чёрт побери, просто немного передохнуть, — хрипит Джонни, протирая запястьем глаза, другой рукой по-прежнему ощупывая пустоту над рёбрами в поисках чего-то, за что можно было бы зацепиться.       Пожалуйста...       Хотя бы звонок. Хоть сообщение... Что угодно…       Видимо, у его отца с интуицией дела обстоят лучше, чем могло бы показаться, потому что, не сумев успокоить сына неуклюжими поглаживаниями по волосам, мужчина на мгновение отходит, и затем...       Холодный, твёрдый металл. Цепочка, заботливо вложенная в его ладонь.       Джек МакТавиш, этот хитрый пройдоха...       Он ничего не говорит — молча смотрит, как его сын стискивает жетоны и тихо плачет, прижимая их к сердцу.       Кто-то, кого он потерял...       Отец так и не спрашивает.       Но когда плач не прекращается, он отправляется за медсёстрами, и две из них приходят, чтобы измерить его показатели и предложить Джонни мягкое успокоительное.       Итак, три медсестры видели, как его вырвало; в данный момент ещё две лицезреют, как он рыдает словно мальчишка — да, пожалуй, его статус «мачо» можно считать аннулированным. Хотя есть подозрение, что одна из дамочек прямо сейчас щупает его бицепс, пока фиксирует манжету для измерения давления; он по-прежнему в слишком глубоком невменозе, чтобы судить наверняка.       Джонни хочет стряхнуть её с себя, хочет заявить: «У меня есть мужчина, который меня ждёт. Да. Здоровенный парень, который проломит тебе череп, если будешь плохо со мной обращаться».       Впрочем, вряд ли подобное сможет хоть кого-то убедить.       Поэтому всё, что остаётся Джонни, чтобы утешить себя, — пальцами отслеживать буквы на зажатом в ладони металле. Снова, и снова, и снова.       В-Отриц       28503612       Райли       Саймон, Т       01-05-87       Да, думает он, мистер Саймон Такой-шикарный-что-не-может-быть-реальным Райли, с этими односложными ответами, с этими белёсыми ресницами, проливающий ради него кровь наперекор вселенной, которая ненавидит их обоих, рождённый в первый день мая...       Он раньше этого и не знал.       Но это то, что успокаивает лучше любых седативов, секрет, предназначенный для него одного.       Джонни цепляется за него.                     Лихорадка Джонни держится до полудня.       В какой-то момент уходят родители.       Врачи берут ещё несколько анализов, осматривают рану.       Телефон не звонит.       На следующий день его температура поднимается до 39,4, и доктор Лэмб сообщает, что, возможно, потребуется повторно вскрыть разрез и прочистить рану.       Так и происходит.       Процесс не из весёлых.       Медсестра говорит, что им, скорее всего, придётся продержать его в отделении ещё несколько дней.       Ещё больше антибиотиков. Ещё больше тошноты. Ещё больше ожидания.       Его заставляют понемногу ходить. Тело снова стягивают корсетом, который, кажется, стал только туже.       Возвращаются родители, какое-то время сидят с ним.       Джон не знает, разговаривает он с ними или нет.       Он много спит — или так ему кажется. То отключается, то вновь приходит в себя, пока лихорадка мучает его разум.       Просто. Понятно.       Должно быть, уже снова ночь, когда ему наконец кажется, что жар начинает отступать: Джонни так и лежит на жёсткой кровати с насквозь промокшими простынями, чувствуя себя так, словно по нему основательно проехались целой колонной ебучих фур.       Минут с десять он недоумевает, почему так сильно чешутся ноги, то и дело принимаясь ощупывать и теребить компрессионные чулки, змеиной кожей обхватывающие бёдра.       Плюс ещё этот непрекращающийся звон в голове, монотонное жужжание, которое, чёрт возьми, никак не прекратится.       Честно говоря, до него абсурдно долго доходит, что звук исходит от его мобильника.       Впрочем, связь между жужжанием и телефоном едва фиксируется сознанием, даже когда он пялится в экран: уведомление о девяти пропущенных вызовах просто не желает складываться в логическую цепочку и достигать мозга.       — Алло? — отвечает он, по-прежнему пребывая в полной растерянности, — и даже больше, когда его припечатывает незамедлительным:       — Какого хера, Джонни? — И, прежде чем он успевает вдохнуть, следует: — Ты что, не можешь ответить на свой ебучий телефон?       Джон моргает.       — Вот, ответил, — возражает он, не совсем понимая, почему в башке у него звучит голос Саймона, да ещё и такой взбешённый.       — Я звоню тебе уже целый час, тупой ты мудила. — Точно. Телефон. Голос Саймона звучит из телефона.       — Эмм... прости? — хрипло каркает Джонни, не вполне сознавая, за что конкретно извиняется. Его разум всё ещё слишком затуманен, чтобы хоть что-то понимать.       — Ты так и не связался с Гэрриком, — резко бросает Саймон. — Он думал, ты уже дома.       Точно. Газ что-то писал. Но Джон, похоже, так и не ответил.       — Я ещё в больнице.       Повисает долгая, напряжённая пауза.       — Всё... всё в порядке?       Джонни кашляет в локоть. Голос всё ещё хрипит.       — Всё нормально, Саймон. Просто… — оправдывается он; только и делает, что вечно оправдывается. — Лихорадит чутка. А от колёс не так весело, как хотелось бы.       — Оу.       Да. Точная оценка.       — Думал, ты позвонишь, — признаётся он, вспомнив, что Саймон, в общем-то, действительно набрал его, но Джон сейчас не об этом. — До. Думал, ты позвонишь мне до операции. И после.       На другом конце снова возникает затяжное молчание.       — Ясно, — заключает Джонни. — Ну, можешь передать Гэррику, что со мной всё в порядке.       — Джонни…       Им не следовало бы сейчас вести этот разговор. Только не тогда, когда Джон такой осоловевший от лекарств. Не с Саймоном, настолько безнадёжным в социальной коммуникации.       Пальцы поглаживают прохладный металл на шее. Даже сейчас.       — Насколько высокая температура? — в тишину неожиданно вклинивается голос Саймона.       — Не знаю. — Попытка Джонни определить навскидку, прижав тыльную сторону ладони ко лбу, не дает никаких результатов, кроме: — Кажется, я довольно горячий.       Раздается еле слышное фырканье.       — На что они тебя подсадили?       — У меня тут инфекция послеоперационной раны, так что дают приличные антибиотики, — отвечает Джонни. — Какой-то кафазолин… — На самом деле он очень гордится тем, что сумел это выговорить.       — А что с обработкой шва? Его вообще дренировали?       — Нет, но им пришлось снова пройтись по ране и чутка её почистить.       — Рана поверхностная? Или есть повреждение мышц или тканей?       — Господи, доктор Гоуст, — шутит Джонни. — Откуда ты всё это взял, чувак?       Саймон тихо хмыкает.       — Да так... последнее время занимался медподготовкой. — Подобный ответ внезапно застаёт Джонни врасплох. — Попросил Прайса организовать мне дополнительный полевой курс.       — Серьёзно? Ещё скажи, подумываешь получить диплом медбрата?       Ещё несколько секунд паузы.       — Была такая мысль.       — Хех. — Джонни не знает, как ещё выразить свое изумление. — Было бы... любопытно узнать о твоих методах лечения из первых рук, элти.       — Не уверен, что это будет разумно...       — Не-а, держу пари, что обращение с больными у тебя просто чудовищное.       — М-м-м…       — Но знаешь, я всё равно… — Джонни чувствует, как у него непроизвольно сжимается горло. — Приятно знать, что ты волновался за меня.       Саймон протяжно, тяжело вздыхает.       — Я не волновался, просто...       Да.       Он знает.       Джонни постукивает пальцами по жетонам на своей груди, пытаясь побороть слабость от лихорадки, как и все прочие чувства, явно призванные лишить его остатков достоинства. Он готов поклясться, что вот-вот снова пустит слезу, не имея на то никаких видимых причин.       — Не очень себя чувствую, — признаётся он застенчиво и, приткнув телефон к уху, откидывается на подушку. — В голове будто… не знаю, будто у меня отбивная вместо мозга, сечёшь? Честно говоря, даже как-то есть захотелось…       — Я уже и забыл, что ты вечно ведёшь себя как отбитый под наркотой.       — Ага, уже дважды блеванул на себя.       — Блядь, МакТавиш, это отвратительно, — фыркает Саймон. — Как в тот раз с... что там было?       — Зубы мудрости.       — Ах, да, зубы мудрости. Господи… мне тогда ещё пришлось тащить тебя к себе, потому что мы думали, что ты сляжешь в каком-нибудь проулке… — Джонни посмеивается над то и дело проскальзывающим дурацким манчестерским сленгом, — а под финал ты целиком толкнул ту сраную речь из «Храброго сердца»…       — Ничего подобного! — пытается возразить Джонни, но Саймон его опережает:       — О да, блин, ещё как толкнул. И заметь, всё это с ватой во рту, так что пару очков за исполнение всё же пришлось вычесть.       — Выкуси, Мел Гибсон, — резюмирует Джон, качая головой. — Держу пари, я его уделал. — Он совершенно не помнит, так ли всё было на самом деле.       Но улыбка, явственно звучащая в голосе Саймона, говорит сама за себя.       — Соседи, наверное, решили, что я совсем головой тронулся…       — Знаешь, не самые компрометирующие звуки, которые доносились из твоей квартиры, Райли. — Хотя, с точки зрения зажиточных лондонцев, обитающих в одной с Саймоном многоэтажке, декларирование шотландского национализма, пожалуй, приветствовалось ещё меньше, чем любовные стоны…       Но то была другая жизнь. К которой им больше не суждено вернуться.       И прежде чем Саймон успевает найтись с достойным ответом, Джонни, вопреки здравому смыслу, озвучивает свои чувства.       Чёртовы лекарства...       — Хотел бы я сейчас быть там, — бормочет он.       — Где, в битве при Стерлинге? — сухо подшучивает Саймон.       — Не-е, ты понимаешь, о чём я. — И вот теперь в голосе Джонни появляется та дрожь, которой он так боялся, а глаза наливаются влагой. — Хотел бы я сейчас быть с тобой, — шепчет он.       Саймон на этот акт жалости к себе не ведётся.       — Полагаю, за моё непревзойденное умение обращаться с больными?       — Эй, ты ж мне тогда помог, верно? Позаботился обо мне, хотя не должен был...       — Джонни...       — И я благодарен, Саймон. Просто… хотел бы я не быть таким...— Голову сдавливает, горло неприятно пережимает. — Ай, это все из-за таблеток, точно. Делают из меня дурака.       — Они могут отнять у тебя твою жизнь, — произносит Саймон этим своим фирменным, максимально невозмутимым тоном, — но они никогда не отнимут твою свободу, МакТавиш.       И если уж говорить об уважаемых фильмах, удостоенных премии «Оскар» 1995 года, то Гибсон может смело идти сосать хер, потому что это самая прекрасная вещь, которую Джонни когда-либо слышал.       Он едва успевает, заикаясь, выдавить из себя:       — Я сейчас буду плакать, так что не пугайся.       И внезапно, ни с того ни с сего...       Всё, что Саймон может возразить, — это очередное: «Какого хера, Джонни?», когда тот начинает всхлипывать в трубку.       Это всё колёса. Чёртовы колёса, стресс и переутомление.       Это всё голос Саймона Райли, растерянного и совершенно неподготовленного для подобного рода помощи в полевых условиях.       Это всё сбивчивые оклики: «Джонни? Эй, Джонни... Послушай...»       Он роняет телефон на матрас, с силой вжимает обе ладони в глазницы, из которых упорно не прекращают течь слёзы.       Из трубки доносится дребезжащий шум, указывающий на то, что Саймон продолжает что-то говорить, но Джонни...       Джонни колотит от избытка накопившихся чувств: ярости, сожаления, страха — они всё те же, не так ли?       Господи... как всё запущено…       Вбегает медсестра — должно быть, проверить его резко подскочивший за последнюю минуту пульс, но Джон заверяет девушку, что с ним всё в порядке. Он просто устал. Так, блядь, устал.       Лишь потом он вспоминает, что Саймон по-прежнему висит на грёбаном звонке, получая прекрасную возможность из первого ряда насладиться величайшими хитами «Жизнь в огне» в исполнении Джона МакТавиша, акустическая версия.       Джонни судорожно пытается вновь прижать мобильник к уху и с удивлением ловит собеседника на середине речи:       — …в любом случае выпрет меня в отпуск, так что я мог бы попробовать снова с тобой встретиться. Блядь, Джонни, только... пожалуйста, не плачь...       — Что? — сипло каркает Джонни; удивительно, что на экране кардиомонитора нет никаких признаков той мгновенной остановки сердца, которую он только что пережил, услышав конец фразы.       — Я сказал, не плачь, тупой ты говнюк, — повторяет Саймон, на этот раз более категорично.       — Н-не, та, первая часть, — хрипит Джонни сквозь слёзы, по-прежнему сдавливающие глотку. — Ты… ты хочешь снова увидеться?       В трубке повисает намеренная пауза, как если бы Саймон сознательно тянул время. Будто он только что сморозил первое, что пришло на ум, лишь бы заставить своего собеседника прекратить истерику.       Но Саймон, тяжело вздохнув, всё-таки говорит:       — Да. Я... я хочу.       Почему монитор пациента не орёт тревожным писком? Где врывающиеся в палату медсёстры, где паника? Потому что Джонни явно в одном шаге от того, чтобы откинуться прямо здесь и сейчас.       Он просто стискивает трубку, приоткрыв рот.       — К-когда?       — Ну, если б ты, дурила, слушал, то знал бы, что я только что сказал. Ласвэлл заставляет меня взять отпуск до конца года.       — Этого года? — тупо переспрашивает Джон. — До конца вот этого текущего года?       — Господи, Джонни, ты, походу, реально не в себе, а? Да, чёртов придурок. Этого ебучего года.       — С-сколько дней тебе дали?       — Не знаю. Все, — бурчит Саймон. — За вычетом той недели после… — Он не заканчивает фразу, обрывая сам себя. — Примерно две недели, ясно?       — Тянешь до последнего, Райли, — бормочет Джонни, продолжая вытирать глаза и без того промокшим рукавом.       — Да, ну… — Ещё один нарочитый вздох, но теперь уже назад пути нет. — Обычно я бы просто остался на базе, но...       — Так вы ждёте приглашения, сэр? — поддразнивает Джон, чувствуя, как сердце всё ещё опасно барахлит. — Даже не знаю, хватит ли у тебя мужества на семейные каникулы с МакТавишами.       — Иди ты, — шипит Саймон, прежде чем полностью сменить тон.— Джонни, мне...       Джонни замирает. На мониторе жизнедеятельности отбивает ритм его мучительное томление, удар за ударом…       — Мне всё равно больше некуда идти, — тихо произносит Саймон.       И Джонни будет считать это за признание: по-своему трагичное, но не без звучащей в нём надежды — какой бы зыбкой и неявной она ни была.       Смахнув с глаза предательски навернувшуюся слезу, он кивает, хоть и знает, что его не могут увидеть.       — Вот и славно. Мы будем более чем рады видеть тебя у нас.       — Т-ты уверен? — Джон абсолютно убеждён, что никогда прежде голос Саймона не звучал так робко, но это вызывает у него улыбку, а следом — свежие слёзы.       Господи... возьми себя в руки...       — Конечно. Но должен тебя предупредить, что в это время года тут бывает довольно шумно. — Он вспоминает то, что сказал Элис Клайн; мысль отпраздновать «без помпы» всегда казалась ему чем-то несбыточным…       — Неважно, — заявляет Саймон, хотя, зная его, как знает Джонни, можно буквально ощутить, как тот впадает в неизбежную панику от подобной перспективы.       Впрочем, скрывает он это неплохо.       — Как раз к Рождеству, Райли, — подначивает Джон. — Давай, скажи мне, что в этом году ты был хорошим мальчиком.       Саймон излишне театрально фыркает:       — Лучше тебе не знать. — О нет. Ему очень нужно знать.       — Плюс ко всему, и на Новый год сможешь остаться.       — Ага, как вы, шотландские засранцы, там его называете?       Джонни обижается разве что самую малость.       — Хогманай, английский ты говнюк.       — Надеюсь, он будет не таким же ублюдочным, как звучит…       — Да иди ты, — восклицает Джонни, определённо воспрянув духом, хотя под рёбрами по-прежнему нещадно ноет сердце. — Чтоб ты знал, обычно мы придерживаемся традиционных развлечений: пьём, поём, сквернословим и всё в таком духе.       — Звучит приемлемо.       — Плюс время от времени поджигаем всякую хрень.       — А. Полагаю, твой любимый праздник? — фыркает Саймон.       — Не знаю, — задумчиво тянет Джонни. — Всегда предпочитал Майский день...       С другого конца доносится мягчайшее «Хм-м-м...».       И так они строят планы, отмечают даты в календарях, посыпая и без того болезненную рану нездоровым количеством соли.       Но это ничего, думает Джонни. И пускай за эту минувшую неделю он узнал о рубцовой ткани больше, чем хотел бы узнать за всю жизнь…       Он лежит на больничной койке, и чувствует, как в его жизненных показателях снова вспыхивает надежда. Взгляд случайно цепляется за стоящую на прикроватной тумбочке сиреневую карточку с выведенным детскими каракулями: «Поправляйся скорее, Эггин дядя Джон!»       Инфекция доставляет немало хлопот, иммунная система — полное говно, да и хирургических шрамов к этому моменту у него больше, чем боевых — но ведь для этого и существует выздоровление?       К тому же он всегда был упрямцем. Джонни готов поспорить — всё этот его бунтарский шотландский дух.       Будет ли он готов отдать все эти годы за что-то там… о, ему определённо понадобится больше колёс, чтобы вспомнить оставшуюся часть этой долбаной речи. Но, похоже, он знает ответ.       Они прощаются в своей привычной топорной манере — Джонни инструктирует Саймона:       — Скажи Газу, что я в порядке, говнюк.       На что тот послушно откликается:       — Будет сделано.       После чего Джонни остаётся разве что с нежностью фантазировать о том изобилии неловкостей, которые неизбежно последуют за появлением Саймона, мать его, Райли в доме его семьи на Рождество.       Кто знает; возможно, в этом году они оба вели себя хорошо…       Правда, есть одно лёгкое опасение: за его матушку, которая наверняка разнервничается из-за новости об очередном госте, приглашённом к ним на праздники.       Им определённо понадобится окорок побольше. И куда больше — просто херова туча — пудинга...