all that's said in the low light

      Через два дня после Рождества Саймону удаётся завести мотоцикл. В тот же день город накрывает снежная буря, тем самым сводя на нет все его шансы на тест-драйв.       — По прогнозам, к завтрашнему дню метель должна поутихнуть, — сообщает ему Джонни, по-прежнему в пижаме, выглянув из-за входной двери с осторожным любопытством.       — Ты что творишь, а ну дуй обратно в дом! — недовольно бурчит в ответ Саймон, орудуя лопатой: прямо сейчас мужчина расчищает от снега дорожку от дома к проезжей части. Никто не просил его об этом, но он всё равно решил проявить инициативу.       — Чувак, ну здесь и холодрыга, — шипит Джонни, кивая на дверь, за которую цепляется в попытке спрятаться от мороза. — Тебе стоит зайти внутрь, чаю попьёшь.       Саймон хмыкает. Дыхание клубами вырывается из-под маски, подчёркивая минус на улице.       — А тебе стоит отдыхать, придурок. Приказ врача.       Вчера Джон отправился (насильно был сослан домашними) в местную клинику — чисто чтобы убедиться, что спине не досталось какого-то серьёзного ущерба. Вдобавок ко всему, пришлось оправдываться за фингал под глазом: мама страшно разволновалась, когда на следующее утро он спустился вниз после того, как Саймон случайно зарядил ему в лицо, не успев очнуться от кошмара. «Ударился о тумбочку, пока скатывался с кровати», сказал Джонни — алиби вполне правдоподобное, учитывая, что такое с ним уже случалось раз или два, идиот неуклюжий.       Вердикт врача был достаточно резонным: соблюдение постельного режима в ближайшие несколько дней и очередные напоминания о том, что ему не следует напрягаться, — всё как обычно. Саймон же, судя по всему, воспринял рекомендации как истину в последней инстанции.       — Иди и ляг, иначе запихну это дерьмо тебе за шиворот, — рычит он, держа в руках лопату, полную снега. Угроза вполне нешуточная.       Джонни послушно следует его совету.       И, в самом деле, это вовсе не так уж плохо — провести весь день, уютно развалившись на диване, смотря крутящиеся по телику новогодние фильмы, пока его матушка доводит до совершенства свой рецепт «Атолл Броуз» к Хогманаю, позволяя Джону выступать в роли дегустатора.       Достаточно сказать, что к полудню он уже в приятном опьянении.       И когда Саймон возвращается внутрь, беседуя с Джеком о мотоцикле, а отец безмерно благодарит его за расчистку снега, потому что, видит бог, сам бы он этого не сделал, Джонни лежит и улыбается как счастливый дурак. И радуется ещё больше, когда Саймон скидывает с себя ботинки с курткой и плюхается на пол у подножья дивана, прямо возле его головы.       — Что мы пьём? — спрашивает он, глядя на напиток в руке Джонни: пятую по счёту и на данный момент лучшую попытку Джоновой матушки.       Джонни молча передаёт стакан ему вниз, чувствуя, как в груди разливается тепло, наверняка способное растопить весь этот чёртов снег. Наблюдает, как Саймон стягивает маску — щёки раскраснелись с мороза — и делает пару внушительных глотков.       — Хм. Кремовый. Неплохо.       Да, определённо неплохо.                           Дни перед Новым годом проходят без особых событий.       Снег постепенно сходит, и спустя некоторое время Саймон наконец-то получает возможность опробовать мотоцикл. Что неожиданно превращается в событие, достойное толпы зрителей.       — Думаю, Каро бы никогда не позволила мне прокатиться, — замечает Грег, сложив руки на груди и изучая мотоцикл завистливым взглядом.       — Да уж, моей мадам он тоже никогда не нравился, — соглашается Джек с не меньшей тоской. — Наверное, поэтому я и завязал с бунтарством…       Джонни многозначительно фыркает:       — Ага, конечно.       — О ер эгз а дабл-ёкит, — выдаёт дедушка под сомневающиеся взгляды окружающих, не уверенных, понимает ли тот вообще, где находится.       — Ладно, — кряхтит Саймон и, завершив финальный осмотр, распрямляется. — Кто хочет прокатиться?       — Это будешь ты, дружище, — заключает Джонни, кивая на выжидающие взгляды собравшихся.       Саймон в ответ лишь хлопает глазами, держа ключ зажигания так, словно даже не рассматривал эту возможность.       — У меня нет прав.       Джонни снова выразительно фыркает:       — Чёрт, походу, тебе не повезло, — на что Саймон закатывает глаза, но Джонни добавляет: — Ну же, чел, ты ведь починил эту сраную херовину. Должен же ты насладиться плодами своих трудов и всё такое.       Но Саймон продолжает медлить, достаточно долго, чтобы дед успел вмешаться со своим резким: «Мак э кёрк ор милл о’т, фьонн!» — и вскочить, решительно выхватывая ключи из его рук, чтобы попробовать самому.       — Нет, нет! — Джек отнимает их обратно, при этом осыпая отца какой-то комичной бранью, но к этому моменту Саймон уже успевает всё обдумать.       — Подождём, пока снег ещё немного подтает, — решает он, закатывая байк обратно под навес.       — Это отмазка, Райли!       — Да ладно тебе, чувак, — ноет Грег, явно настроенный на шоу. Зря, что ли, он сюда припёрся?       Но у деда Фрэнка в запасе оказывается ещё один трюк: сумасшедший старикан внезапно дёргает затвор своей старой винтовки, материализовавшейся буквально из ниоткуда, — каким-то образом он ухитрился вырваться из хватки Джека и достать ружьё из-под брезента. И, божечки… тут уже попахивает риском словить огнестрел.       Джонни всё-таки удается обезопасить винтовку и не допустить осечки, ухмыляясь, когда дед настаивает: «Зеа би кониз ут бин плотерин, а шеир’c охт».       И по какому-то абсурдному стечению обстоятельств это приводит к тому, что все они участвуют в уроке старика по охоте на кроликов, который впоследствии перерастает в предложение пострелять по мишеням.       В итоге их компашка оказывается на поле близ дома: Грег каким-то образом избран в роли ученика, а Джонни с Саймоном вынужденно объясняют бедолаге основы обращения с оружием под аккомпанемент из невнятных дедовских ремарок, пока Джек выставляет в ряд пустые банки из-под фасоли в качестве мишеней.       — Телт е! — ревёт дед, указывая на ружьё старческой рукой. — Зе’c но ма вей о’ диэн!       Джонни закатывает глаза и поправляет хватку Грега, пока дедушка продолжает бубнить себе под нос какую-то чушь про «былые времена».       — Это вообще законно? — спрашивает его зять и шумно сглатывает.       Саймон с Джонни обмениваются взглядами. Оба пожимают плечами.       — Дружище, главное — не палить по кому-нибудь живому, — советует па, отступая назад на пару размашистых шагов.       Грег нервно смеётся, поворачивается, чтобы задать ещё один вопрос, но как только он это делает…       — Воу, эй! Что мы говорили про безопасное направление? — рявкает Джонни, отводя дуло винтовки от собравшихся в сторону поля.       — Всегда держи ствол в сторону стрельбища, дурила! — резко припечатывает Саймон.       — Ладно, ладно, — говорит Грег, выглядя теперь ещё более потерянным. — Ну, поехали.       Его первый выстрел, как и ожидалось, мимо цели.       — Го-о-осподи, да он же так все зубы повышибает, а? — Мужчина и без того бледный как мел и выглядит так, словно в любой момент из ниоткуда может выскочить его жена и отчитать его. Пожалуй, будет лучше, если Каро об этом не узнает…       — Прижми локти, — инструктирует Джонни, опираясь на костыли, и поправляет стойку зятя. — Это немного смягчит отдачу, плюс поможет сохранить равновесие.       Хотел бы он сказать то же самое и о себе.       Грег изо всех сил старается удержать позу, но его следующий выстрел оказывается столь же далёк от цели.       — Наверное, будет лучше, если я посмотрю, как это делает кто-нибудь из профи, — бормочет он, глядя на них обоих в ожидании дальнейших указаний.       Но Саймон лишь скрещивает руки на груди, кивая на своего спутника:       — Не смотри на меня. Джонни из нас двоих всегда был лучшим стрелком.       И, святые угодники...       Джонни готов отдаться ему прямо здесь и сейчас.       Откуда, чёрт возьми, это вообще взялось?       Саймон предусмотрительно держится в сторонке, просто пожимая плечами, в то время как Джон таращится на него с разинутым ртом.       — Я сейчас не совсем в боевой готовности, — напоминает он, взмахивая костылём, стараясь выбросить из головы мимолётную фантазию о том, как он делает этому человеку минет за сараем; быть может, позже...       — Я могу тебя придержать, — говорит Саймон, потому что, конечно же, он, блядь, может. Что, собственно, и делает.       Интересно, какие ещё пикантные сценарии может выдать его мозг, думает Джонни, в которых высокий мужчина обхватывает его за талию, дыханием касается шеи, а винтовка — всего лишь плохо замаскированный эвфемизм…       Целится Джонни безошибочно, как и всегда.       Он делает шесть быстрых выстрелов, последовательно поражая каждую банку. Грег восхищённо присвистывает.       — Чёрт.       Ага. Чёрт. Руки Саймона до сих пор на его грёбаной талии, вот уж на что действительно стоит посвистеть…       — Никогда раньше не видел, как ты стреляешь, сынок, — говорит Джек, тем самым эффективно вырывая Джонни из его бурных эротических переживаний. Саймон всё ещё медлит с прикосновением, проводит пальцами по джинсам, когда Джон вновь опирается на костыли. — Довольно ловко, а?       — Ага, ну… — Джонни правда не знает, что на это ответить, не желая сталкиваться с той тупой болью, которую чувствует из-за звучащей в голосе отца гордости. Напоминание о том, что, каким бы искусным он ни был в обращении с оружием, ему никогда больше не удастся продемонстрировать это умение на поле боя вновь.       — Он, блядь, ещё и первоклассный снайпер, — заявляет Саймон, и какого хера… Он сейчас что, просто льстит ему прикола ради? В его ухмылке читается что-то откровенно самодовольное, словно он знает о чувственной расплате, которую Джонни намерен устроить ему позже.       Чёртов соблазнительный мудила...       Впрочем, это действительно помогает Джонни отвлечься от того чувства опустошённости, которое он испытывает из-за потери карьеры, — что, возможно, и было первоначальной целью Саймона.       Тем не менее, они дают Грегу возможность сделать ещё несколько выстрелов из винтовки и заканчивают, только когда тому удаётся зацепить большой лист в нескольких сантиметрах от ближайшей банки, — а это уже смело можно расценивать как победу.       — Гейв зэ кони а рихт флег, и дид, — бормочет дедушка Фрэнк, до сих пор пребывающий в уверенности, что Грег палил по кроликам...       Кэролайн, узнав об этом, устраивает им всем разнос. Её главный аргумент сводится к тому, что: «Он всего лишь риелтор, Джонни!», — как будто не самая впечатляющая профессия мужчины не позволяет тому марать руки, что вполне логично, ведь весь остаток дня его зять проводит, рассказывая об ожидаемом снижении цен на следующий сезон максимально заунывным тоном — по-видимому, свою долю удовольствия он уже получил, оторвавшись на стрельбе.       Тем временем Джонни не может и дальше удерживать своё мнение и руки при себе. Он тащит Саймона наверх, где лихорадочно, с армейской прытью принимается расстёгивать его штаны.       — Первоклассный снайпер, блядь… — хрипит Джонни, готовый доказать, насколько высоко он расценил эту похвалу.       — Надо было ещё сказать им, как хорошо ты управляешься со взрывчаткой… ах… — Дыхание Саймона чуть сбивается, когда Джонни облизывает его языком, но всё равно продолжает: — Или какие… мнх… ловкие эти твои изящные пальчики.       — Заткнись, — шипит Джонни, адресуя это скорее себе, и тут же находит своему рту занятие куда более важное...                            Наверняка он пожалеет о том, как сильно напивается на Хогманай. Впрочем, Джонни уверен, что ещё успеет найти время для раскаяния — но уже в новом году.       — Две тысчи двадцть чтвёртый, — невнятно выговаривает он, закинув руки за голову и выпучив глаза. — Это ж типа... это ж будущее, не? Какого хуя, двадцать чтвёртый звучит так, будто в нём должны быть, типа, реактивные ранцы и армии робтов, скажи?       Аргумент кажется ему вполне логичным, хоть и не совсем здравым, но Саймон на это лишь качает головой, словно Джон — величайший идиот из всех, кого он знает, и отодвигает чужой очередной стакан со скотчем подальше, за пределы досягаемости Джоновых рук.       — Не-е, но, типа, послушй… — продолжает бормотать свою бессмыслицу Джонни; раздаётся взрыв хохота в его адрес, пара назойливых тычков локтями в бок его соседа, ещё больше смеха.       После празднования дома Джонни, Саймон, Каро и Грег решили заглянуть в местный паб: родители куда-то отлучились — по всей видимости, выполняли роль трезвых водителей, — и их четвёрка вызвала нехилое оживление в отдельно взятом уголке бара, насколько помнит Джонни. За детьми Нейсмитов оставили присматривать деда, что вполне могло бы обернуться катастрофой, не будь мелкие уже уложены по кроватям; внимание же старого чудака было всецело захвачено крутящимися по телику старыми военными фильмами.       — У тя есть новгодние трдиции, элти? — бормочет Саймону Джонни, по-прежнему находясь слишком близко, чтобы это можно было расценивать как чисто платонический интерес. Хорошо, что родители чем-то заняты; Каро же с Грегом никак не комментируют то, как Джон продолжает наглаживать ладонью бедро мужчины. Ну и ладно...       — Будь моя воля, в 19:00 я был бы уже в постели.       — Ой, да ладно тебе, чел, эт, бля, жалко.       — Джонни, оставь человека в покое, — цокает его сестра, и адресовано это может быть в равной степени как его поддразниваниям, так и руке, которая ещё чуть-чуть и начнёт Саймона откровенно лапать.       — Ну, у нас тут много трдиций, — заявляет Джонни, вертя головой в поисках исчезнувшего напитка.       — Ага, можешь стать нашим первым гостем в этом году! — предлагает Каро, поясняя: — В Шотландии считают, что первый человек, который войдёт в твой дом после полуночи, принесёт тебе удачу.       Джонни добавляет заметно заплетающимся языком:       — Не-е, эт должн быть высокий чувак с тёмными волсами, вот он принсёт удачу, так и говрят, — и как-то уж слишком экспрессивно тычет пальцем в собственную грудь.       — Ну, значит, ты в пролёте, — с деланной серьёзностью констатирует Саймон и опускает ладонь на голову уступающего ему в росте Джона, пока тот захлёбывается в возмущении.       — Приглашаем тебя заглянуть к нам в гости, дружище, — пытается успокоить его Грег, с ухмылкой наблюдая, как двое мужчин молча препираются за барной стойкой: Джонни неуклюже нащупывает свой напиток за плечом Саймона и шипит, когда тот отодвигает стакан дальше.       Джонни обиженно надувается и ещё пуще впадает в уныние, рассеянно бормоча:       — Жалк, что Ру не смогла прийти.       Должно быть, он реально в стельку, раз ему так хочется, чтобы его младшая сестра была сейчас здесь, с ними…       — Не, она с Тёрдом в Стоуни, — сообщает Каро, жуя вишенку из очередного своего коктейля и щекоча мужа черенком. — Там ведь на Хогманай устраивают большие гуляния, да?       — Верн, — Джонни кивает, как-то уж слишком часто моргая. — Эт ж вся эта хрень с огнём, да? — Он делает неопределённый жест руками, пытаясь изобразить пламя, и чувствует, как от быстрого мельтешения пальцев перед глазами голова идёт кругом.       — Ага, «Огненные шары», — уточняет Грег, весело поглядывая на своего шурина.       А Джонни… Джонни, похоже, решает, что фраза «огненные шары» — пожалуй, самое смешное, что он слышал за весь вечер, потому что он ржёт до колик, вжимаясь лицом в плечо Саймона.       — Ебучие... огненные шары... тип... типа... эй, чувак, ты видел мои шары? Нет, чувак, они, блядь, в огне!       — Это самое тупое дерьмо, которое я когда-либо слышал, — сухо бормочет Саймон, пока Каро с Грегом хихикают над абсурдностью происходящего.       — Типа… прикинь, Тёрк возврщается из Стоуни, и у него, тип, все штаны в подпалинах, типа, о, чувак, что с тбой случилось? Ебучие огненные шары меня настигли… — К этому моменту его смех напоминает тихие задыхающиеся всхлипы.       — Го-о-осподи, Джонни! Походу, я тебя таким бухим никогда не видела, — замечает Кэролайн, которая, судя по раскрасневшимся щекам и неспособности перестать угорать над смешными бреднями брата, и сама изрядно навеселе.       Джонни смахивает слёзы с глаз, пытается оправдаться:       — Не, не, я, бля, нрмально, чесслово. Прост в горле першит, да, надо прост… — Его попытка ухватить стакан пресекается тем, что Саймон отодвигает его ещё дальше по барной стойке, и Джонни, неуклюже потянувшись, едва не заваливается тому на колени.       — Ну всё… тебе хватит, — ворчит Саймон, с некоторым трудом усаживая его обратно на барный табурет.       — Ты так жесто-о-ок ко мне, элти, — мурлычет Джонни, тыча пальцем ему в грудь, и жалобно оборачивается к сестре в поисках сочувствия. — Он так жсток ко мне.       — Не, думаю, на самом деле очень мил, Джонни, — утверждает его сестра, и да, она права. Саймон настолько мил с ним, до тошноты мил, как весь чёртов сахар в этом мире, Джонни должен...       Справедливости ради, ему повезло, что он сейчас пьян, иначе его попытка засосать другого мужика на публике могла бы увенчаться успехом. А так ему удаётся лишь неуклюже ткнуться губами в скрытый маской подбородок, поскользнуться и, двигаясь по инерции, едва не впечататься лицом в барную стойку.       Саймон мастерски подхватывает его прежде, чем это успевает случиться.       — Ои, вот эт крепкий парнь! — хихикает Джонни, с удовольствием принимаясь щупать бицепс своего спутника под недовольное шипение Саймона.       — Так, — ворчит тот, продолжая придерживать Джона за торс и пресекая его приставания. — Кому-то нужно остыть.       — Не-е, я в прядке, мне, бля, прост охеренно… только, кажтся, у меня шары в огне, можешь за меня прверить? Ха!       — Ебучий ад…       Каро и Грег молча продолжают посмеиваться над ними обоими, а Джонни… Джонни слишком пьян, чтобы в полной мере осознавать, насколько очевидны его действия для окружающих.       В конце концов, Саймон тащит его в уборную, где не слишком ласково суёт лицом в грязную раковину, чтобы немного привести в чувства под струёй холодной воды, и попутно шлёпает по щекам, пока Джонни не очухивается.       — С-сука, — шипит Джонни, мотая мокрой головой, как собака. А, проморгавшись, обнаруживает, что Саймон по-прежнему стоит рядом: тёмные глаза молча смотрят с осуждением, руки скрещены на груди. — Ну приве-е-е-т, незнакомец, — невнятно изрекает он и наваливается всем весом на костыль, чтобы плотно вжаться грудью в грудь напротив. — Часто здесь быва—ауч!       Его пошловатый подкат обрывается ладонью Саймона, которую тот просто впечатывает ему в лицо.       — Ты, блядь, безнадёжен, — бормочет мужчина себе под нос и тут же напрягается, когда Джонни начинает лизать его ладонь. — Фу! Это мерзко, МакТавиш!       — А знаешь, что ещё висит, — Джон ухмыляется, развратно вжимаясь промежностью ему в джинсы.       — Господи Иисусе… — Саймон испускает самый страдальческий вздох из всех возможных.       — Ну да, технически он, конечно, висел на кресте, но это не…       Саймону удаётся заткнуть его единственным действенным методом, который, как ему известно, работает безотказно.       Иными словами, они пропускают праздничный отсчёт, потому что целуются в откровенно грязном сортире паба, но Джонни не может придумать лучшего способа встретить новый две тысячи двадцать четвёртый год.       После чего следует ещё больше смеха, песни, пляски. Потом, кажется, кто-то что-то поджигает — и снова смех, снова песни...       Жаль, что он совершенно не помнит остального…                            Утром Нового года они пьют чай в доме Элис. Оба торжественно объявляются её первыми гостями, ступившими через порог, — вдобавок ко всему ещё и с приличного размера корзинкой, доверху забитой лакомствами в качестве подарка.       К сожалению, удача Джона, похоже, исчерпала себя в первый же день, не помогая справиться с похмельем, и чувствует он себя откровенно хреново. Элис, благослови Господь эту женщину, приносит ему одеяло и аспирин, пока сам он дремлет на плече у Саймона, фактически потерянный для окружающего мира.       Но когда он вполуха следит за их разговором — они обсуждают интерес Саймона к полевой медицине, новое увлечение Элис — вязание крючком, их общую страсть к чаю, — слушать их оказывается на удивление... приятно. Приятно просто сидеть с ними обоими, чувствовать, как рука Саймона лениво выводит узоры на его колене, знать, что нет нужды прятаться.       Так легко сделать вид, будто Саймон никуда не уезжает всего через три дня...       Перед уходом Элис вручает им ключ от своего домика — остаётся только отвезти дедушку в Драм, прежде чем они смогут насладиться своим небольшим «отпуском».       Поездка получается довольно долгой, в частности из-за настойчивых требований Саймона останавливаться каждые тридцать минут, чтобы Джонни мог размять спину. Вдобавок ко всем неудобствам практически каждую из подобных остановок Фрэнк, этот сумасшедший старикан, использует как возможность куда-нибудь убрести, и Джонни не уверен, как бы он объяснил своим родителям, что потерял дедулю на заправке под Инвернессом. К счастью, Саймону удаётся перехватить ублюдка, пока тот шастает по заброшенной овчарне, прежде чем ему действительно удаётся сбежать. Вот уж точно, повезло так повезло.       На самом деле по пути они проезжают мимо коттеджа Элис: чтобы доставить деда домой, приходится ехать прямо в высокогорье, — но Джонни не парится насчёт такого «крюка». Здесь живописная местность, и приятно разделить эти впечатления с Саймоном, пусть и под аккомпанемент из дедулиных ворчливых комментариев.       — Хватт фичерин эбу ви йон. Кип зе хид, фьонн! — недовольно бурчит Фрэнк Саймону, который уже в третий раз перенастраивает своё водительское сиденье.       — Господи, ну что теперь он там про меня говорит? — в свою очередь, шипит тот Джону, хмуро косясь на старого пройдоху в зеркало.       Джонни лишь примирительно отмахивается, ухмыляясь выбранному дедом прозвищу: если подумать, это гэльское «блондин» звучит довольно забавно.       Они удачно укладываются по времени, прибывая в окрестности Драмнадрохита сразу после полудня. Джонни с мечтательной ностальгией вглядывается в живописные ландшафты. Он не был здесь с тех пор, как был ещё мальчишкой, а суровые, мрачные зелёные пейзажи привлекают его ничуть не меньше, чем тогда, в детстве.       — Эй, ты ведь знаешь, чем славится это место? — спрашивает он Саймона. Тот отрицательно качает головой. — Да ладно тебе, чел, это ж родные угодья старушки Несси.       Саймон насмешливо фыркает:       — Лохнесское чудовище? Собираешься представить нас друг другу?       — Ай, если хочешь, можем проехаться мимо озера и сами глянуть, вдруг чего увидим, а?       — Если эта херовина настоящая, у меня для неё в багажнике как раз припасена SA-B 50.       Джонни чуть не давится смешком и подначивает:       — И как тебе удалось пронести её через охрану аэропорта? — так и не понимая до конца, шутит ли тот или же говорит на полном серьёзе.       — Это секретная информация, — безапелляционно заявляет Саймон, но при этом из-под маски виднеется краешек его улыбки.       В итоге они всё же заезжают к знаменитому озеру, лишь мельком осматривают его холодные берега, не обнаруживая ничего необычного, кроме очередной загадочной тирады от Фрэнка.       — Этт балун’с ниидин тен дун э хэк, во’c ган те беар зе гри?       Если Джонни не ошибается, то старик, походу, надеется, что Саймон всё же прихватил с собой винтовку со скользящим затвором, и явно желает, чтобы кто-нибудь избавил жителей этих земель от соседа-криптида. Быть может, в следующий раз…       Вскоре они провожают Фрэнка до его скромного жилища. Джонни немного обеспокоен тем, как тот будет справляться в одиночку, но очевидно, что старику живётся здесь вполне комфортно — впрочем, как и на протяжении последних хрен знает скольки десятилетий.       Высвободившись из на удивление крепких объятий, Джонни отстраняется, похлопывая дедушку по плечам:       — Ну, держись там, старина. И звони хоть иногда, а?       — Коу кэнни, лэдди бой, — дедуля в ответ ласково треплет его по щеке, и Джонни по-прежнему не уверен, действительно ли тот узнаёт своего внука. Но затем пожилой мужчина вздёргивает подбородок и кивает на тут же напрягшегося Саймона. — Фьонн, — заявляет он, вызывая у мужчины лёгкую дрожь. — Те нужн э стут херт фер э стэй бре.       Очевидно, что совет проходит мимо Саймона, но следующая его фраза оказывается чуть более удобоваримой.       Похлопав Джонни по плечу, Фрэнк добавляет:       — Так карр’а ма берн, ай?       Саймон хмурится, по всей видимости, понимая достаточно, но не зная, что с этим делать. Спустя мгновение он решительно кивает.       — Люблю тебя, дедуль, — отвечает Джонни, целуя его в обветренное лицо и прощаясь.       — Это же ты «берн», верно? — бормочет ему Саймон по пути обратно к машине, ожидая разъяснений, и Джонни едва сдерживает смех.       — Ага, но, если хочешь, можешь называть меня просто «малышом», сассенах.       — О, тебе бы, блядь, понравилось, не так ли.       Да, думает Джон, пожалуй, понравилось бы…                            Обратная дорога до Лаггана занимает полтора часа, и большую часть этого времени Джонни дремлет, привалившись к окну машины, — похмелье всё ещё ощущается в голове давящей тяжестью.       Впрочем, под конец пути он всё же просыпается и принимается сыпать подробнейшими комментариями о здешних землях, перемежая их парой анекдотов о местных легендах, вспоминает о прошлых семейных поездках и тому подобном.       — Вообще-то я никогда не был в Лаггане, но Элис говорит, что он небольшой. Тихий, да?       Саймон на это не особо реагирует — не то чтобы он всегда предпочитал отмалчиваться, но он ничего не говорит, пока они въезжают на территорию причудливой деревушки, следуя указаниям Элис, чтобы найти дом.       Он и впрямь небольшой, но для Джонни это не главное. На самом деле, дом выглядит идеально: стоит обособленно на укутанном снегом участке, перед входом раскинулся крошечный, покрытый инеем пруд.       — Так, думаю, нужно будет вернуться в город за кое-какими мелочами, но для начала предлагаю осмотреть коттедж.       Он бредёт на костылях в сторону двери, не обращая особого внимания на присутствие Саймона, пока не чувствует его прямо за спиной: от того, как чужие ладони внезапно ложатся ему на талию, Джон едва не роняет ключи.       — Хех, что, уже замёрз, элти? Давай-ка разогреемся, м?       Он отпирает дверь — оба проталкиваются в дом, и Саймон так и движется следом, пальцами крепче сжимая бёдра Джонни, пока тот шарит рукой в поисках выключателей.       — Элис говорила, что нужно подрубить воду, но где-то здесь должны быть дрова для камина, я бы начал с них.       Однако это здорово отвлекает — то, как Саймон продолжает ласкать его под свитером, притягивая ближе к себе.       — Спальня должна быть здесь… О! Смотри-ка, у них там ещё и чердак есть, здорово. А тут у нас кухня, ах, какая симпатичная скатерть, скажи? И ромашки на ней миленькие...       Раздавшееся за спиной рычание — единственное предупреждение, которое он получает, прежде чем Саймон буквально впечатывает его лицом в вышеупомянутую скатерть, руками жадно забираясь под Джонову одежду.       — Ои, ты что, бля, творишь? — взвизгивает Джонни, краснея от неожиданной страсти мужчины.       Саймон просто рычит ему в ухо:       — Пытаюсь трахнуть тебя, МакТавиш, а на что это похоже?       Святые угодники...       Джонни давится воздухом, шумно выдыхает, когда мужчина сильнее вжимает его в столешницу, пальцами сминая грудные мышцы; чувствует, как у того уже стоит; как из чужого горла рвётся наружу очередной собственнический рык.       — Н-ну л-ладушки, — резюмирует Джонни, пытаясь угнаться за стремительным развитием событий, потому что, твою ж мать — очевидно, это происходит. Прямо здесь и сейчас.       Не теряя ни секунды, Саймон срывает с них обоих джинсы — боксеры отправляются в полёт в неизвестном направлении — и в ход идут его руки, чтобы схватить, и дёрнуть на себя, и развести в стороны.       Господи… Он не знает, был ли Саймон таким... исступленно-пылким когда-либо прежде. Джонни изо всех сил старается не отставать, но в Саймоне, кажется, не осталось ни единой мысли, кроме как вплавиться горячей кожей в кожу Джонни и шумно, сорванно дышать, тем самым лишь подчёркивая свою острую нужду.       И если чуть ранее Джонни сделал комплимент симпатичной скатерти, то теперь он ловит себя на мысли, что очень близко знакомится с узором из ромашек: утыкается в ткань лицом, впивается зубами, когда Саймон входит в него, грубыми ладонями обхватывая его собственную нужду с жадной точностью.       — Блядь... боже... С-Саймон... мнг... трахни м-меня…       — Я пытаюсь, Джей, — раздавшийся прямо над ухом рокот опаляет кожу жарким дыханием, и Джонни тонет в этом жаре.       И несмотря на торопливую подготовку, несмотря на то, как Саймон вбивается в него сейчас, жёстче обычного, несмотря на твёрдую поверхность стола под ними обоими — Джонни получает особое удовольствие от того, что ему не нужно быть тихим, и позволяет себе отдаться моменту с пьянящими стонами, перемежающимися с более чем несколькими ругательствами, с именем Саймона — непрерывным потоком мольбы не останавливаться, и продолжать, и быть там, где тот так нужен Джону.       — Мнн… да… бл-лядь… вот так… мнг… Саймон…       Достаточно сказать, что к тому времени, как они заканчивают, скатерть явно нуждается в стирке...       Когда Джонни отстраняется от мужчины, судорожно хватая ртом воздух, как загнанное вьючное животное, то взглядом отыскивает диван и валится на него, заметно морщась.       Чёрт...       Это было…       — Прости, — едва слышно бормочет Саймон. Он всё ещё стоит возле кухни, натягивает на себя нижнее бельё, выглядя до странного робким. — Не знаю, что... на меня нашло...       Какое-то время Джонни просто смотрит на него, по-прежнему пытаясь отдышаться.       — Я... сделал тебе больно?       — Немного, — признаётся Джонни, и ноющий дискомфорт в спине и заднице побуждает его ещё сильнее расползтись по дивану. Но он лишь похлопывает по месту рядом с собой, ожидая, пока Саймон сам подойдёт к нему, как грустный щенок. — Хотя это было чертовски горячо, — добавляет он, просто чтобы прояснить, насколько ему понравилось. Насколько это было похоже на старые добрые времена: на ту напористость, и страсть, и то, как в голове не было ни малейшей мысли о причинённом телу ущербе...       Который теперь вгрызается ему в пятую точку. Буквально.       Да уж... Это было довольно грубо…       Саймон почти заваливается на него сверху, но подушку не занимает, как того предлагал Джон, а устраивается на полу, уронив подбородок ему на живот. В любом случае, так даже лучше, решает Джонни, — ещё удобнее поглаживать его голову.       Перебирая пальцами белокурые пряди, он удовлетворённо хмыкает, мысленно благодаря Элис за гостеприимство и вместе с тем сокрушаясь, как сильно они им уже злоупотребили.       Саймон молча жмётся ближе, распластывает руки на чужой груди, бесцельно выводя узоры на обнажённой коже, изучая шрамы и веснушки с одинаковой нежностью — теперь, когда он не намеревается вытрахать из Джона душу.       Это один из тех моментов, ради которых Джонни всегда жил... И в чём никогда бы ему не признался.       Хоть и сам не знает, почему.       — Ты всегда был таким волосатым? — шелестит Саймон, и Джонни тихо посмеивается над внезапным вопросом.       — Раньше чутка брился. Теперь не вижу в этом особого смысла. — Он снова проводит пятернёй по лохматой макушке, наблюдая, как Саймон с возросшим интересом теребит волоски у него на груди. — Что, завидуешь?       Светлые волосы Саймона распространяются и на его тело; наблюдение, которое Джонни всегда находил... милым. Лёгкая растительность на груди, спускающаяся к паху — одна из его любимых дорожек, всегда стоящих повторного визита.       Саймон под его рукой фыркает — голова его по-прежнему покоится на груди Джона — и едва слышно бормочет себе под нос:       — Хмм. Они… мягкие.       Как ты, думает Джонни, но снова не решается произнести это вслух.       Они лежат так некоторое время, впитывая атмосферу хижины: некое тихое очарование, которое царит в интерьере, делая его похожим на застывший во времени натюрморт, на почтовую открытку без адресата, на воспоминание, края которого уже размылись.       Джонни невольно ловит себя на том, что цепляет взглядом несколько редких седых прядей среди светлых волос, серебро на золоте, гадая, когда же те начали появляться. Он не помнит, чтобы видел их раньше.       В мае Саймону исполнится тридцать семь, напоминает себе Джонни — своего рода персональная молитва, которую он хранит для моментов вроде этого.       Первое мая... Через сто двадцать один день…       Джонни теряет счёт тому, сколько вздохов Саймон таким образом оставляет на его коже: нежных, приглушённых, благоговеющих, — хоть и уверен, что позже, когда всё это исчезнет, они будут ощущаться клеймом на коже...       Он всё равно дорожит каждым из них.                            Они успевают вновь выбраться в город до наступления темноты, лишь ненадолго останавливаясь, чтобы захватить продукты, немного выпивки да прогуляться по покрытым изморозью улочкам, чтобы в полной мере прочувствовать, насколько крошечным является это поселение.       Джонни втихаря посмеивается, когда Саймон поскальзывается на льду, и бормочет с преувеличенным акцентом жителей Глазго:       — Ага, парочка именно таких тебе и нужна, пермагриповая подошва, из «Тимпсона», за девятнадцать девяносто девять!       — Ты, блядь, о чём? — Очевидно, что столь нишевая отсылка до Саймона не доходит от слова совсем, но Джонни всё равно забавляется его взволнованной реакции.       Позже становится ещё очевиднее, насколько безнадёжны они оба в готовке: что Джонни, что Саймон зачислились на службу подростками и, как водится, впоследствии пренебрегли тем, чтобы стать настоящими, мать их, взрослыми. Так что на ужин у них — целый противень подгоревших овощей и ассорти из консервированных супов. Джонни решает, что сливочно-томатный не лучшим образом сочетается с обугленным баклажаном, и всё равно оказывается достаточно глуп, чтобы рискнуть их совместить — сказывается нехватка зрелости, все дела…       — Каков вердикт?       — Дрянь редкостная.       — Дай сюда, хочу попробовать.       А затем на смену ужину приходит ленивый вечер. Саймон успешно разжигает камин, Джон отыскивает тёплые одеяла, и оба разваливаются на диване, щёлкая каналами на телевизоре в поисках чего-то достаточно скучного, чтобы оставить на заднем плане, пока они продолжают лениво ласкать друг друга под одеждой.       — Хм. Оказывается, шотландское телевидение практически не отличается от английского, — констатирует Саймон без особого интереса.       — Ожидал чего-то более зрелищного?       — Нет, но мне не очень хочется, чтобы этот придурок Чарльз пялился на меня, пока я пытаюсь тебя лапать.       Джонни хихикает как ребёнок.       — Он же твой грёбаный король.       — Я за этого кровосмесительного выродка не голосовал.       Очередной взрыв хохота.       — Господи, такое чувство, что в этих крошечных глазёнках видна вся глубина развращённости его ебучей генеалогии…       — Ага, лицо у него как скелпед эрс, — комментирует Джонни со своим самым смачным акцентом. Саймон в ответ лишь качает головой.       — Ты снова делаешь эту штуку, ты же в курсе?       — Какую штуку?       — Коверкаешь английский так, что звучит это как физическая борьба.       — Ои! — Джонни толкает его локтём, но Саймон превращает движение в попытку прижаться к нему теснее.       — Хех. Да, ты как-то... говоришь правой стороной рта.       — Неправда! — О, Джонни в курсе, что так и есть, хоть и не может ничего с этим поделать…       — Да похер, — бормочет Саймон, привлекая его ближе. — У тебя красивые зубы…       — Да неужели? — тянет Джонни, наглядно демонстрируя, каким же он может быть ребёнком, когда впивается вышеупомянутыми красивыми зубами в обнимающее его предплечье.       — Ауч, блядский ты демон! Татуировку мою сгрызть удумал, а?       — Хуже уже не будет, — дразнится Джонни, позволяя чужой руке слегка придушить его, и тыкает пальцем в чернила: — Эта хрень страшная как смертный грех, элти.       Если он и успевает подумать, что тот может обидеться, то отрывистый смех Саймона мгновенно его успокаивает.       — Ещё бы, блядь, ей не быть. Набил её с первого армейского оклада в какой-то забегаловке в Кройдоне. Что я, по-твоему, должен был выбрать? Цветочки?       Пальцы Джонни пробегаются по линиям рисунков — чёрных, жутких, и, честно говоря, дико безвкусных. Особенно вблизи, где он в полной мере может заценить все эти глупые черепушки и неприкрытую пропаганду. Композиция так и кричит: «Война — это ад» со всей прямотой подростка, решившего испытать свой болевой порог на прочность.       Уж лучше б это была россыпь ромашек, думает Джонни…       — Вам всё равно удаётся тянуть это, сэр, — заверяет он, осыпая участок кожи нежными поцелуями.       — Не единственное, что я могу тянуть. — И с этими словами Саймон хватает его за талию, сдёргивая с Джонни нижнее бельё, по новой принимаясь изучать каждый изгиб его бёдер.       Джонни торопливо щёлкает пультом и переключает канал: желания даже краем глаза лицезреть хоть кого-нибудь из этих мопсолицых монархов, пока он наслаждается вниманием своего любовника, нет ни малейшего.                            Кровать достаточно большая для них обоих, с удовольствием отмечает Джонни. Хотя двух ночей, по-видимому, недостаточно, чтобы в полной мере оценить подобную роскошь, учитывая, что отпуск Саймона уже близится к своей финальной стадии. Которая завершится четвёртого января, рейсом на 1300.       До часа икс осталось три дня...       Куда подевалось чёртово время?       Эта мысль оседает внутри него, как застарелая паника — тянущим грузом внизу живота, предвестником неизбежного ужаса, что ждёт его в ближайшем будущем.       Но Джонни старается не дать этому чувству испортить его настроение прямо сейчас, когда он потягивается, развалившись на просторной постели, позволяя Саймону прижаться к нему, устроившись под боком — именно так, как нравится Джону, Саймон знает это; когда они наконец-то остались вдвоём в блаженном одиночестве.       И утром они наконец-то могут выспаться, что само по себе роскошь.       Джонни в кои-то веки просыпается первым. Ни будильника, ни неотложных дел, ни людей вокруг, заполоняющих собой всё пространство. Только...       Тёплая кожа у его плеча, волосы льнущего к нему Саймона, щекочущие подбородок.       Так редко удаётся увидеть его таким расслабленным. Таким уязвимым.       Поэтому Джонни изучает его, пока ещё есть возможность, — этого большого, крепкого, красивого мужчину. Его светлые ресницы. Нос с лёгкой горбинкой. Мелкую россыпь веснушек на плечах. Слегка надутую нижнюю губу. Тронутые румянцем щёки, мерно вздувающиеся и опадающие в ритм с дыханием…       «Мой», хотел бы назвать его Джон, но знает, насколько это самонадеянно.       Этот человек не принадлежит ему, нет.       Саймон Райли — это мемориал в процессе создания, и тело его высекается заново с каждой командировкой; каждая царапина, и шрам, и пулевое отверстие — умышленное дополнение, словно какой-то безымянный художник не спеша совершенствует форму, прежде чем разрушить её ещё больше в попытке понять, насколько прочен в действительности весь этот мрамор.       Глупо любить надгробие — Джонни понимает это. Даже такое прекрасное.       Он снова устраивается в кровати и просто лежит. Достаточно долго, чтобы притвориться, будто Саймон проснулся первым.                            Остаток дня проходит в той же нерешительной лени. Завтрак они готовят спокойно, без всяких споров о том, кому достанется более удачная порция яичницы, которая выходит такой же подгоревшей, как и вчерашние овощи.       Саймон решает исследовать маленький пруд.       Джонни осматривает полки в поисках чтива.       Они снова трахаются. Менее активно, но всё же достаточно, чтобы вспотеть.       Затем идут на второй заход. Обсуждают третий.       Подкидывают ещё дров для камина.       Совершают ещё одну вылазку в город.       И снова на диван.       Джонни не уверен, в какой момент по-настоящему осознаёт, насколько опустошённым себя чувствует — теперь, когда засевший внутри ужас вовсю впивается в него своими глубокими когтями. Не знает он и того, когда начал отсчитывать секунды на свежеподаренных часах с кожаным ремнём, или почему не может позволить себе насладиться остатком отведённого им времени. Какой же жестокой насмешкой судьбы, в конце концов, смогла обернуться эта поездка…       Возможно, отчасти это объясняется тем, что он давно не принимал антидепрессанты, — надо признать, с тех пор, как приехал Саймон, — что было глупо с его стороны. Теперь Джонни это понимает.       Саймон старается изо всех сил, и от этого, пожалуй, больнее всего.       Потому что Джону приходится сидеть и смотреть, как тот возится с картофелечисткой, рассеянно спрашивая, нужно ли мыть картофель перед варкой.       — Какая разница? Они один хер намокнут.       Джонни молча наблюдает за тем, как Саймон чистит овощи, на удивление нежно; как с каждой снятой кожуркой ускользают драгоценные секунды.       Сорок пять часов. Восемнадцать минут. Сорок девять секунд.       Тик-так, тик-так... Раз картошка, два картошка...       — Сколько их вообще нужно? — Сорок восемь, сорок семь, сорок шесть...       Нет времени, дорогой, — шепчет его психика, заходясь в сладчайшем из криков. — У меня нет ёбаного времени, чтобы успеть разлюбить тебя.       Незадолго до наступления сумерек они отправляются на прогулку, оставляя картофель стынуть, а душевное состояние Джонни — усугубляться с новой силой.       — Какой-то ты притихший, — замечает Саймон, и, разумеется, этого достаточно, чтобы подчеркнуть перемену в настроении Джонни. Обычно всё с точностью до наоборот, не так ли?       Но Джонни понимает, что ему нечего сказать.       Саймон смотрит на него, сведя брови. Подходит ближе, зорко отслеживает равновесие Джонни, держа руку наготове, пока они огибают край пруда, осторожно обходя подснежники.       — Просто подмёрз, — в конце концов бормочет Джонни, никого не обманывая.       — Если хочешь, можем вернуться обратно.       — Не-а.       — Хорошо.       Саймон не отходит от него ни на шаг, даже прижимается к его руке в жалкой попытке согреть. Тем временем часы Джона продолжают тикать — обратный отсчёт в его голове, заглушить который становится всё труднее и труднее.       — О чём думаешь? — спрашивает Саймон.       Обо всём. Ни о чём. О тебе. Сорок четыре часа. О тебе. Пятьдесят шесть минут. Тридцать восемь секунд. Тридцать семь. Тридцать шесть. О тебе. О тебе. О тебе…       Джонни лишь пожимает плечами.       — Эй… — пытается Саймон, потянувшись к его рукаву и разворачивая к себе лицом. На неприкрытом маской лице так явно читается беспокойство, что он кажется совершенно другим человеком.       И, быть может, именно это заставляет Джонни хотя бы немного вырваться из своего упаднического настроя. Не хотелось бы становиться причиной того, что эти хмурые борозды на чужом лбу стали постоянными.       — Тебе здесь нравится? — спрашивает Джонни, полностью уклоняясь от темы, и кивает головой на медленно темнеющее небо.       — Конечно, — отвечает Саймон, всё так же хмурясь.       — Похоже на то, о чём мы говорили, а? — «О чём мечтали», не говорит он. — Маленький домик посреди глуши, только ты и я.       Тихий вздох Саймона различим лишь благодаря облачку его дыхания на морозе.       — Разве что овец нет, — рассеянно замечает он.       — Да, жаль. — Джонни дважды шмыгает носом, скрещивает руки на груди и заставляет себя улыбнуться, глядя на открывающиеся перед ним пейзажи. — Но всё равно тут очень мило, скажи?       Свинцовые сумерки сгущаются над пейзажем, укрывая слабый шёпот золота своим тяжёлым занавесом; день сменяется ночью, такой же быстротечной и вечной, как и все самые болезненные циклы жизни.       Как любовь, и потеря, и то ужасное, мучительное нечто, что находится между ними.       И пока Джонни смотрит на окутанное инеем поле, на раскинувшуюся за его пределами равнину с великолепными холмами и долинами, на закат, отбрасывающий последние лучистые блики, он знает, что глаза Саймона прикованы только к нему, когда тот говорит:       — Да, весьма-таки красиво.       Всего на секунду Джонни хочется представить, что время остановилось.       Всего на эту одну-единственную секунду.       Никакого тиканья, никакого обратного отсчёта, никаких пустых обещаний.       Только тепло в груди, которое ощущается как первый день мая.       Джонни встряхивает головой, разрушая чары, и запускает руку в чужой карман, позволяя Саймону обернуть вокруг него своё пальто, как когда-то на вокзале в Глазго.       Он же замёрз, в конце концов.       И ему остаётся лишь сильнее податься навстречу, когда «Так охерительно красиво» выдыхают прямо ему в макушку — словно подпись, высеченная на его собственной полуразрушенной статуе, заявляющая о своих правах.       Небо темнеет, забирая своё золото до завтра. До сорока четырёх часов. Пятидесяти одной минуты...       — Пойдём, любимый, — бормочет Джонни в ворот Саймонова пальто. — Картошка остынет...                           Ужин опять выходит поистине ужасным, чем как нельзя лучше иллюстрирует противоречивость этого отдыха.       Они даже не пытаются делать вид, что еда вкусная, а Джонни даже не пытается делать вид, что похож на себя привычного.       Саймон знает, но ничего не говорит.       Правда, в эту ночь он прижимает Джонни к себе чуточку ближе, будто пытаясь защитить, и ведёт ладонями вдоль его позвоночника так, словно просит прощения.       Нет ничего удивительного в том, что эмоциональный разлад Джонни просачивается в его сны, лишая его возможности как следует выспаться в их последнюю ночь в коттедже.       Кошмары на этот раз тоже особенно тягостные. Возможно, потому, что это воспоминания.       Кто-то тычет ему в челюсть.       Прямо в то место, где она соединяется с ухом.       Сильно.       Джонни хочет отмахнуться от этого кого-то, хочет закричать. Но не может.       — Ранее у него наблюдались локальные реакции, но сейчас состояние моторики улучшилось.       Он смутно ощущает острый укол в районе локтя. Тот дёргается.       — С5 в порядке. L3... всё так же не реагирует.       — Вы проверяли его зрачки?       Внезапная вспышка ярчайшего белого света почти полностью поглощает его сознание.       Должно быть, он издаёт какой-то звук.       — Во-о-от так. Кажется, он приходит в себя. Вы меня слышите, дорогуша?       — Моргните, если можете, мистер МакТавиш. Вы в состоянии открыть глаза для нас?       Голоса звучат явно по-британски, и от этого происходящее почему-то выглядит ещё более пугающим.       Джонни пытается разлепить веки, но не может даже определить, получилось ли у него. Перед глазами всё по-прежнему... белое.       — Вот так, милый, просто попробуйте следить за моим пальцем, если можете. Шэрон, какие у него показатели в последнем анализе крови?..       Он снова проваливается в беспамятство, теряя счёт времени.       Белое.       Всё такое белое...       Снова тычки, прикосновения, вспышки света, люди, говорящие ему на ухо, с ним, о нём, белое, белое, белое...       Впервые его по-настоящему накрывает осознанием, когда к нему приводят родителей.       Достаточно лишь маминого всхлипа: «Джонни...», чтобы он понял, как же всё это пиздецки неправильно.       «Вас не должно быть здесь», — хочется сказать ему, когда мать судорожно хватает его вялую правую кисть и прижимает к своему заплаканному лицу.       — О боже... мой Джонни. Какой же ты храбрый. Очень храбрый, мой малыш.       Отец сидит напротив неё, такой же неправильный.       — Эй, сынок. — Его голос ужасен: на грани срыва, влажный и жуткий, и ужасный, просто ужасный. — Привет, Джонни-бой.       Они оба здесь, его родители, Джек и Элейн МакТавиш. Сидят у его кровати.       Они принесли цветы.       А мама продолжает гладить его по руке, осторожно обходя трубки, вонзающиеся в кожу, и плачет всё сильнее.       — Слава богу... слава богу... мой бедный ягнёночек... всё в порядке, Джонни, всё в порядке...       Но это не так.       Ничто из этого не в порядке.       Они не должны быть здесь.       Они не должны...       — Чт вы здсь длте? — пытается сказать он, но выходит лишь искорёженный хрип.       Мама крепче сжимает его руку, так, что становится больно. Па говорит:       — Ш-ш-ш, дружок, нам позвонил твой капитан. Сказал, что ты ранен.       Это не имеет никакого смысла.       Это не...       — Ты долго спал, милый, но теперь с тобой всё в порядке.       Нет. Он не в порядке.       Почему они здесь?       Его родители должны быть дома. В Шотландии.       Если они здесь, значит...       — Теперь ты в безопасности, Джон-бой. С тобой всё будет просто отлично, обещаю.       Нет...       Нет, это не...       Его отец плачет. Его мать в истерике. Цветы — ромашки, его любимые.       Они не должны быть здесь.       — Н мг, бл, дшать, — пытается сказать Джонни. Он не может, блядь, дышать.       — Ш-ш-ш. Всё хорошо, дорогой, всё хорошо.       Нет.       Не хорошо.       Всё это, блядь, неправильно.       — Я не могу дышать, — пытается он снова; в горло словно понапихали бритв, не позволяя вдохнуть как следует. Вокруг лица обвиты провода, пластик давит на рот, он не может...       — Медсестра! — зовёт кто-то — его мать или другой незнакомец, неважно.       — Не могу… — Джонни хрипит, грудная клетка вздымается от пронзительного крика, пальцы комкают накрахмаленные одеяла, а под ними — ничего.       Он ничего не чувствует.       — Что... что случилось? Он...       Под пальцами ничего нет.       Ничего, ничего, ничего...       — Я... я не чувствую ног..., — хрипит он голосом, совершенно не похожим на его собственный.       О господи...       Всё это неправильно.       Это не может происходить взаправду.       Это не...       — Ш-ш-ш, Джонни, сынок. Всё хорошо.       Нет.       Не хорошо.       Он не может...       — Я не чувствую своих ног...       — Джонни, детка… сестра, что с ним?       Нет, нет, нет...       — Почему я не чувствую своих грёбаных ног?       Он уверен, что кто-то кричит — быть может, он сам, а может, одна из тех машин, что впились в его плоть.       Лишь пронзительный звук сирены, топящий мир в статике.       А затем всё просто...       Белое, и пустое; испещрённые дорожками слёз щёки, глаза его отца, простыни, стены, пустой стул позади них, и он не чувствует ног, не чувствует ничего, не может...       Он снова отключается.       Лекарства никогда не приносят удовольствия — даже когда они помогают на время сбежать от реальности.       Пробуждаться с каждым разом всё хуже и хуже.       Ему сообщают, что он пролежал без сознания почти две недели. В коме.       Рассказывают о «несчастном случае». Как он упал с двенадцати метров; как повредил позвоночник, ногу, рёбра, череп. Как ему повезло, что он остался жив.       Но так ли оно? Повезло ли ему?       Жив ли он?       Он и сам не может сказать.       Весь следующий день Джонни не разговаривает.       Его спрашивают, чувствует ли он, когда его укалывают в разные области нижней половины тела. Он не утруждает себя даже качнуть головой. Даже когда они переходят к ректальному тесту, который намного, намного, блядь, хуже.       Снова приходят его родители.       Мама плачет, когда видит его, словно он — всего лишь воспоминание о её малыше, а не реальное живое существо.       Потому что, без сомнения, сержант Джон Лейт МакТавиш погиб давным-давно, когда отдал свою душу военной службе. Когда отдал своё сердце тени, которая просто... ушла...       Тот стул так и пустует.       Ему делают операцию на позвоночнике, затем на лёгких.       Он почти рад пневмонии. Даёт ему идеальное оправдание для того, чтобы бесцельно пролёживать матрас и страдать и дальше; даёт шанс тем ромашкам у его больничной койки — завянуть и умереть.       Потому что он знает, чем закончится эта история: заявлением об увольнении, десятком жалостливых взглядов, стулом, который так и останется незанятым.       Но какая-то часть разума Джонни продолжает пытаться пережить это заново. Чтобы напомнить себе, что ему — не повезло, что он — не жив.       Что, возможно, он навсегда застрял в этом фантасмагорическом посмертии, затерявшись между двумя жизнями, разве что без положенного для траура срока.       Даже во сне он не может решить, какую эпитафию вывести на всей этой белизне.       Он просыпается, но не просыпается.       Джонни таращится в потолок; по стенкам разума скребётся подступающая паника, а неподдельный ужас сковывает тело всё больше, потому что... он по-прежнему ничего не чувствует.       Ничего, кроме своей головы. Остальное просто... исчезло.       О боже... О боже, о боже...       За всю свою жизнь он пережил сонный паралич лишь единожды, в подростковом возрасте, на базовой подготовке. Переполошил тогда своими воплями половину казармы к моменту, когда к нему наконец вернулись чувства, и не смог подобрать слов, чтобы выразить, насколько жутким, сюрреалистичным и просто, блядь, чудовищным оно ощущалось.       И до сих пор не может. Но если бы ему пришлось описывать это, Джонни бы сказал, что это похоже на обезглавливание наживую.       Джонни понимает, что это, должно быть, оно же — сонный паралич; что он каким-то образом лежит в своей постели, но не может даже шелохнуться.       О боже... просто проснись... просто сделай так, чтобы оно прекратилось…       Потолок, кажется, угрожает ему всё сильнее — давит и поглощает, потому что это единственное, что он в состоянии сейчас видеть.       Белое, белое, белое...       Он не может пошевелиться, не может говорить, не может кричать, но по ощущениям кажется, что он кричит.       Громко, пронзительно и пусто.       Единственное, что ему остаётся — это ждать.       Когда начинает казаться, что проходят часы, накатывает паранойя. Нет понимания времени, нет биения сердца. Только голова, потолок, статика и собственный ужас.       О боже... о боже...       Быть может, длится это не более минуты.       И он действительно кричит, когда его тело снова начинает функционировать, — жуткий, пронзительный вопль, который он пытается заглушить в подушке, как только снова оказывается в состоянии повернуть голову.       Саймон просыпается в мгновение ока.       — Что случилось? — Его рефлексы достаточно остры, чтобы очень быстро переключиться с испуга на действие. Он лишь бросает взгляд на Джонни, после чего обвивает его рукой вокруг торса. — Ш-ш-ш. Блядь. С тобой всё в порядке.       Джонни давит в себе очередной рвущийся наружу крик, корчась от ощущения покалывания, ползущего по коже. Но крепкие руки Саймона тянут его назад, отрывая от подушки, и он просто обмякает в его объятиях.       Забавно, насколько разительно отличаются их методы борьбы с кошмарами.       Саймон — это кулаки, загнанное дыхание и необходимость свободного пространства.       Джонни же нужно обнять.       — Ш-ш-ш. Будь мужиком, Джонни. Ты в порядке. — Утешающий шёпот Саймона столь же груб, как и ожидалось, и всё равно — этого достаточно, чтобы Джонни почти поверил ему.       Его дрожь так же очевидна, как и слезы, которые до сих пор наворачиваются на глаза, особенно когда Саймон прижимает его к груди, защищая Джонни своими сильными руками, но, в конце концов, мало помалу он успокаивается.       — Хорош трястись, ты в порядке.       А в порядке ли он? И был ли в порядке вообще хоть когда-нибудь?       Джон практически так себя и чувствует — нормально, в порядке, — когда тупые ногти проходятся по коже его головы, а глубокий, сухой голос говорит:       — Всё с тобой нормально, мудила. Я здесь.       Тоже забавная штука — как взаимосвязаны эти вещи.       Я буду в порядке, только если ты будешь рядом, любовь моя. Вот только это ненадолго...       Оба старательно делают вид, что снова засыпают, хоть в действительности ни один из них не перестаёт дрожать.                            Завтрак проходит в подавленной атмосфере: Джонни ничего не говорит о случившемся ранее, Саймон не спрашивает. Их привычная тактика уклонения.       — Во сколько хочешь выдвигаться обратно? — бормочет он, попивая чай, и Джонни приходится пару раз тряхнуть головой, чтобы вспомнить, о чём идёт речь.       — Не знаю. После обеда, наверное. На дорогах не должно быть много народу, так что можем не спешить.       — Конечно.       Они вернутся в дом его родителей на последнюю ночёвку перед завтрашним рейсом Саймона — сколько бы там времени ни оставалось. Джонни снял с руки часы, запихнув их в сумку между парой носков.       Он готов поклясться, что всё равно слышит их.       — Хочешь чем-нибудь заняться перед отъездом?       — Не особо.       — Ладно.       Возможно, было бы практичнее, если бы они просто трахались друг с другом на протяжении всего отпуска — всяко лучший вариант занять себя, чем старательно игнорировать эту ебейших размеров проблему, тяжело повисшую в воздухе комнаты.       Джонни выходит покурить, проверяя своё предположение о том, что другой мужчина не присоединится к нему, — но, разумеется, всё равно замечает, как время от времени шевелятся занавески: осторожно, словно тот проверял, не свалился ли он в замёрзший пруд.       Он не спеша раскуривает пачку, решая, что три штуки — многовато, особенно для его и без того подпорченных лёгких, но тем не менее смакуя каждую.       Есть в курении что-то неотъемлемо депрессивное. Возможно, именно поэтому он по новой пристрастился к данной привычке. Довольно глупо с его стороны доверять заботу о своём психическом здоровье сигаретам в большей мере, нежели специально разработанным для того колёсам, но он знает, какие из них он не забыл прихватить с собой в поездку.       Этого всё равно недостаточно, чтобы согреть его.       Саймон не приходит за ним, да и без часов сложно сказать, сколько времени прошло, но Джонни полагает, что длится это достаточно долго.       Что едва не останавливает его на пороге, так это внезапный звук голоса.       Должно быть, Саймон разговаривает по телефону.       Лишённый возможности бесшумно подкрасться — спасибо костылям, — Джонни пытается незаметно уловить конец разговора, но слышит лишь невнятное бормотание Саймона да несколько «Есть, сэр», что, впрочем, даёт ему достаточно контекста.       Когда он входит в гостиную, то замечает напряжённое выражение на чужом лице; мобильник прижат к подбородку, очередное ворчание в трубку.       — Хорошо. Будет сделано, сэр. — С этими словами Саймон завершает звонок, не пытаясь замести следы, но и не предлагая разъяснений.       — Неужто Прайс уже так по тебе соскучился? — насмешливо тянет Джонни, получая в ответ сухое хмыканье.       — Он передаёт привет. — Грубоватая прямолинейность Саймона заставляет его усмехнуться, несмотря на то, насколько... неуверенно он себя чувствует.       — Это его слова или твои?       Тот закатывает глаза и монотонно выдаёт:       — Капитан Прайс передаёт вам поздравления с праздниками, бывший сержант МакТавиш, и желает всего наилучшего.       — А, вот это уже больше похоже на правду. — Он притворяется, что слова «бывший сержант» не сводят на нет весь временный эффект от сигарет. — В следующий раз, как будет возможность, угости его от меня пинтой.       — Полагаю, в ближайшее время мы будем слишком заняты для подобного. — В тоне Саймона отчётливо звучит серьёзность, которая мигом отрезвляет обоих.       Джонни стискивает зубы.       — Значит, он действительно по тебе соскучился.       — Можно и так сказать. — Саймон устало проводит рукой по лицу, снова вздыхает: — Сейчас идёт небольшая... реорганизация. Командование настаивает. Не то чтобы мы могли сказать им «нет».       Джонни, всё ещё не привыкший к тому, чтобы настолько быть не в курсе событий, осторожно пожимает плечами:       — Честно говоря, удивлён, что Прайс до сих пор не обрубил связи и не ушёл в отставку.       — Нет, Ласвелл бы этого не позволила, — с лёгким раздражением бурчит Саймон. — И хочешь верь, хочешь нет, но этому ублюдку действительно не насрать на нашу оперативную группу. Видел бы ты его методы вербовки, там целая, блядь, речёвка заготовлена, и всё в таком духе...       При упоминании о вербовке во рту начинает горчить — а ведь он всё ещё не оправился от «бывшего сержанта». Джонни тяжело сглатывает.       — Свежая кровь? — спрашивает он, надеясь, что голос его звучит бесстрастно, хоть и понимает, что это не так. — Наконец-то нашли мне замену?       Они уже достаточно долго замалчивали эту тему.       Это было лишь вопросом времени...       Саймон изо всех сил старается держаться нейтрально.       — Ага, есть пара кандидатов. Мы с Газом проверяли одного новичка, тоже сержанта.       Сосущая пустота в нутре всё разрастается, но Джонни всё равно спрашивает:       — Ну и какой он?       — Неприметный.       Ответ заставляет его едва заметно фыркнуть.       — Уверен, бедняга заценит такую рекомендацию.       — Он тихий, — с большей охотой отвечает Саймон и добавляет: — В отличие от тебя.       Джон пытается закатить глаза, но выходит больше похоже на неловкое подёргивание. Живот болит.       — Ещё немного зелёный. Рвётся в бой. Неплохо стреляет.       Каждая оценка погружает нож в кишки Джонни всё глубже, дюйм за дюймом ввергая его в саморазрушение. Тем труднее становится сдерживать следующий до безумия тупой комментарий, сорвавшийся с его губ.       — Звучит неплохо. Его ты тоже собираешься трахнуть?       Боже... почему, сука, он это ляпнул?       Джонни не уверен, что когда-либо ненавидел себя сильнее, чем в этот момент.       — И что это, блядь, должно значить? — Саймон видит, что тот несёт откровенную чушь, но в голосе его не столько злости, сколько... разочарования.       — Просто... забудь об этом.       Какой же он чёртов придурок...       — Нет, я не собираюсь его трахнуть, — резко заявляет Саймон, отчего Джонни накрывает ещё большей волной стыда. — Я же только что сказал тебе — у нас и так предостаточно забот со всем этим управленческим дерьмом.       — Так значит, все эти громкие слова про реорганизацию — не просто пустой трёп? — Он не уверен, когда именно успел сесть на диван, но теперь Саймон стоит перед ним, напряжённый, словно натянутая нить внутри Джоновой головы, готовая вот-вот лопнуть.       — Нет. — Саймон тихо ворчит, качает головой. — Прайс тоже не особо в восторге. Чуть ли не пеной изо рта исходит при каждом упоминании слова на букву «О».       — Что, отставка? — Джонни хлопает глазами, не в силах сложить два и два. Джон Прайс — не из тех, кто повесит свои берцы на гвоздь, когда в них ещё можно пахать и пахать. Господи, да этому ублюдку всего сорок два.       — Он приближается к своим двадцати годам службы, так что это не исключено. — Саймон слегка наклоняется вперёд, по-прежнему впечатляя своим ростом. — Либо это, либо что-то другое. Отсюда и... реорганизация.       Джонни знает, что тот намеренно выражается расплывчато. Вот только ради кого? Сказать сложно.       Тем не менее, упоминание о двадцати годах лишь отзывается у Джонни в желудке очередным кульбитом, хоть ощущение и отчаянно похоже на надежду. И это делает всё ещё хуже.       В мае Саймону исполнится тридцать семь...       Двадцать лет службы, позволяющие уйти в отставку.       Джонни осознаёт кристально ясно: нет смысла надеяться, что Саймон тоже отправится на покой. И всё же...       Это его последнее, самое жалкое желание.       Боже... Какой же он ёбаный дурак…       — А ты знаешь, как он относится к продвижению по службе, чёртов скромник, — продолжает Саймон. — Но, думаю, на этот раз они заставят его согласиться. — Его голос сух и расчётлив, он подбирает нужные слова, не пытаясь прикрываться бюрократической мишурой. — Так что ему вручат его положенную корону и наверняка уберут с поля. Ласвелл утверждает, что он сможет сделать не меньше на руководящей должности, как наблюдатель со стороны, но я знаю, что он будет просто, блядь, ненавидеть это. Так же, как я ненавижу звёздочки, которые они мне всучили.       Проходит секунда, другая — ровно столько требуется, чтобы последнее предложение дошло до Джонни. Чтобы он действительно осознал смысл сказанного. Чтобы слова Саймона забрали это последнее желание и похоронили в безымянной могиле.       Пожалуйста, только не заставляйте его произносить это вслух…       Удивительно, каким чудом его голос не срывается, когда Джонни уточняет:       — Капитан Райли?       И внезапно, как-то разом чувствует, как всё рушится. Всё. Их мечта. Его наивная сраная фантазия. Эти сто девятнадцать дней до первого мая. Его двадцать лет. Будущее, которого у них никогда не будет. Обещание, которое всегда было ложью.       Всё... исчезло.       — Очевидно, если обувка будет впору, — тихо бормочет Саймон, снова опуская голову, избегая встречаться с ним взглядом.       Всё, что Джонни может выдавить из себя, это «Оу».       Какой же идиот... Боже... Какой же он конченый идиот…       — Не то чтобы я, блядь, просил об этом, — продолжает Саймон, не обращая внимания на то, что Джонни уже потерян. А следующее его заявление — просто вишенка на торте. — Это должен был быть ты.       Джонни не уверен, закрыл ли он глаза или же просто отнялось зрение. Всё просто... белое.       — Предполагалось, что это будешь ты, — добавляет Саймон, неумолимый в своей честности.       Не спрашивай, не спрашивай, мать твою, им же всегда так хорошо это удавалось — все эти тактики уклонения. Насколько же проще — прятаться за неотправленными сообщениями, за алиби, которые они продолжают мастерски выдумывать друг для друга.       Насколько же глупо спрашивать:       — Что ты имеешь в виду?       Взгляд Саймона прикован к ковру, но это неважно. Джонни тоже на него не смотрит. Джонни, кажется, ослеп.       — Прайс подал заявление о повышении тебя в звании. В первый же день, как мы приземлились в Украине.       Он не должен был этого слышать. Это слишком, блядь, жестоко.       — Сказал, что ты хорошо зарекомендовал себя на зачистке первой линии, что ты принимаешь правильные решения, всегда их принимал. К тому же он видел, сколько сил ты вкладываешь в офицерскую подготовку, и решил немного ускорить процесс. Он увидел в тебе лидера, Джон. Чертовски хорошего.       Это сокрушает, парализует, опустошает до глубины души. Перед глазами всё уже плывёт от навернувшихся слёз. Но Джонни нечего сказать.       — «Сто сорок первая» всегда была его детищем, тут никаких сомнений, но он хотел, чтобы ты унаследовал её. Чтобы ты возглавил эту тактическую группу после него. Не я. Даже не Газ.       Он хочет встряхнуть головой, хочет возразить, закричать ему в лицо, заставить взять свои слова обратно.       — Я говорю тебе это не для того, чтобы сделать тебе больно, Джонни. — Но Джонни считает, что так и оно есть. Он уверен: именно поэтому Саймон и рассказывает ему все это. — Я... я тоже никак не могу повлиять на это.       Нет, у них никогда не было права голоса, и это самая горькая из истин. Никаких вопросов, никаких комментариев — только «есть, сэр» и стиснутые челюсти.       Они же солдаты, чёрт возьми. Им не дано выбирать, как именно мир будет нагибать их и иметь; всё, что от них требуется, — просто поставить свои подписи на пунктирной линии.       Так, майор Прайс получит свою корону, капитан Райли — свои звёздочки. А бывший сержант МакТавиш похоронит остатки своего посмертного повышения в звании среди обломков и бетона, которые должны были его убить.       И больше говорить об этом нечего. Всё уже сказано и сделано.       Вот только его глупый, упрямый, безнадёжный рот никак не может успокоиться.       Джонни моргает, смотрит в пол глазами, полными влаги. Поднимает голову, чтобы посмотреть в лицо своему неизбежному краху, и голос его звучит как отчаянный шёпот, когда он произносит:       — Есть ли хоть какой-то шанс, что ты...       Господи... Чем ему заполнить эти пробелы, чтобы стало ещё хуже?       Откажешь им?       Уйдёшь со службы?       Бросишь всё это?       Он понимает, что выбрал худший из вариантов, когда Саймон наконец встречается с ним взглядом и едва заметно качает головой, словно умоляя его не произносить этого вслух.       — Останешься? — Джонни выдыхает. По лицу уже текут слёзы.       Саймон снова опускает глаза.       Значит, вот и всё...       Уже слишком поздно — останавливать бушующий в его груди поток эмоций, хоть Джонни и пытается подавить его, как закалённый солдат, которым он был, — которым остаётся до сих пор, — потому что он никогда не умел отпускать, никогда не мог просто взять и... отпустить.       Он понимает, насколько хреново у него получается, по сдавленному всхлипу, вставшему поперёк горла, по тяжёлому вздоху Саймона.       — Не плачь.       Если бы ещё он только мог вспомнить, как следовать приказам…       Острые локти впиваются в бёдра, кулаки упираются в глазницы, но Джонни не может остановиться — его трясёт, когда всё это разом обрушивается на него, как ёбаное цунами.       — Эй...       Ему так и не довелось оплакивать себя, но сейчас, пожалуй, он к этому максимально близок.       — Джонни... пожалуйста...       Саймон так и стоит, застыв на месте: неподвижный, острый, почти пугающий в своей непреклонности. Нож, который он хотел бы навсегда спрятать в своей грудной клетке.       Но в конце концов колени его подгибаются, острые грани — смягчаются, а выражение, высеченное в резных чертах лица, — слишком тонкое, чтобы художник смог зафиксировать его своим неумелым прикосновением.       Саймон стоит перед ним на коленях, склонив голову, и, положив свои грубые пальцы на пальцы Джонни, осторожно тянет их вниз.       Если бы Саймон когда-нибудь молился, это могло бы выглядеть именно так.       — Пожалуйста, не плачь, мать твою.       Джонни щурится на него сквозь мокрые ресницы. Грудь судорожно вздрагивает при каждом всхлипе, но он всё же опускает дрожащую руку на склоненную перед ним голову — так, словно этого достаточно, чтобы успокоить их обоих. Так, словно этого достаточно, чтобы сказать — «мой», и на этот раз — навсегда.       Даже сквозь слёзы Джонни не может не искать серебро в светлых волосах — крошечные сокровища, напоминающие о том, насколько смертным всегда был этот человек.       — Прости, — хрипит он, не понимая, перед кем на самом деле извиняется.       Саймон воспринимает это как шанс попытаться оправдаться, хотя Джонни предпочёл бы, чтобы тот просто молча стоял на коленях, предпочёл бы, чтобы он никогда больше не произносил ни слова — лишь бы только это позволило Саймону оставить свои отговорки при себе.       — Я не такой, как ты, — бормочет Саймон, прижимаясь лбом к колену Джонни, тому самому, которое после падения раздробилось в четырёх местах. — Это... всё, что у меня есть.       И было бы слишком эгоистично полагать, что эти слова вообще когда-либо были о нём, о Джоне. Что все эти «мы», и «нас», и эта «пакетная сделка» — вообще когда-либо были чем-то достаточно значимым, чтобы соблазнить этого человека сойти с тропы войны.       Потому что под «всем, что у меня есть» Саймон подразумевает насилие. Подразумевает оружие, и тактику, и кровопролитие, и град пуль в спину. Всё то дерьмо, за которое он расписался на пунктирной линии.       Вот на что он положил свою жизнь, а не на... это.       Не на поломанного солдата, который слишком упрям, чтобы усвоить, блядь, уже наконец, когда пора отпустить.       Джонни всё понимает.       Всегда понимал.       Почему Саймон Райли никогда не прощается.       И дело даже не в страхе, хоть он и осознаёт, как охуительно Саймон боится — всего этого, боится Джонни, боится того, во что тот может превратить его.       Нет. Однажды Саймон уже назвал ему причину, когда Джонни спросил его, почему он не носит жетоны:       «Не люблю оставлять следы».       Если он никогда не прощается, это значит, словно его и вовсе здесь никогда не было.       Пришёл и ушёл.       Всё это — просто изворотливый способ мужчины замести следы, лишь бы не смотреть ему в глаза и не говорить: ты погубишь меня, Джонни Лейт МакТавиш, и я позволю тебе сделать это.       И поэтому он сбегает.       Он всегда будет бежать; для этого и предназначены эти длинные, красивые ноги.       Джонни снова хрипло выдыхает: «Прости». Но теперь он знает, кого ему жаль больше всего.       Это тот забытый, долговязый, кареглазый мальчишка из Манчестера, которому пришлось похоронить после Рождества своего старшего брата, а вместе с ним — последний шанс ассоциировать любовь с чем-то иным, кроме кулака, врезающегося в живот, и плещущей в лицо кислоты; который потратил свою первую зарплату на то, чтобы покрыть свою невинную кожу ненавистью, гневом и уродством, потому что не знал ничего лучше. И до сих пор не знает.       Но сейчас Джонни проводит ладонью по чернилам на чужом предплечье: никаких воображаемых ромашек не хватит, чтобы скрыть эти раны, — и переплетает свои пальцы с пальцами Саймона, понимая, как сильно нуждается в том, чтобы именно Саймон сказал ему, что делать дальше.       Так что он пытается.       — Мы будем ждать тебя на следующее Рождество, — сквозь слёзы произносит Джонни, понимая, что только что проклял их обоих. То самое высказывание — ироничное заявление, которое решит твою судьбу. То, о чём они шептались за ветхим брезентом посреди пустыни. — Так что пообещай, что будешь беречь себя.       Саймон не кивает — лишь сильнее прижимается лбом к бедру Джонни и тихо мычит в ответ.       — И о команде тоже позаботься, лады? Убедись, что всем хватает годных игрушек. И что Газ высыпается перед миссией, а то красота требует отдыха. И не давай Нику соваться в стелс-миссии. И не будь слишком строг к новенькому.       Можно было бы сказать ещё с десяток других вещей, тщательно отобранных советов, экспертных знаний от человека, который должен был стать лидером — в той, другой жизни. Но Джонни выбирает закончить свою речь словами:       — Верь в себя, Саймон. Потому что им повезло, что у них есть ты.       Он как никогда близок к тому, чтобы дать Саймону своё благословение, даже несмотря на то, что сам он по-прежнему разрывается на части, а нож, поселившийся в нутре, теперь стал неотъемлемой частью его костной структуры.       — Я горжусь тобой, любовь моя.       Саймон медленно выдыхает ему в штанину, не обладая должными социальными навыками, чтобы хоть как-то ответить на это, безнадёжный ублюдок.       Джонни вытирает глаза рукавом и снова гладит его по голове. Собирается с силами, по новой сооружая перед собой фасад, маску невозмутимости — какой бы хлипкой она ни была.       И пусть это всего лишь очередная тактика уклонения, думает он, — топорная и, пожалуй, вызывающая беспокойство, поскольку Джонни использует её как способ отвлечь их обоих, лишь бы больше не говорить обо всём этом, — и всё равно не может удержать свой глупый рот на замке, когда произносит:       — Поднимайтесь, капитан Райли. Хочу, чтобы вы снова трахнули меня на том столе.       Потому что Саймон спрашивал, не хочет ли он чем-нибудь заняться перед отъездом. И он принял решение.       Это даже грубее, чем в прошлый раз.       Саймон резко дёргает его вверх, принимаясь лихорадочно срывать с него одежду, словно та объята пламенем. Движения неуклюжие, напористые, едва скрывающие жестокость, которую тот так хорошо носит в себе.       В ответ Джонни впивается в него пальцами, ногтями, зубами, царапает спину мужчины, его порозовевшую кожу, сильно сжимает сосок, посасывает, рвёт, тянет на себя.       На этот раз его швыряют на спину — жёстко, достаточно сильно, чтобы вырвался вскрик, но Саймон глушит его своим горячим ртом, вжимаясь в торс Джонни, распластанного на твёрдой деревянной столешнице.       — Этого ты хочешь? — Голос Саймона мрачный, опасный, но в нём всё ещё слышны те самые нотки, словно говорящие: ещё есть шанс отступить, если потребуется.       Вместо ответа Джонни двигает бёдрами, выгибается, чтобы сильнее вплавить Саймона в себя, и снова резко вскрикивает, потому что это больно, но он хочет — больно, ему нужно, чтобы было больно, и поэтому он подаётся навстречу ещё и ещё в надежде, что останется след. Хоть какой-нибудь отпечаток, сохранившийся в его теле, чтобы ему было что вспомнить.       Потому что Саймон умрёт там. В этом нет никаких сомнений.       Быть может, скоро. Быть может, через годы.       Для него никогда не будет иного исхода, никаких прощаний — только пометка «Убит в бою» в отредактированном досье.       Джонни подаётся навстречу с новой силой, с каждым толчком прокручивая перед глазами неизбежный сценарий: истёк кровью в канаве, угодил под снайперскую пулю, внутренние повреждения, от которых тот будет умирать неделями, выстрел в голову, в кишки, шрапнель в лёгкие...       — Джонни… — предупреждает Саймон, с трудом поспевая за заданным темпом, но вбивается всё глубже, растворяясь в жаре чужого тела. — Б-боже… Джонни… мнг…       Саймон кончает первым, но Джонни продолжает толкаться навстречу, всё сильнее и сильнее, пока…       Какой же идиот... Какой же он конченый идиот…                           По пути к родительскому дому у него жутко болит спина; кажется, он что-то потянул.       Он надеется, что это отбросит его выздоровление назад, надеется, что из-за этого он теперь всегда будет странно ходить.       Господи... Почему он такой ебанутый?       — Ну как, хорошо провёл время? — бормочет Джонни Саймону, который за всё время вождения едва ли проронил хоть слово.       И Джонни не уверен, имеет ли он в виду поездку в целом или ту катастрофическую сцену, в финале которой он кончил на скатерть, после чего свернулся калачиком и прорыдал целых пять грёбаных минут. Хоть Саймон и помог ему всё отчистить — спасибо объединённым усилиям двух незадачливых солдат, — ему всё ещё совестно за несколько выцветших от отбеливателя ромашек.       Саймон в ответ лишь что-то невнятно бурчит. Что ж. Подытожил, в общем-то, ёмко.       По возвращении домой его ожидает горячая ванна с пеной, и Джонни какое-то время киснет в мыльной воде, чувствуя, что спина его больше напоминает сраный калейдоскоп из нервной боли — но не находит в себе ни грамма сожалений по этому поводу.       Почему ему вечно кажется, что он всё это заслужил? Да, он ебанутый, он знает...       К тому времени как он вытирается, ужин уже готов.       — О-о-о, детка, думаю, тебе следовало остаться дома и отдохнуть. Может, поездка была слишком тяжёлой? — Мама снова принимается суетиться вокруг него, подходит, намереваясь пощупать лоб сына. — Выглядишь совсем измотанным, бедняжка.       — Да, Джон, — поддразнивает его Кэролайн, передавая по кругу тарелку с репой. — Ты там не перенапрягся? — Он знает, что девушка просто дурачится, но это только усугубляет его хандру.       — Просто долго ехали, — бормочет он в ответ, мусоля во рту тщательно приготовленные овощи, но даже не чувствуя их вкуса.       Не говоря ни слова, Саймон начинает медленно массировать ему спину. Господи, он уже почти забыл, что тот рядом, — главная причина его нынешних душевных терзаний.       — Ну как, Саймон, понравился ли тебе отдых? — спрашивает мама, к счастью, не обращая внимания на столь интимное поведение. — Было так чудесно провести с тобой немного времени.       — Да, спасибо, что приняли меня, — бормочет Саймон в перерывах между укусами, пока его ладонь продолжает выводить круги на Джоновом ноющем позвоночнике.       — Ага, нам так и не удалось познакомиться ни с кем из друзей Джонни, — встревает Рут, к счастью, на сей раз без своего дружка: Тёрк остался со своей семьёй в Стоуни. К тому же не исключено, что парень по-прежнему побаивается Саймона.       «Он не мой друг», — хочет возразить Джонни, но в действительности — не существует никакого определения тому, кем они приходятся друг другу, кем они были и кем никогда не станут.       — Как думаешь, Саймон, получится ли у тебя в ближайшее время взять какой-нибудь тайм-аут? — спрашивает Каро, посылая брату сочувственный взгляд, когда понимает, в чём причина его столь поганого настроения. — Было бы здорово, если б ты снова смог к нам заглянуть.       — Нет, в ближайшее время отпуска не будет, — резко заявляет Саймон, и Джонни напрягается под его прикосновением.       — Жаль, — сетует мама, и в голосе её звучит неподдельное огорчение. — Значит, у тебя много... работы, да?       — Саймона повышают, — сообщает Джонни, не совсем понимая, с чего вообще ему взбрело в голову это ляпнуть. Чувствует, как Саймон напрягается тоже.       — Правда? — отзывается па, ничего не замечая, и оттого звуча уместно-радостно. — Молодчина, парень.       Саймон слегка покачивает головой:       — Это ещё не официально. И это... засекречено.       — Да, да, но всё равно есть повод отпраздновать, не так ли? — Джек заставляет всех поднять бокалы и всё в том же духе, но Джонни лишь сильнее оседает на стуле.       Господи...       К этому моменту он уже закончил размазывать еду по тарелке, поэтому Джон извиняется и встаёт из-за стола, пробормотав:       — Пойду прилягу.       То, что настроение у него испортилось окончательно, становится очевидным, когда он даже не реагирует на вопрос Грега к Рут: «Ну и как тебе “Огненные шары”?».       Джонни просто проскальзывает в гостиную и ложится на диван, ненавидя то, как по-детски он себя ведёт, но ничего не может с собой поделать.       В конце концов, он слышит, как все прибираются после ужина, как его сёстры пытаются завязать беседу с Саймоном, и, что ещё хуже — как с ним разговаривает его мама.       Джонни даже не приходится напрягаться, чтобы подслушать: драматический шёпот Элейн прекрасно слышен даже с дивана.       — Он иногда становится таким, понимаешь? Совсем молчаливым.       Слышно, как Саймон одобрительно бурчит в ответ.       — Но когда ты рядом, он как будто оживает, говорю тебе. Клянусь, я не видела его таким бодрым уже целую вечность. Как в старые добрые времена, знаешь?       Ещё одно ворчание.       — Думаю, он просто расстроился, что ты уезжаешь, мой бедный ягнёночек. В последнее время у него не так много поводов для улыбки, так что спасибо тебе, что приехал навестить его.       Джонни зарывается лицом в подушку, чтобы не слышать продолжения. Чтобы не замечать собственных налившихся влагой глаз.                            Позже Саймон сидит с Агатой и Джесси в гостиной, стараясь не шуметь, пока Джонни спит, но, как и следовало ожидать, без особого успеха.       — Осторожнее, — шипит Саймон, когда Джесси с грохотом обрушивает свою экшн-фигурку на книжную полку. — Что мы говорили про не калечить своих же?       — Извини, дядя Гоуст, — бормочет Джесси, подползая обратно к месту их игры на ковре и передавая игрушку тому в руки.       — Уф, из бедного ублюдка точно всё дерьмо повыбивали. — Сквозь едва приоткрытые веки Джонни наблюдает, как мужчина возится с куклой. — Слушайте, я знаю, что вам весело швырять этих говнюков повсюду, но факт остаётся фактом: залечивать их тоже важно, правильно?       Обе девчушки с энтузиазмом кивают, позволяя Саймону делиться с ними своей мудростью, обильно приправленной сквернословием.       — Видите? Если у него нога на ёбаных соплях висит, как он сможет вернуться к остальным членам своего отряда?       — Вот так. — Джесси принимается ползти по полу как червяк, демонстрируя мысль, и сидящая рядом с ней Эгги заливается гоготом.       — Так и без штанов остаться недолго, — сухо замечает Саймон и снова поднимает куклу, настаивая на своём. — Здесь вам нужен базовый медицинский протокол, верно? Первое, на что нужно обратить внимание, — это порядок лечения по M.A.R.C.H.: обширное кровоизлияние, дыхательные пути, дыхание, кровообращение и травмы головы.       Эгги лишь бубнит: «Что такое обширное крово-слияние?», в то время как Джесси тычет в куклу пальцем, резюмируя: «Не думаю, что он дышит, сэр».       Саймон демонстративно вздыхает, бормоча себе под нос: «М-да, стоило получше продумать этот момент...».       В итоге он всё-таки проводит им довольно обстоятельную лекцию, которую можно считать детской исключительно потому, что обе девочки понятия не имеют о значении большинства этих жутких терминов, — и которая, по мнению продолжающего притворяться спящим Джонни, на самом деле оказывается довольно познавательной.       — Но... как лечить солдата, который... грустит? — тихо спрашивает Джесси, и Джонни знает, что теперь племяшка поглядывает прямо на него. Вопрос ударяет прямо в сердце.       — Х-м-м. — Саймон на секунду замолкает, погружаясь в раздумья. — Что помогает тебе, когда ты грустишь?       — Не знаю. Обнимашки и поцелуи?       — Хмф. По-моему, звучит как эффективное лечение.       Джесси заговорщицки наклоняется к нему, шепча что-то на ухо, и хоть глаза Джонни полузакрыты — он всё равно видит лёгкую улыбку на лице Саймона. После чего наблюдает, как мужчина подхватывает радостно визжащую малышку на руки и раскачивает её вперёд.       И Джонни ничего не остаётся — ему нечем прикрыться, когда девчушка, оказавшись в пределах досягаемости, осыпает его лицо несколькими смазанными чмоками, — кроме как сдавленно прыснуть.       — Ои! Ах ты маленький бесёнок! — он смеётся, признавая своё поражение.       Саймон аккуратно ставит её на ноги, и Джесси плюхается Джонни на грудь, интересуясь:       — Тебе лучше, дядя Соуп? — и хихикает, когда он заключает девочку в объятия.       — Гораздо лучше, курёныш. — И так оно и есть. Джесси в его руках — настоящий комочек солнечного света, тёплый и милый. Ужасно стыдно, что он заставил племяшку беспокоиться о нём.       — Я тоже! Я тоже! — кричит Агата и бросается в их сторону, подныривает Джонни под свободную руку и также засыпает его поцелуями.       — Ну вот, теперь я точно иду на поправку, — Джонни с улыбкой смотрит на двух устроившихся у него на груди гремлинов.       — Дядя Гоуст! — восклицают обе, выжидательно уставившись на Саймона. — И ты тоже!       Поначалу Джонни фыркает на их выходку, но в следующую секунду у него перехватывает дыхание: Саймон наклоняется, чтобы коротко и нежно прижаться губами к его лбу.       — Лучше?       Ох…       Обе девочки продолжают хихикать, совершенно не подозревая о том, как сердце в груди их дяди заходится в бешеном ритме. Вот тебе и медподготовка…       Но Саймон держится молодцом: не отстраняется, даже не вздрагивает, когда Джонни тянется к его руке и мягко сжимает её.       — Да, — отвечает Джонни, и на этот раз, возможно, даже верит в это. Ему плевать, если в пределах видимости окажется кто-то из домашних; плевать даже на секунды, по-прежнему идущие в обратный отсчёт до отъезда мужчины.       Это прилив чего-то сродни... уверенности, чего-то, что он озвучивает лишь позже, когда они снова остаются наедине, а Саймон растягивается на полу в его спальне, как послушный коврик, который тот изображал из себя последние две недели.       — Ты будешь хорошим капитаном, — говорит ему Джонни, всецело веря в свой прогноз.       — Хм. Не уверен.       — Не тупи, Райли. Ты заставил моих племянниц читать долбанные полевые инструкции, думаю, всё у тебя получится.       — Они хорошие дети, — тихо бормочет Саймон, и в его словах чувствуется тоска. Словно он думает о племяннике, которого никогда не узнает, — очередная жертва в его непрекращающейся трагедии.       — Да, — шепчет Джонни в ответ.       — Они все хорошие. Твоя семья, все, кто здесь, с тобой рядом. Они… — Следует выдержанная пауза, прикосновение пальцев к волосам. — Да. Они позаботятся о тебе, Джонни.       «Потому что я не могу» — не говорит он. Но эффект от этого точно такой же — невысказанные слова ударяют Джонни прямо по сердцу.       — Хотя без этого ублюдского хорька Тёрка прекрасно можно было бы обойтись…       — Да, нахер его, — соглашается Саймон. А затем, уже мягче: — Я... я серьёзно, Джонни. Я... рад, что рядом с тобой столько людей, которые за тобой присматривают.       — И у тебя тоже есть команда, — напоминает Джонни, слегка поворачиваясь, чтобы взглянуть на лежащего на полу Саймона. — Не забывай время от времени позволять им беспокоиться о тебе, лады?       Саймон лишь невнятно мычит в ответ.       Комната вновь погружается в тишину; слышно только их размеренное дыхание. Но вот рука Саймона снова пробегает по его волосам, и молчание прерывается сдавленным вздохом:       — Ты в порядке?       Они могли бы продолжать увиливать друг от друга сколько угодно, но Джонни больше не хочет уворачиваться от его вопросов.       — Нет, — прямо отзывается он.       С пола доносится очередной приглушённый звук, будто Саймон раздумывает над его ответом.       — Я… — Джонни вздыхает, ловя себя на мысли, каким же хрупким сейчас ощущается этот акт честности. — Я грущу.       Потому что так оно и есть. Ему грустно до безумия, и он не думает, что когда-нибудь это пройдёт.       Быть может, он сделал это нарочно — нарвался прямиком на собственную глупую реплику, — потому что проходит не больше секунды, прежде чем Саймон перекатывается к нему лицом и смотрит снизу вверх.       — Знаешь, у меня для таких случаев есть отличная полевая терапия.       Джонни ухмыляется прежде, чем успевает взять себя в руки.       — О, да неужели? Ну и что же это?       — Способ немного спорный, даже в руководства пока не внесли, — замечает Саймон, присаживаясь на корточки.       — Это одобрено ТССС? — Джонни наклоняет голову, подаваясь навстречу.       — Не знаю. По-хорошему должно бы. — С этими словами Саймон коротко целует его в каждую щёку, чмокает в нос.       Джонни морщится, тихо посмеиваясь:       — М-м-м... Не уверен, что это работает, элти.       — Ах ты ж чёртов… — Саймон подаётся ещё ближе, невесомо прослеживает дорожкой из поцелуев горло Джонни, касается уголка губ. Заканчивает долгим, аккуратным поцелуем у основания его челюсти.       — Кажется, вы теряете меня, сэр, — выдавливает из себя Джонни, испытывая судьбу, и едва может дышать — так тесно делается в груди, почти до боли.       При этих словах Саймон запрыгивает на кровать, всем весом наваливаясь на Джонни, обеими руками обхватывает его лицо и наклоняется, чтобы приникнуть к его губам своими.       Поцелуй медленный, сосредоточенный, мягкий в своей прелюдии, но делается всё небрежнее и влажнее по мере его продолжения. Это…       Это не панацея, нет, ни в коем случае. И Джонни до сих пор чувствует ту ошеломляющую грусть при каждом прикосновении, при каждом разделённом на двоих вдохе.       Но он тёплый, этот поцелуй. Нежный. И ощущается как прощение.       Идеальное извинение за то, что они позволили себе так увлечься ранее.       Джонни чуть сдвигается на кровати, освобождая рядом с собой небольшой участок матраса — приглашение, на котором ему следовало настоять с самого первого дня.       И, как и следовало ожидать, огромная фигура Саймона, свернувшаяся на крошечной кровати, выглядит до безобразия нелепо, и ему ничего не остаётся, кроме как обернуться вокруг Джонни, словно королевских размеров одеяло.       Мужчина вжимается лицом в подушку рядом с шеей Джонни и едва слышно хмыкает, поддразнивая:       — Это что, постельное бельё со Скуби-Ду, МакТавиш?       Джонни лишь фыркает в мягкие светлые волосы.       — Ага, видишь, у нас тут всё по высшему разряду, раз уж тебя уже повысили с пола.       — Так это и есть пентхаус? — тянет Саймон, пальцами прослеживая металлическую цепочку, висящие на ней жетоны.       — М-гм, пятизвёздочный. Что скажешь?       — Неплохо. Но могло бы быть и побольше места для ног.       Сместив вес, Джонни скользит голенью по чужой обнажённой ноге, переплетая конечности.       — Всегда рады угодить нашим постояльцам.       — А обслуживание в номер имеется?       — А мы проголодались, я смотрю?       — Умираю, блядь, с голоду. Последние недели я жрал одно шотландское дерьмо.       — Ои, слышь! — Джонни отвешивает ему лёгкий подзатыльник, малость придушивая локтем в шуточной борьбе.       — Хотя десерты неплохие.       — О, правда? Нашёл что-то по вкусу?       — М-м-м... — Саймон выгибает шею, снова прижимаясь горячим ртом к горлу Джонни. — Возможно, понадобится добавка.       — Как я уже сказал, мы очень-очень рады угодить нашим гостям...       Джонни уверен, что смех Саймона — самое прекрасное и сладкое, что он когда-либо слышал: звук тёплый и золотистый, как вересковый мёд.       Они наслаждаются своими десертами — поцелуями на ночь.       И Джонни позволяет этому звуку окутать его, пока оба они накрываются тяжёлым стёганым одеялом, и ночь побуждает их начать шептать секреты в темноту, как они всегда и делали — всё тот же священный акт, который и завёл их так далеко в первую очередь.       Но вместо худших страхов и планов на случай непредвиденных обстоятельств они перешёптываются о том, что любят больше всего.       — Хм, думаю, фисташковое.       — Это приемлемо.       — Твоё?       — То, которое с тремя вкусами.       — Неополитанское?       — Теперь ты просто выдумываешь слова.       — Любимый цвет?       — Чёрный.       — Это не цвет, дурила, а его отсутствие.       — Ладно. Зелёный.       — Какой оттенок?       — Все. А твой?       — Хм-м... розовый.       — Чёртова дамочка.       — Ои, сам такой!       — Фильмы?       — «Храброе сердце».       — О господи, как же, блядь, оригинально…       — Да это бессмертная классика. И секс-сцена там неплохая.       — Это дурной вкус, Джей.       — Что насчёт тебя?       — Не знаю. Мне понравились те, которые про медведя в шляпе.       — Что, «Приключения Паддингтона»?       — Ага, вот про этого мудилу.       — Только не говори мне, что твой любимый фильм — «Приключения Паддингтона», элти.       — Почему? На удивление, очень даже душевная штука.       — Да никогда, блядь, в жизни…       — Любимая книга?       — Смело с твоей стороны полагать, что я умею читать.       — Я сомневался в этом годами.       — Что насчёт твоей? И не вздумай назвать полевой устав…       Они так и перебрасываются репликами — должно быть, часами, — впустую растрачивая оставшееся у них драгоценное время.       И Джонни почти не спит, ютясь на простынях прямиком из детства с шестифутовой помехой под боком — но он никогда в жизни не был так рад тесноте своей кровати.                            Утром к ним заглядывает Элис, чтобы пожелать Саймону удачи.       Они сидят на кухне за чаем, и Джонни усиленно пытается держать лицо, чтобы хоть немного скрыть свой мрачный настрой. Впрочем, по его собственному мнению, получается у него из рук вон плохо.       — Ох, значит, слухи верны, — Элис с улыбкой наблюдает, как Саймон отправляет в свежеподаренную чашку свою фирменную гору сахара. — Шесть кубиков — это довольно много, дорогуша, тебе следовало бы знать об этом.       Мужчина краснеет, аккуратно потягивая чай.       — Да. Я пытаюсь сократить потребление.       — Пока что не тянет на головокружительные успехи, — подшучивает Джонни, толкая его локтем.       — Не, начну, когда вернусь.       — Новогоднее обещание?       — Что-то вроде того.       — Мне тоже стоит попробовать, — замечает Джонни, прекрасно понимая, что их флирт у всех на виду. — Надо бы наконец-то научиться готовить...       — Отличная идея, Джон, — говорит Элис, не переставая грустно улыбаться.       — Наверное, кому-то придётся за ним приглядывать, — бормочет Саймон. — Не советую оставлять его один на один с открытым огнём.       — Конечно, я присмотрю за ним для тебя.       Это лишний раз подчеркивает слона в комнате — дыру в груди в форме Саймона, которая будет составлять ему компанию в обозримом будущем.       Джонни всё печальней оседает на стуле, пока эти двое продолжают свою праздную болтовню. Рука Саймона поглаживает его затылок, перебирая короткие пряди волос, успевшие отрасти с последней стрижки; уже довольно длинные…       Перед уходом Элис робко обнимает Саймона — его громоздкая фигура уступчиво склоняется под более удобным углом, принимая объятия.       И Джонни не слышит, что она шепчет тому на ухо, но догадывается, что это было нечто бесценное, что-то только между ними двумя: мать без сына и мужчина, которому так и не довелось испытать настоящей материнской любви.       Как и ожидалось, проводы от Элейн он получает не менее сердечные.       — Ах, Саймон, милый! Пожалуйста, береги себя. — Она обнимает его гораздо энергичнее, нежели Элис, притягивает к себе и крепко стискивает.       Вдобавок ко всему, женщина вручает ему совершенно монструозных размеров корзину, полную сладостей, и Саймон держит подарок с каким-то сомневающимся выражением лица: видимо, готовится к тому, что этой штуке не суждено пройти таможню.       — Спасибо, — всё равно благодарит он. — За всё.       — Ох, ну что ты, не говори глупостей! Мы всегда будем рады твоему возвращению, милый. Бог свидетель, Джонни будет счастлив видеть тебя снова.       Нет смысла об этом говорить: всем и так прекрасно известно, что у Саймона ещё нескоро появится время на отдых. Может быть, и никогда вовсе… Нет, думать в эту сторону не стоит; слишком оно болезненно.       Остальные члены семьи уже попрощались вчера вечером, так что теперь в машине остаются только Джек, Джонни и Саймон, возвращаясь по тому же маршруту, что и две недели назад.       Неудивительно, что большую часть поездки в машине царит неловкое молчание. Па даже не указывает на свои излюбленные места, пострадавшие от наводнения; Джонни всю дорогу не перестаёт трясти ногой.       Когда они прибывают на место, реальность обрушивается на Джона в полную силу.       Он чувствует, как напрягается его лицо, как закипающая внутри печаль того и гляди выплеснется наружу, но ему удается усмирить её достаточно, чтобы не разрыдаться на весь аэропорт.       Джек, благослови господи этого смышлёного ублюдка, прощается коротко и сердечно, после чего делает вид, что его интересуют какие-то рекламные листовки у входа, оставляя Джонни в одиночку дожидаться, пока Саймон сдаёт свои сумки в багаж — мамина корзина переходит в руки любезного сотрудника за стойкой регистрации, пока часть лакомств, что покомпактнее, кое-как распихивается по Саймоновым карманам.       И вот они остаются вдвоём, стоят у рамы предполётного досмотра.       Джонни чуть запинается о костыли и подходит ближе; глаза у него уже на мокром месте.       — Эй, — бормочет Саймон, проводя большим пальцем по чужому рукаву.       Нижняя губа Джонни дрожит. Он хмуро пялится в пол, не доверяя своему голосу — он не может говорить прямо сейчас.       Но Саймон поворачивается и обхватывает Джонни за плечи, разом отгораживая его от отца и всего аэропорта.       — Я знаю, — тихо произносит он, массируя основание его шеи.       Какое-то время они стоят так, пока мимо проходят люди, тикают часы, истекают сроки.       — В жопу это всё, — умудряется выдавить Джонни, давясь слезами, которые он отказывается проливать.       Господи... Как же адски больно…       — С тобой всё будет хорошо, Джонни, — говорит Саймон и, словно в подтверждение своих слов, крепче обхватывает его затылок, легонько щекоча стриженные волосы.       Горло Джонни продолжает сжиматься, эмоции готовы вырваться наружу, но Джонни не будет плакать здесь. Не будет — даже когда Саймон шепчет:       — Ты не обязан меня ждать.       Боже...       Джонни не уверен, как ему удаётся кивнуть в ответ на это, настолько тяжёлой ощущается голова. Когда он всё-таки начинает говорить, голос звучит как максимально жалкий хрип:       — Я буду скучать по тебе, Саймон.       Тот медлит: выдыхает, подаётся ближе, чтобы завершить объятие, и, обхватив Джонни уже обеими руками, укладывает его голову себе на плечо.       Громкий голос из громкоговорителя назойливо напоминает о скором отправлении рейса. Джонни лишь глубже зарывается в куртку Саймона, оттягивая неизбежное.       — Эй, — звучит тихая просьба; Саймон чуть сжимает пальцы на его затылке, побуждая поднять голову.       Джонни не может пошевелиться.       — Эй. Посмотри на меня.       Он не хочет, он не будет...       — Джонни Лейт...       Твою мать... Он тихо всхлипывает, уткнувшись в чужую куртку, но наконец поднимает взгляд, потирая влажные веки.       — С тобой всё будет в порядке, — уверяет Саймон, удерживая его взгляд своими красивыми, глубокими карими глазами. — Мне нужно, чтобы ты был в порядке. Ради меня.       Каким-то образом ему удаётся кивнуть.       И пока его горло по-прежнему сдавливает от этих безымянных эмоций, от этих слов, которые ему хочется выкрикнуть, от признаний, которые сломают его — я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя... Джонни отступает первым.       — Ещё увидимся, Саймон, — говорит он. Даже если этого и не случится.       И вот...       Пора идти.       На этот раз нет ни прощальных подарков, ни жетонов, замаскированных под благословение, ни обещаний.       Джонни просто смотрит, как Саймон удаляется, как проходит через контроль безопасности, оглядываясь назад через плечо, чтобы убедиться, что он всё ещё стоит там.       Он ждёт, пока не становится ясно, что Саймону действительно пора уходить, — раздаётся очередное напоминание из громкоговорителя, и очередь выстраивается за ним по пятам.       Ровно в тот момент, когда Саймон уже собирается нырнуть в дверной проём, ведущий на посадку, Джонни кричит ему вслед:       — Задай им жару, капитан!       И это стоит того, чтобы увидеть тень улыбки на скрытом маской лице.       Но в следующую секунду он просто...       Исчезает.                            Джонни не знает, как долго продолжает стоять там. Словно существует хоть малейшая вероятность того, что мужчина ринется обратно. Чтобы поцеловать напоследок, чтобы как следует попрощаться. Чтобы обнять его ещё хоть на минуту, задержав самолёт, как это делают во всех фильмах.       Но он не возвращается.       В конце концов приходит Джек, кивает в сторону выхода и, мягко придерживая сына за руку, ведёт его обратно к машине.       Едут они в привычном молчании. Джон наблюдает за проносящимися мимо унылыми серыми пейзажами. Глаза по-прежнему кажутся напряжёнными до невозможности.       Почему всё вечно должно ощущаться как «до» и «после»? Почему это «после» вечно ощущается таким чертовски пустым? Джонни готов поклясться, что мир нарочно окрасился в монохром.       Первым молчание нарушает его отец. И когда он это делает, Джонни чувствует, как что-то внутри него разбивается вдребезги.       Потому что па лишь постукивает по рулю в своей привычной манере, искоса поглядывая на него. И говорит — вот так просто:       — Этот парень любит тебя, Джонни.       Это сказано с самой чистой и наивной честностью Джека МакТавиша, искреннего и доброго малого, проницательного до чёртиков.       Сердце Джонни едва не останавливается от простоты этих слов — он поджимает колени к груди и молча сидит, как потерянный, ошарашенный ребёнок.       Ох...       Остаток пути они больше не произносят ни слова.       Но когда они возвращаются домой, Джон позволяет отцу помочь ему с костылями: оба медлят, так и стоя на холоде, и какое-то невысказанное чувство побуждает старика кратко притянуть сына к своей груди в знак поддержки.       Голос Джонни срывается, когда он наконец заговаривает и дёргано кивает в сторону сарая:       — Он... он так на нём и не прокатился.       И Джонни не знает, почему именно это становится последней каплей — но именно это и происходит.       Потому что в следующую секунду он разом не выдерживает: слёзы катятся по его лицу при мысли о том старом ржавом байке, запертом в сарае, к которому больше никогда не прикоснутся.       — О-он не успел на нём прокатиться.       Теперь его трясёт — ноги подкашиваются, и Джонни тяжело оседает на крыльцо сгорбленной кучей, а отец опускается рядом с ним на корточки, успокаивая, как может.       Он не удивлён, когда к ним выходит его мать, как не удивлён и её реакции.       Не теряя ни секунды, женщина сгребает сына в объятья, прижимает Джонни к своему мягкому шерстяному свитеру и нежно гладит по голове.       — Ш-ш-ш, родной. Всё будет хорошо.       — Прости, — он плачет, яростно вздрагивая на её крошечном плече. — Прости, мам.       Прости за то, что я такой ебанутый, не говорит он, но слова всё равно стучат в голове набатом. Прости, что заставляю вас переживать, за все мои выходки, за то, что очнулся в той больнице и хотел, чтобы вас не было. Прости, что до сих пор хочу, чтобы вас не было, чтобы меня не было.       Прости, что я люблю его.       — Прости, мам, — хрипит он навзрыд, позволяя всему этому обрушиться на него.       — Ш-ш-ш. Даже не смей.       Теперь становится ясно, насколько он, блядь, безнадёжен, насколько очевидным он всегда был. Потому что мама продолжает гладить Джонни по трясущейся голове, вселяя в него уверенность, на которую сам он — в глубине души — даже боялся надеяться.       — Ох, мой Джонни... Ты никогда не был скрытным, детка… — Элейн прижимает сына к себе, целует его тёмные волосы, в точности как у неё самой, пытаясь унять беспокойство в глубине голубых глаз. — Просто жаль, что он англичанин…       Это заставляет его засмеяться — поистине удивительное достижение — вперемешку с судорожными всхлипами в вязаный рукав маминого свитера.       — Прости, — повторяет он единственное, что может сейчас выдать.       — Не нужно извиняться, мой ягнёночек. Никогда не извиняйся. — Она укладывает его голову себе на колени. Холод ступенек остужает их обоих, но Джонни позволяет маминым нежным словам осесть в его голове, успокаивая, как колыбельная. — Мы любим тебя, милый. Что бы ни случилось.       Его отец тоже по-прежнему здесь, бдит рядом, раскрыв зонтик и укрывая их от ледяного дождя.       И Джонни не уверен, что когда-либо задумывался о том, как же ему повезло.       Он счастливчик, если вы из тех, кто верит в подобное.       Потому что его родители сидят с ним на крыльце ещё очень, очень долго; помогают ему подняться на ноги, когда он приходит в себя, набирают ванну, готовят его любимую еду, и он...       Он так сильно их любит.       Любит иначе — не так, как тень, за которой вечно гонится, — но от этого не менее реально, не менее искренне.       И хотя это так невыносимо больно — они были рядом с ним и раньше. Они были рядом всё это время.       Саймон был прав — эти люди позаботятся о нём.       Так что, бог свидетель…       Возможно, Джонни просто позволит им это.