all that's said in the low light

      Январь пролетает подобно отголоску зимней бури: холодный, суровый, практически без потепления.                            Февраль в целом проходит так же.                            Не сказать, чтобы в жизни Джонни за это время ничего не происходит, но он перестаёт думать о событиях в подобном ключе — что-то вроде работы над собой. Проще сделать и забыть, чем застрять где-то посередине, полагает он.       Вещи меняются, как им и положено.       На третьей неделе января его освобождают от физиотерапии: его походку признают достаточно ровной, чтобы, наконец, заменить костыли тростью, и Шелли с Диланом в голос твердят, как гордятся им, и как далеко он продвинулся.       Не имея больше реальной причины видеться с тренерами, Джонни думает, что, возможно, будет скучать по их компании. Но ему следовало бы понять, что отношения не всегда должны заканчиваться в одночасье — Шелли настаивает на том, что не против видеться в спортзале по выходным, а Дилан даёт ему свой личный номер на случай, если Джону захочется поболтать.       Пару раз они даже встречаются в баре. Это здорово. Стимулирует выбираться из дома время от времени. Даёт возможность пообщаться с реальными людьми.       С помощью своей матери Джонни также связывается с онлайн-психотерапевтом. Не то чтобы он горит желанием делиться своими самыми глубоко запрятанными и сокровенными секретами посредством интернета, но с этой женщиной довольно легко общаться. Приятная дама средних лет по имени Нелли, живёт в Эдинбурге, специализируется на консультировании бывших военных.       У неё есть рыжий кот по кличке Пеппер, который периодически появляется в кадре во время их сеансов. Именно в такие моменты Джонни чувствует, что терапия может сработать: каждый раз, когда этот гадёныш норовит мазнуть лапой по экрану, он с удивлением чувствует на лице улыбку.       На самом деле всё не так плохо, как он ожидал.       В основном они говорят о его психическом состоянии, о перепадах настроения, о кошмарах, которые по-прежнему норовят просочиться из недр психики на поверхность; о том, как справляться с болевыми ощущениями, с пустотой, которую он испытывает из-за столь ранней потери карьеры. Обычные незатейливые «как дела».       Но Нелли помогает ему — этим своим деликатным, терапевтическим, пошаговым методом: Джонни старается не чувствовать себя виноватым в том дерьме, с которым столкнулся, хоть это по-прежнему тяжело.       Одна из её любимых фраз:       «Ни в чём из этого нет твоей вины, Джон».       И хотя понять смысл этих слов достаточно легко, Джонни не может в полной мере применить их к себе.       Ему выписывают новые лекарства, которые он регулярно принимает. Он рассказывает о некоторых своих прошлых травмах, об ужасах, которые ему довелось видеть — насколько возможно это донести при помощи английского языка. Позволяет Нелли объяснить ему, как бороться со всем негативом, что он носит в себе, и делает вид, что верит ей, когда она говорит о том, что Джон уже добился такого замечательного прогресса.       Маленькие шажки, полагает он, лучше, чем хромые и увечные.       Они придумывают несколько способов борьбы с его кошмарами: так называемая образно-репетиционная терапия, в рамках которой Джонни воспроизводит свои худшие из снов, а Нелли побуждает его «переписать концовку», что приводит к всё более и более забавным, на грани с абсурдом, финалам. Так что теперь, когда он думает о падении с двенадцатиметровой высоты, внизу его всегда ждёт батут, на котором он сможет продемонстрировать свои гимнастические навыки. Кто бы мог подумать.       А в реальной жизни это тоже работает? — спрашивает он себя, — Вся эта история с переписыванием концовки?       Пожалуй, вряд ли.       Нелли любит заканчивать каждую их сессию напоминанием: записать список тем, о которых он думал на протяжении недели; вещи, которые он хотел бы в себе улучшить; вещи, которые его беспокоят, триггерят и тому подобное. И за последние несколько сеансов ему удаётся поднять несколько неплохих тем, сбросить часть груза с души.       Правда, пока что ему так и не удалось затронуть тему Саймона.       Потому что Джонни не верит, что у кота Пеппера хватит его кошачьих способностей к утешению двуногих, чтобы помочь ему пройти через конкретно это минное поле.       Не хотелось бы вносить такое чудесное имя в свой список триггеров...                            Отношения с Саймоном стали... в чём-то похожи на общение с иностранным другом по переписке из страны, которой в действительности не существует.       Время от времени они обмениваются сообщениями. Их привычный трёп ни о чём.       Иногда — лёгкими и ненапряжными; например, как:              Соуп: только что попробовал сделать лазанью в первый раз 0/10 😝       Гоуст: Настолько плохо?       Соуп: я бы послал тебе фотку, но, боюсь, за такое меня могут занести в какой-нибудь список для слежки…       Гоуст: Мысленно с тобой.              Или тот раз, когда Саймон сам прислал ему собственноручно сделанный снимок, что само по себе редкость невиданная: в кадре были всего лишь три тубы — фиолетовая, зелёная и жёлтая — с надписью «Млеко» и изображением ну очень знакомой коровы. К снимку полагалась уморительная в своей экспрессивности подпись:              Гоуст: У них есть ещё вкусы.       Гоуст: !!!              Джонни тогда лежал на кровати и улыбался как совершенно счастливый идиот, едва не суча ногами от восторга, пока строчил в ответ:              Соуп: полееегче, здоровяк       Соуп: кста, мог бы придумать этим штукам парочку творческих применений       Соуп: 😏😏😏              На что Саймон так же быстро ответил:              Гоуст: Что ж, жаль, что их уже нет.       Соуп: чёртов сахарный маньяк       Гоуст: Тот, который карамельный, мог бы стать моей погибелью.       Соуп: будем надеяться, что их нельзя купить оптом…              Но если оглядываться назад, отчего-то именно эти сообщения в итоге ощущаются хуже, чем те, что звучат как:              Соуп: ты как там?       Гоуст: Занят.       Соуп: понял              Или:              Гоуст: Отключаюсь на пару дней.       Соуп: ок       Соуп: удачи       Гоуст: Не жди.              Или даже:              Соуп: найдётся время созвониться позже, элти?       Гоуст: Вряд ли.       Гоуст: И я больше не лейтенант.       Соуп: верно       Соуп: поздравляю!       Гоуст: Спасибо.       Соуп: дай знать, когда освободишься, Кэп       Гоуст: Конечно.              Тот звонок так и не состоялся.       Но несмотря ни на что, даже это — не так плохо, как те сообщения, которые Джонни не отправляет. Те, которые звучат как:              я так скучаю по тебе прямо сейчас, что не могу даже, блядь, дышать       мне нужно услышать твой голос. просто поговори со мной. пожалуйста, просто, блядь, позвони мне       я не могу так. я думал, что смогу, но я не могу. ты мне нужен, Саймон. мне так пиздецки тебя не хватает. я не могу без тебя              Именно с ними Джонни борется с каким-то безумным, маниакальным отчаянием — словно он стоит на краю небоскрёба с пальцем на кнопке «Отправить», прежде чем он вновь убеждает себя этого не делать и стирает каждое слово, букву за буквой, наблюдая, как его признания поглощаются его трусостью.       Ни в чём из этого нет твоей вины, Джон, напоминает он себе, но слова эти всё больше и больше становятся похожими на пустую отговорку.       В конце месяца Саймон сообщает ему, что его снова на несколько дней отправляют на задание: тайная операция, всё строго засекречено, никакой конкретики.       Просто очередное:              Гоуст: Отключаюсь. ПВВ четверг.       Соуп: ок       Соуп: дай знать, когда вернёшься              И Джонни делает вид, словно не замирает в ожидании на все те семьдесят шесть часов, которые требуются его собеседнику, чтобы прислать ответ на его сообщение.       Сигнал мобильника оповещает о лаконичном послании:              Гоуст: Задание выполнено.              Этого достаточно, чтобы он всю ночь пролежал без сна, гугля симптомы сердечного приступа, потому что он практически уверен, что именно это и испытывал на протяжении последних трёх суток.       Утром он понимает, что сам так и не ответил.       И на следующей терапевтической сессии он говорит Нелли, что с кошмарами стало лучше. Ведь если не спать, они не смогут и сниться. Приятно знать.                            Как ни странно, больше, чем терапия, помогает писательский клуб Элис.       После праздников ей каким-то образом удалось собрать небольшую группку заинтересованных, организовав для них по средам встречи в общественном центре.       И Джонни искренне не знает, чего ожидать от кучки энтузиастов численностью в плюс-минус шесть человек, включая его самого, но, по правде говоря, для него это становится самым ярким событием недели.       Из числа неохотно идущих навстречу горожан им удалось откопать, мягко выражаясь, тех ещё персонажей. В их числе миссис Харрисон, мать пятерых детей, чьи драматические, шекспировского толка сценарии часто выливаются в театральные представления и бурные овации. Они многое узнают об испытаниях и злоключениях Горацио Нельсона от Дэна, большого фаната истории, который работает в городской библиотеке и пишет на эту тему целый том, который, судя по всему, должен войти в историю. Иногда после уроков к ним заглядывает местная девушка по имени Мейзи, чтобы, заикаясь, прочесть какую-нибудь поистине ангстовую прозу, и Джонни искренне восхищается её смелостью делиться вслух своими творениями, — они больше напоминают хреново замаскированный фанфикшн, — но задел у неё неплох.       Ещё одним неожиданным участником оказывается Джереми МакГоуэн, снискавший славу благодаря своему распевающему рождественские гимны псу. Впрочем, Джонни не уверен, что разочаровывается, когда узнаёт, что в коротких рассказах этого человека вообще редко фигурируют собаки, а речь по большей части ведётся о сокрушительных последствиях развода. Ауч.       Кто действительно вызывает у него редкий проблеск интереса, так это Элис: одним из первых произведений, которыми она делится, оказывается милая сказка о щенке и кролике, которые ищут потерянное сокровище.       — Ох, сама не знаю, откуда оно взялось, у меня нет таких хороших идей, как у вас всех, — застенчиво признаётся она в тот день. Хотя сам Джонни находит её историю совершенно очаровательной в своём благодушии.       — Давай, Эл, ты обязана написать нам продолжение, — подзадоривает он её после прочтения. — Думаю, из этого может получиться целая детская книжка.       На что женщина заливается яростным румянцем — и краснеет пуще прежнего, когда Джереми хвалит её креативность, после чего задаёт ей порядка пятнадцати разных вопросов о собаке из её истории, тем самым доказывая, что его страсть к псам по-прежнему актуальна.       Что же до самого Джонни, то первые несколько встреч он держится особняком, пока, наконец, не набирается храбрости поделиться некоторыми заметками из своей новой записной книжки. В основном это мелкие, но любопытные зарисовки, основанные на его собственном опыте службы. Участники клуба вдоволь смеются над инцидентом с неким курсантом — имя которого, естественно, останется неназванным, — которому однажды пришла в голову потрясающая идея попытаться перепрыгнуть через все имевшиеся в казарме койки (которых было тридцать шесть), и который закончил в итоге тем, что вмазался лицом в пол, потому что кому-то из его товарищей внезапно приспичило вздремнуть.       Это не требует от Джона какой-то мучительной откровенности, как он того ожидал, хоть у него и уходит уйма времени на то, чтобы объяснять военный жаргон кучке отважных гражданских, попутно немного сглаживая градус жестокости.       Но ему нравится. Элис — тоже.       Они оба давно нуждались в чём-то подобном — эти двое затворников, коими они и являются, — даже несмотря на собственную неготовность признавать, насколько сильно оно порой цепляет то самое личное и болезненное, спрятанное глубоко внутри.       После того как Джонни рассказывает короткую историю о том, как всё тот же безымянный солдат пересобрал в Урзыкстане КП, и как тому пришлось перезаряжать железного ублюдка на протяжении каждого из ста пятидесяти одиночных выстрелов, заработав себе тем самым чёртовы медали, он был вынужден выйти на улицу под предлогом перекура — просто потому, что руки у него никак не переставали трястись.       Если бы он до сих пор не ощущал ту отдачу во всём своём теле, можно было бы с лёгкостью представить, что эти руки принадлежат кому-то другому — тому самому вымышленному персонажу, от чьего лица Джон и писал свои истории.       Несмотря на зимний мороз, Элис приходит постоять с ним на улице, протягивая вязаный шарф, когда становится очевидным, что ему понадобится больше одной сигареты, чтобы унять дрожь в пальцах.       И когда он находит женщину на том же месте, две встречи спустя, после того, как ей пришлось прерваться на середине своего рассказа о новых приключениях собаки и кролика, ввязавшихся в очередную шалость, — женщина лишь тихо извинилась и вышла из комнаты, — Джонни даже не нужно спрашивать.       Он просто стоит рядом с ней, предлагая своё пальто, когда замечает, что она дрожит, и сигарету, от которой она отказывается, пока женщина молча всхлипывает.       — Тревор всегда хотел завести домашнего питомца, — признаётся она позже, когда остальные уже расходятся, и остаются только они вдвоём, слоняющиеся возле центра, как пара разношёрстных хулиганов: Джонни со своим куревом, Элис с парой варежек, которые она вяжет прямо на ходу. — Единственная проблема была в том, что бедняжка страдал аллергией. Так что вместо этого я купила ему этих двух плюшевых зверьков...       Ей не нужно больше ничего говорить. Джонни всё понятно.       Они понимают друг друга. И, пожалуй, именно поэтому писательский клуб нужен ему больше, чем терапия, думается ему.       Потому что, когда Элис спрашивает: «Как твой мальчик?», он может быть с ней честен.       — Кажется, он отдалился от меня. Наверное, чтобы держаться подальше от всего этого. Не слишком отвлекаться, ну, знаешь? — Он делает паузу, затягиваясь сигаретой и обдумывая сказанное. «Он не мой мальчик» так и вертится на кончике языка.       Элис лишь одаривает его своей полной печали улыбкой.       — Но с ним всё в порядке. Всё ещё держится.       Ещё одна долгая затяжка никотином, ещё один ряд пряжи, вплетённый в цепочку.       Ни в чём из этого нет твоей вины…       — А что насчёт тебя, красотка? — поддразнивает он, отвлекая внимание от себя. — Позволишь Джереми как-нибудь пригласить тебя на ужин?       — Ах, не понимаю, о чём ты, дорогуша.       Он ухмыляется сквозь дым.       — Видел, как он на тебя смотрит, миссис Ка. К тому же, поговаривают, он свободен.       Элис протестующе шлёпает его по руке вязальным крючком.       — Как там было… «Развод — как сыр, что сгнил до дыр, и плесени в нём столько, что не обойти», — цитирует он одну из печально известных скверных метафор этого человека. — Считай, вот вам и тема для начала чудесной беседы.       — Ой, оставь его в покое, он хороший человек.       — Да понятное дело, — язвит Джонни, по-прежнему ухмыляясь. — Может, всё-таки позволишь ему угостить тебя напитком, а?       — Не глупи, Джон. — Она качает головой, заливаясь румянцем.       — Если повезет, он даже может уломать пса исполнить тебе серенаду и всё такое.       — Ах, ты...       Какое-то время они ещё задерживаются на холоде, по крайней мере, пока Элис не заканчивает одну из варежек.                            Элис передаёт привет. мы оба скучаем по тебе       не обломалось бы и тебе сказать мне то же самое, не так ли? чёртов тупой мудила       кажется, я наконец-то понял, почему все писатели вечно в депрессии                            Соуп: как дела?       Гоуст: Всё ещё занят.       Соуп: логично       Соуп: не забываешь пить воду?       Гоуст: Я не могу сейчас говорить, Джонни.       Соуп: ок                            Одна из маленьких радостей Джонни заключается в том, что он практически каждый день видится с Джесси.       Рут стала брать больше смен на новой работе, а значит, не может забирать девчушку после школы, поэтому Джонни видит в этом возможность вмешаться и приступить к выполнению долга крёстного.       Большую часть дней он забирает её на машине, и они немного катаются по городу. Если погода хорошая (то есть не град, не снег, не слякоть и далее по списку), иногда они доезжают до пруда.       Джесси любит находить камни неправильной формы и смотреть, насколько далеко ей удастся их забросить, оценивая успешность броска по громкости плюха.       После очередного похолодания половину пруда затягивает льдом, поэтому в следующий раз, когда они прогуливаются вдоль берега, Джонни решает пробить в обледенелой корке дырки своей тростью, а племянница подстрекает его написать их имена — этакий невинный вандализм. Если у горожан возникнут претензии, им придётся иметь дело с «Джесс и Соупом».       — Ты гораздо веселее, чем Алан, — уверенно сообщает ему малышка, и Джонни воспринимает это как высочайшую похвалу, хоть конкуренция не такая уж и бешеная.       Честно говоря, он удивлён, что его сестра и этот придурок до сих пор вместе.       В последнее время Рут нечасто заглядывает к ним в гости, чему Джонни втайне рад, ведь это означает возможность провести больше времени с крестницей.       В те дни, когда Джесси особенно хорошо справляется с учёбой, Джонни ведёт её за мороженым — что, как выясняется, случается довольно часто.       — Итак, что мы будем пробовать сегодня? — К этому моменту нескладный юнец, работающий за прилавком местного кафе, уже достаточно хорошо знаком с ними обоими и позволяет Джесси воспользоваться свободным стулом, чтобы та могла как следует рассмотреть весь ассортимент. Вероятно, он просто рад такому количеству клиентов в зимние месяцы, если уж совсем честно.       — Голубое! — Девочка с энтузиазмом тычет пальцем в витрину и едва не валится с табурета от резкого движения, но Джонни придерживает её, напоминая: «Что мы говорим, курёныш?», на что та отвечает радостным протяжным: — Пожа-а-алуйста!       Иногда он убеждает себя угоститься мороженым за компанию. То есть почти каждый раз.       — Дядя Соуп, это нечестно, у тебя три вкуса, а у меня один! —заявляет Джесси, похоже, чересчур расстроенная этим фактом.       Но Джонни лишь откусывает от своего неаполитанского рожка, сообщая в ответ:       — Ага, малая, это потому что я знаю, как обмануть систему.       Бедная девочка выглядит совершенно ошарашенной подобной концепцией, пока они берут свои лакомства и возвращаются домой.                            ел сегодня твоё любимое мороженое       ты любишь есть каждый вкус по отдельности или все вместе?       что я несу, наверняка ты просто сжираешь всё целиком за один огромный укус…                            Верная данному Саймону обещанию присматривать за ним, Элис иногда заглядывает к ним в гости. Их импровизированные уроки кулинарии дают обоим повод смеяться чаще — учитывая, что результаты стряпни порой оказываются до нелепого сомнительными.       — Боже мой, Джон, не понимаю, как ты умудрился сжечь спагетти... — замечает Элис с изрядной долей недоумения в голосе.       Джонни в замешательстве пожимает плечами, не оставляя попыток соскрести с обуглившейся сковороды лапшу, которая теперь больше похожа на солому, сам теряясь в догадках.       — Ага, ты бы видела, какое блюдо он тут пытался приготовить нам на днях, — вклинивается его матушка и качает головой, наблюдая, как сын несёт сковородку к раковине, намереваясь отмыть. — Джеки, наверное, до сих пор дожёвывает ту свиную отбивную.       Потому что, разумеется, его отец оказался единственным смельчаком, кто рискнул попробовать хоть кусочек...        — Не, он старается, и это главное, — уверяет Мидж, ещё одна участница этого странного представления, в котором Джонни невольно оказался главной звездой. Ему бы билеты начать продавать.       — Он даже не знал, что с лука надо снимать кожуру… — бормочет себе под нос Элейн.       — Божечки, дитя, тебе повезло, что ты хорошенький.       — Большую часть взрослой жизни я питался едой из пластиковых пакетов, — оправдывается Джонни, не в силах сдержать недовольную мину. — Дайте мне поблажку, лады?       Три женщины продолжают ненавязчиво критиковать его, делясь своими проверенными временем советами, пока сам Джонни борется с явной угрозой своему достоинству. От которого, впрочем, не так уж много и осталось, если честно.       — Если не хочешь всю жизнь готовить себе сам, красавчик, то есть у меня племянник, работает шеф-поваром в Перте, — поддразнивает Мидж, подмигивая. — Делает отменные сосиски с пюре.       Если это намёк, Джонни стоило бы восхититься её дерзостью.       Честно говоря, он всё ещё не привык ко всей этой штуке с... открытым признанием своих сексуальных предпочтений, но теперь уже ничего не поделаешь.       После того как он совершил своего рода каминг-аут, и большая часть его семьи узнала, что ему нравится трахаться с мужиками, у Джонни едва ли была возможность установить какие-то личные границы. И, как ни странно, он предпочитает оставить всё так, как есть.       Хотя иногда он и задумывается, стоит ли как-то отметить это событие: проколоть ухо, например, или обновить гардероб, набив его одеждой исключительно в сеточку, — типа, сделать это официальным заявлением или что-то в этом роде. Впрочем, несмотря на всю поддержку, которую до сего момента оказывали его родные, это было бы перебором, думается Джонни…       У мамы, естественно, возникают свои вопросы, большинство из которых парируются смущёнными протестами и многочисленными увиливаниями от ответов.       Но когда его спрашивают о Саймоне, он отвечает прямо и начистоту: нет, он не мой парень. Да, у меня к нему сильные чувства. Честно, понятия не имею, когда снова его увижу. И на том закрывает тему.       Все надежды на то, что мать уймётся со своими назойливыми приставаниями на фоне его изменившихся предпочтений, быстро улетучились.       — Да, Джонни, — выдаёт Элейн с самодовольным энтузиазмом. — По-моему, Дункан — настоящий лакомый кусочек. У него каре-зелёные глаза и всё такое.       Нацепите этому типу на голову бант и назовите Салли — и это мог бы быть один в один тот же разговор, что был у них пару месяцев назад…       Стоило предвидеть, что даже попытка прикрыться гомосексуальностью не станет достаточной причиной, чтобы чёртова старая перечница, наконец, оставила свои попытки сватовства.       Джонни преувеличенно тяжело вздыхает и уж было собирается отбить ладонью по лбу, но та измазана подгоревшим соусом для пасты. Поэтому он просто закатывает глаза:       — Уверен, так и есть.       Элис — единственная, кто, похоже, понимает его бедственное положение, будучи более осведомлённой о его чувствах к определённому человеку и их не-отношениях. Но всё, что она может предложить, — это одна из её фирменных печальных улыбок.       Саймон сказал, что он не обязан его ждать. И Джонни снова и снова мусолил в голове эту фразу, словно пережаренную свиную отбивную, но всё ещё не хочет осознавать её последствия.       Должен ли он двигаться дальше? Должен ли он навсегда остаться холостяком? Должен ли он знать, как, блядь, называть этого человека: своим не-бывшим, своим не-любовником, смыслом своей ебучей жизни?       Отчего-то мысли всегда возвращаются к «мальчику Джона».       Такой простой эпитет для такого непостижимого человека...       — Могу дать тебе его номер, если хочешь, — говорит Мидж, и Джонни приходится быстро взять себя в руки, пока никто не заметил — вынырнуть из этой опасной ментальной воронки, в которую едва не угодил. Не стоит заставлять маму беспокоиться о его психическом состоянии больше, чем она уже беспокоилась.       Он фыркает, притворяясь, будто собирается отшлёпать её кухонным полотенцем.       — Не, думаю, твой племянник заслуживает вариант получше, чем какого-то унылого калеку.       — Джон Лейт МакТавиш! — укоризненно одёргивает его Элейн, никогда не позволяющая ему говорить гадости о своём сыне, о чём он благополучно и забыл.       Джонни лишь отмахивается от маминой защиты в свой адрес, равно как и от бесконечных посягательств на его личную жизнь. Впрочем, он не может её винить; на дворе февраль, и вездесущие украшения в виде сердечек насильно вдалбливают мысли о романтике всем желающим и нежелающим в головы.       Сам Джон не особо заморачивался по этому поводу. Но есть что-то особенно жалкое в том, чтобы сидеть одному в своей спальне в День святого Валентина, отговаривая себя от дрочки и очередного неотправленного сообщения.              часто думаю о тебе       хотел бы я выкинуть нахер тебя из головы       хотел бы я, чтобы это не было так, сука, больно              Он вспоминает схожие нотки подавленного мужицкого ангста из крайнего отрывка фанфикшн-новеллы юной Мейзи: та же неопределённость в отношениях из разряда «выгорит–не выгорит», вынуждающая Джонни ждать неделю за неделей, чтобы узнать, смогут ли два этих педика наконец взять свои жопы в руки и хотя бы потереться друг о друга через сраную одежду; пока всё в лучшем случае очень PG-13.       И, чёрт возьми — должно быть, он сходит с ума, но все те метафоры Джереми о разводе и плесневелом сыре начинают обретать смысл. Либо же он просто завязал с молочкой после той попытки приготовить сконы с чеддером, окончившейся полным фиаско.       Так или иначе, всё это лишь привычный ход вещей...                            Когда у них с Саймоном наконец появляется возможность созвониться, Джонни уже и не знает, чего вообще ждал от этого разговора.       — Как идут дела?       — Ну... занят.       — Ага, ты говорил.       — Да.       — Хм.       Стоит ли разрывать это мучительное молчание только ради нескольких секунд его голоса?       Джонни лежит, растянувшись на своей постели, теребит шнурок толстовки, массирует больное колено и чувствует себя совершенно растерянным.       — Новенький как, справляется?       — Да, с ним порядок.       — Закончил его надрючивать? — Он вовсе не хотел ссылаться на тот отвратительный комментарий, который выдал в хижине, но всё равно морщится.       Саймон на формулировку едва ли реагирует.       — Устроил ему пару прогонов. Не помешало бы поработать с меткостью, но он быстрый.       — Это неплохо.       — Ага.       Господи... почему…       Почему, почему, почему он не может выдать ни одной ебучей фразы, хотя мучил себя этим неделями?       Лучшее, что он может придумать, это:       — Что на тебе надето?       Это могло бы быть забавно, если б не звучавший так напряжённо долгий вздох Саймона.       — Джонни...       — Просто интересуюсь, только и всего. — Ком, давящий на пищевод, говорит об обратном. Джонни сильнее кутается в толстовку. Ту самую, которую он одолжил Саймону для сна.       Всё ещё пахнет им.       — Мне... мне правда сейчас не до этого. — И под «этим» можно подразумевать их провальный телефонный разговор или просто... Джонни в целом.       Он сглатывает, борясь со спазмом в горле. Прикусывает губу, чтобы та перестала дрожать.       — Прости, я... я не хотел тебя отвлекать и всё такое.       — Не надо… Джонни, дело не в... — Пауза на другом конце провода длится достаточно долго, чтобы подчеркнуть отсутствие какого-либо реального решения. — Просто сейчас на меня слишком много всего навалилось.       — Не, я понимаю. — Он понимает, правда, и именно это делает всё только сложнее. — Быть капитаном не так уж весело, как казалось?       Мужчина сдержанно фыркает.       — Блядь, расскажи мне об этом.       — Не грузись, Саймон. Тебе не нужно беспокоиться обо мне.       — Но я...       Я беспокоюсь, Джонни, — вот что кроется в его следующем вздохе.       Всё нормально. Он понимает.       — Прости, — едва слышно бормочет Саймон. — Я… не очень в этом хорош.       — Я знаю, — говорит Джонни. И что он имеет в виду, так это: «Я знаю тебя».       Я знаю, как тяжело это для тебя, любовь моя, потому что мы несли в себе одно и то же горе, кровоточили одними и теми же красками, скрывались за одними и теми же масками, всё это время.       — Спорим, после всего этого больше проникаешься симпатией к Прайсу, а? — Он пытается перевести разговор на более лёгкую тему. — Вся эта нервотрёпка с тем, чтобы быть всеобщим боссом.       — Там столько бумажной работы, Джонни. Блядь, просто куча сраной бумажной работы.       Джонни позволяет себе короткий смешок, всё ещё чувствуя, как шнурки его толстовки затягиваются вокруг шеи.       — Зато у тебя есть шанс поработать над своим убогим почерком.       — У меня нормальный почерк.       — Ага, конечно. Ты вообще писал что-нибудь в своём новом журнале?       — Нет, не было времени.       — Да, у меня тоже. — Ложь, ложь, ложь. Джонни глубже зарывается под стёганое одеяло.       После очередной тягостной паузы Саймон делает жалкую попытку поддержать их не менее жалкую беседу.       — Как...твоя семья?       — У них всё нормально.       — Это хорошо.       — Ага.       — М-м-м.       Боже, блядь, правый…       — У Эгги скоро выступление, — добавляет Джон, пытаясь найти хоть что-то, о чём можно было бы поговорить, несмотря на лёгкое чувство удушья, которое он испытывает. — И у Джесси тоже всё в поряде. О, прикинь, у всех детей в её классе спросили, кем они хотят стать, когда вырастут, и угадай, что она ответила?       — Что?       — Полевым медиком, — отвечает он с сухим смешком. В груди отдаёт совершенно особой, острой болью.       Которая становится лишь сильнее от ответного посмеивания Саймона.       — Это вовсе не плохо.       — Ага, думаю, у неё бы отлично получилось.       — Нужно только заставить её перестать использовать скотч для всего на свете...       — Не знаю, Райли, в критический момент может и выручить, не так ли?       — Ох, чёрт, точно — та пуля, которую я словил в Бразилии.       — Пришлось латать тебя как сраную посылку, но, клянусь, это сработало.       — Тебе самому стоило попробовать в Лас-Альмасе.       — Был чутка занят, пытаясь не попасть под обстрел, помнишь?       — Славное было время.       Оно и впрямь таким было — особенно на фоне нынешнего абсолютно беспросветного дерьма, в которое они вляпались.       Но что ещё хуже, так это то, что всё это снова почти ощущается... лёгким, естественным. Этот их обмен репликами.       Тем больнее, когда вновь наступает гнетущее молчание, которое нечем заполнить.       Кого они обманывают...       — У моих предков тоже всё в порядке, — в конце концов говорит Джонни, возвращаясь к предыдущей теме. — Па собирается весной вытащить меня на поле для гольфа, говорит, хочет показать, как это делается. Вот смеху будет.       — Отставка в голову ударила, МакТавиш?       Джонни с трудом заставляет себя усмехнуться. Это больно.       — Похоже на то. Не успеешь оглянуться, а я уже начну гундеть на местную молодёжь и увлекусь Второй мировой.       — Есть хобби и похуже.       — Да, наверное.       — Тебе нужно чаще выходить в люди, — говорит Саймон прямо и чётко, как приказ.       — Господи, теперь ты звучишь как мама, — ворчит Джонни. — Эта дьявольская женщина всё пытается устроить мне свидание, если можешь в это поверить. Хочет, чтобы я был общительным.       — Тебе стоит.       Не прижимай Джонни телефон к уху, он, возможно, и смог бы сделать вид, что не слышал этого.       — Что?       — Тебе стоит выходить, — говорит Саймон пугающе нейтральным голосом. — Познакомиться с новыми людьми.       Почему, чёрт возьми, он говорит это?       Джонни клянётся, что перестал дышать, всё его тело словно парализовало.       — Я серьёзно, Джонни. — Саймон читает его молчание как открытую книгу. Как и всегда. — Я... я хочу, чтобы ты...       Блядь... не... ни слова больше...       — Я хочу, чтобы ты был счастлив.       Что, чёрт возьми, это должно, блядь, значить?       — Саймон, я...       — Просто... не нужно думать, что ты должен сдерживать себя из-за...       Из-за чего? Из-за меня? Из-за нас?       Господи, блядь, Иисусе… это худший разговор, который у них когда-либо был…       Саймон так и не заканчивает свою мысль, но это не важно. Он уже высказался.       Как Джонни находит в себе силы пробормотать: «Ок», — остаётся ёбаной загадкой.       — Слушай... Мне нужно идти, — сообщает Саймон, всё ещё без намёка в голосе на то, что происходящее сжигает его заживо. — У меня куча всякого дерьма, которое нужно просмотреть до завтра.       Джонни снова говорит: «Ок», — после чего добавляет очень наигранное:       — Передай бумажкам поцелуй от меня.       И едва дожидается короткого вздоха Саймона, прежде чем сбросить вызов.       Джонни лежит на кровати, совершенно потрясённый, смаргивая стремительно набегающие слезы, и натягивает капюшон по самый нос.       Если бы его пальцы по-прежнему могли двигаться, он, возможно, сейчас по новой бы выхватил свой мобильник, лихорадочно набирая сообщения и так же быстро их стирая.       Но вместо этого он просто зарывается под одеяло, съёживаясь в комок, что явно не пойдёт на пользу его спине, и он понимает.       Он понимает, как тяжело было Саймону говорить всё это; так же, как было бы самому Джонни, повернись он и скажи: «Эй, можешь пойти и трахнуть этого новенького сержанта, если хочешь, я не буду против. Меня это ни разу не уничтожит изнутри просто нахер всмятку. Развлекайтесь».       Вот только что он должен с этим делать?       Что он должен делать с «ты не обязан меня ждать»?       Когда он знает, что этот тупой ублюдок прямо сейчас пялится в белый экран своего телефона точно так же, как и Джонни, скрючив все свои шесть футов и четыре дюйма роста на офисном диване, с пустым взглядом.       Джонни видит, что Саймон всё ещё в сети, — маленькая метка в верхней части их чата.       Хуже того, он видит, как эти три точки появляются и исчезают...              Гоуст: …              Как отдельные пулевые отверстия. Бах, бах, бах...              Гоуст: …              Точки прерывисто скачут, пока Джонни убивает свои жалкие чувства, мысленно вынося их на задний двор с ножом, без свидетелей.              неужели ты не понимаешь, тупой ты чёртов придурок? Это ты. Это всегда был только ты              В конце концов, бросив взгляд на часы, показывающие пять минут третьего ночи, он отправляет лишь простое:              Соуп: отдохни, Саймон              И на том и заканчивают.                            — Это не твоя вина, Джон, — говорит ему Нелли, когда он наконец признаётся ей в собственной убеждённости, что навсегда останется одиноким. — Ни в чём из этого нет твоей вины.       Он слушает её оправдания, её рекомендации, её заверения, вяло кивая головой.       А наутро позволяет своим сёстрам помочь ему зарегистрироваться в приложении для знакомств.       Проходит всё примерно так, как он и ожидал.       — Агх, не улыбайся так, Джонни, выглядишь как сраный серийный убийца.       — Рут! — одёргивает её Кэролайн, но, прищурившись на экран телефона, бормочет: — Ага, может, дело в освещении. Надо попробовать вон там.       Сёстры толкают его и тащат за собой, и Джонни громко фыркает, отказываясь идти на поводу у их всё более раздражающих пожеланий.       — Поменьше зубов.       — Просто вообще не улыбайся.       — Да, так ты будешь более загадочным.       — Нет, забудь.       — Может, слегка повернуться вправо?       — Не, это его неудачная сторона, — настаивает Рут, указывая: — Смотри, у него там клёвый шрам на подбородке, парням это зайдёт.       — А, верно. — Каро тянет за его свитер, критически оглядывая. — Может, у тебя есть что-нибудь, ну, более обтягивающее?       — Не переборщи. Нельзя, чтобы он выглядел как кусок мяса, они даже не поймут, что он пассив.       — Рут!       — Что? Разве нет? — Джонни никак на это не реагирует, мысленно отключившись от происходящего ещё минут пятнадцать назад. — Проблема не в рубашке. У него такие короткие волосы, что он выглядит слишком по-мужлански...       — Господи, Рут! Но если серьёзно... А мы пробовали делать пробор?       Кое-как им удаётся сделать приемлемый снимок. После чего остается только заполнить профиль, и обе девушки в очередной раз испытывают его воздержание от сестроубийства на прочность.       — Думаю, не стоит упоминать, что ты бывший военный. Большинство геев против этого, знаешь ли.       — М-м, про то, что ты живёшь с родителями, пожалуй, тоже не надо…       — Надо бы придумать тебе имя посексуальнее, а? Что-нибудь типа Вульфф, с двумя «ф».       — Блять, Ру, это идиотизм. Хотя Джон — как-то скучновато…       — Как насчет Зефира?       — Хочешь, чтобы его трахнули или в психушку отправили?       — Аксель?       — Это может сработать...       Происходящее кажется чуть более приемлемым, если представлять, что всё это происходит с кем-то другим. Очередным персонажем, которого Джонни создал, чтобы тот нёс за него Джоново бремя.       Так что теперь вместо Соупа, грустного, сопливого куска дерьма без карьеры, он может быть «Джон, 30 лет, ищу новые знакомства» и посмотреть, куда это его приведёт.       — О-о-о, он милашка, — замечает Кэролайн, заглядывая ему через плечо, пока он пролистывает других жалких ублюдков в приложении.       — Ты только на блондинов западаешь? — спрашивает Рут, зарабатывая в ответ очередной хмурый взгляд. — Что, это честный вопрос…       Нет, он не западает только на блондинов. Он вообще ни на кого не западает, считает Джонни, но, возможно, ему стоит сбавить планку.       — Чёрт, — с возросшим интересом замечает младшая из сестёр. — Некоторые из этих голубков очень даже ничего.       Кэролайн насмешливо хмыкает, бросая ехидное:       — Это что же, получается, ты наконец-то решила заменить свою неисправную модель?       — Не понимаю, о чём ты, — фыркает Рут, но в голосе её слышится нотка отречённости, когда она добавляет: — У нас с Аланом всё нормально…       Если бы Джонни не был так поглощён собственными переживаниями, то, возможно, и смог бы обратить внимание на выражение её лица.       Сейчас же он просто позволяет их сестринской заботе подбадривать его, выбирая потенциальных кандидатов для знакомства до тех пор, пока обе девушки не убеждаются, что это помогает.       И это неплохо — на какое-то время притвориться, словно это шаг в правильном направлении.       Нет причин тосковать по бледным ресницам и человеку, который явно сказал ему двигаться дальше...       Он удаляет приложение через три дня.                            если ты хочешь, чтобы я был счастлив, тогда, блядь,       сделай для этого что-нибудь                            Эта чума романтики, похоже, преследует Джонни повсюду, проникая даже в святая святых — их писательский клуб.       Теперь, вместо затянутых, депрессивных хохм о разводе, Джереми МакГоуэн решил попробовать себя в стихах, причём самого кринжового и очевидного сорта.       Джон готов поклясться, что этот чудак декламировал весь свой слащавый сонет, не сводя глаз с Элис ни на секунду.       Поэтому Джонни подначивает свою подругу так же, как подначивало мужчину его же собственное семейство.       — Похоже, кто-то нашёл новую музу, — подшучивает он над Элис после собрания, но на этот раз та едва протестует, всё так же обильно краснея.       На самом деле Джонни застаёт её за разговором со своим поклонником, пока они собирают вещи, и находит это безнадёжно милым — то, как эти двое заикаются и теряются друг перед другом.       Даже персонажам из истории Мейзи перепало событий больше, чем ему: по какому-то непредвиденному стечению обстоятельств они оказываются наедине в гостиничном номере с одной кроватью — вот так удача!       Он уверен, что всем им был необходим этот отрезвляющий отрывок авторства Дэна о том, как Нельсону ампутировали конечность после попадания мушкетного ядра в руку, чтобы немного поумерить градус волнений.       Как ни странно, но личная жизнь Джонни тоже начинает меняться, когда он меньше всего этого ожидает.       В выходные Джон отправился с Шелли и Диланом на их обычную вылазку в паб: Джон надеялся, что их ненавязчивое общество поможет отвлечься от очередного приступа сердечной боли.       На прошлой неделе Саймон на несколько дней отправился на задание. Он не стал сообщать Джонни никаких подробностей.       В этом нет ничего необычного, за исключением того факта, что Саймон уже несколько недель не удосуживается позвонить ему. Впрочем, говорить всё равно особо не о чем…       И Джонни намеревался просто запить свои проблемы, возвращаясь к старым вредным привычкам из чистой злости вперемешку с обидой, — но когда он наваливается на барную стойку, чтобы заказать очередную порцию скотча, кто-то задевает его табурет, едва не сшибая Джона на пол.       Дилан машинально придерживает его за руку, и Джонни уже было собирается поблагодарить его, как вдруг виновник инцидента касается другой его руки, поспешно извиняясь:       — Прости за это, приятель… — но тут же замолкает, когда оба понимают, что знакомы.       Это Рой Линч, тот самый ирландский коллега его сестры, от которого он фактически сбежал в ту ужасную ночь несколько месяцев назад.       Джонни мысленно кривится, надеясь, что его собеседник ничего не скажет о том случае, но в чужой улыбке уже сквозит лёгкая хитринка, и он снова похлопывает Джона по плечу.       — Эй, ты же брат Кэролайн, верно? — замечает он. После чего бегло смеряет Джонни оценивающим взглядом и, подмигнув, добавляет: — Ага, помню. Красавчик, который не умеет пить.       — Не, дружище, я вообще не из легковесных, — пытается отмахнуться Джон.       — Тогда позволь угостить тебя выпивкой, — парирует Рой, наклоняясь к его уху. — Чтобы ты мог доказать мне обратное.       Это опасно, он знает. Но ещё это ощущается...       Иначе.       Поэтому, вместо того чтобы отказать ему, Джонни говорит:       — Я приму твоё предложение, — и сдвигается, освобождая место рядом с собой.       Шелли и Дилан, похоже, не возражают против новой компании, особенно если учесть, что разговор складывается вполне непринуждённый. Шелли упоминает, что была в одном спортивном клубе с Кэролайн — факт, который Рой находит уморительным, и большую часть времени они просто обсуждают сестру Джонни, а сам он выдаёт пару историй, которые наверняка ту смутят, — в отместку за всю эту дерьмовую авантюру с приложением для знакомств.       — Знаешь, в своё время я действительно была на неё слегка запавши, — признаётся Шелли, о чём Джонни всегда подозревал.       — Не, тебе повезло, что тебя это минуло, — дразнит Джонни, улыбаясь над занесённой — очередной — порцией скотча. — Мы, МакТавиши, порой бываем теми ещё подарками. Большинство из нас.       Рой вскидывает брови, коротко проводит языком по губам, что Джонни тут же замечает.       — Да, она была дерзкой штучкой, это точно, — соглашается Шелли и с ухмылкой качает головой, добавляя: — Хотя задница у неё что надо.       — Походу, это семейное, — говорит Рой, не сводя с Джонни пристального взгляда.       Немного погодя Дилан привлекает внимание Шелли к обсуждению футбольного матча, который транслируется на одном из экранов, а для них двоих разговор перетекает... куда-то в иное русло.       — Итак, Джон, — тянет Рой над его плечом, снова оказавшись прямо возле его уха. — Я в курсе, что ты, скорее всего, не в настроении для танцев и тому подобного, — он постукивает по трости Джонни, наклоняясь ближе, — но как как ты смотришь на то, чтобы я отвёз тебя в какое-нибудь более интересное место?       Было бы легко — отказать. Легко сказать ему «спасибо за компанию, но у меня… есть кое-кто другой».       Хотя, как бы иронично оно ни было, но Джонни не может представить себе ничего более душераздирающе сложного.       К тому же, они хорошо проводили время, и это здорово — когда есть с кем поговорить, а он...       Он одинок.       По-настоящему одинок.       Поэтому Джонни залпом осушает свой стакан скотча, прощается с Диланом и Шелли и выходит вслед за Роем из бара.       Клуб, куда его приводит Рой, оказывается весьма фешенебельным: какое-то маленькое, плохо освещённое заведение на окраине Данди с претензией на чересчур высокое самомнение. Половина клиентуры, кажется, вовлечена в те самые тёмно-аллейные интрижки, что напоминают времена, когда быть геем было буквально преступлением.       Всё это выглядит очень... конспиративно.       Но Джон не чувствует себя плохо из-за этого, нет. Он не чувствует... ничего вообще.       — Ты не часто этим занимаешься, да? — спрашивает Линч, подводя его к кабинке: они тесно прижимаются друг к другу, и мужчина жестом подзывает официанта, чтобы заказать ещё выпивки.       Джонни отрицательно качает головой.       — Расслабься, красавчик. Я не кусаюсь.       Рой на самом деле неплохой парень, правда.       Не настырный и не скользкий тип. В меру забавный. Привлекательный, в духе стоковых моделей, хоть и ничем не запоминающийся.       Это...       Он нормальный.       У Джонни случается лишь небольшой диссоциативный приступ, когда его спутник удаляется в уборную, оставляя его посреди пурпурных интерьеров, мягких движений печальных танцоров и меланхоличной музыки, пульсирующей статичным гулом, с текстами, которые, кажется, были написаны специально под его собственные страдания.       Он клянётся, что слышит что-то о призраках... о любовниках в конце...       Боже... что он здесь делает?       Каждый аккорд синтезатора, казалось, бьёт ему прицельно в грудь, задевая правильные струны — медленное, точное, сугубо личное покушение на его неоконченную погибель.       Вот почему он больше не слушает музыку.       Рой возвращается, и Джонни позволяет ему ещё раз угостить себя выпивкой.       Он позволяет ему лениво поглаживать его бедро.       Он позволяет ему обжиматься с ним на парковке.       Он в порядке, правда.       — М-м-н, — одобрительно мурлычет Рой ему в губы. — Ты и вправду офигенно целуешься.       И Джонни был бы слишком большим мудаком, если б заявил: «Я знаю», — поэтому он просто не говорит вообще ничего, прижимая своего спутника к боку его машины, теряя себя всё больше и больше.       Рой ниже его ростом. Джонни не знает, что это должно значить с точки зрения маскулинной иерархии, которой они, по идее, должны придерживаться; надо бы спросить у Мейзи.       Тем не менее Джон отсасывает ему на заднем сиденье чужого «Вольво». И это…       Всё нормально.       — Х-м-н-г... да... о боже… — Рой толкается ему в рот, тяжело дыша. — М-н... да, Джон...       У Джонни уже ноет спина, больное колено впивается в кожаную обивку, пока он старается быть быстрым.       Это…       Всё в порядке.       Он — в порядке.       — М-н-г... у тебя волосы длиннее, чем в прошлый раз, да? — замечает Рой, его пальцы крепко сжимают голову Джонни, направляя. — Мне нравится.       Это не его вина.       Ни в чём из этого нет его вины.       Рой отвозит его домой, и Джонни даёт ему свой номер.       После чего проводит сорок пять минут в ванной, отговаривая себя от того, чтобы сбрить всю голову к чертям собачьим.       Он не делает этого.       Какое-то время он просто лежит в постели, не прикасаясь к телефону. Вообще ни о чём не думая.       Та песня по-прежнему звучит у него в голове.                            — Когда дядя Гоуст вернётся? — спрашивает Эгги, перекатываясь рядом с ним на кровати и слегка хмурясь.       На дворе уже конец марта. Последние несколько дней Джонни был прикован к постели из-за обострения нервной боли.       Что ощущалось ещё хуже, так это то, что ему пришлось пропустить концерт Агаты, но ему удалось посмотреть заснятую на телефон Каро версию по меньшей мере трижды, причём всякий раз — с комментариями от племянницы.       Хотел бы он, чтобы девчушка и дальше продолжала болтать о выступлении. Вместо... этого.       — Не знаю, курёныш, — бормочет он ей в волосы, вдыхая их сладкий запах.       — О, — только и говорит она в ответ, снова хмурясь.       Желая отвлечься, Джонни по новой включает видео, но острая вспышка боли в спине справляется с этим куда лучше, вынуждая его сильнее вжаться в подушку, стараясь не морщиться в присутствии девочки.       Джесси в этом плане более проницательна: вторая его племянница с суровым видом взбирается на матрас, вооружившись пластиковым медицинским чемоданчиком.       — Где болит, дядя Соуп? — Детский набор врача был его идеей, о чём он сейчас почти жалеет: малышка принимается тыкать игрушечным шприцем в различные части его тела.       — Тебе нужно быть аккуратнее, — упрекает Эгги, звуча как-то уж слишком похоже на свою бабушку.       Джесси в ответ лишь шипит на неё, продолжая свои неуклюжие попытки.       — Я знаю, что делаю, — настаивает она. — Мамми разрешила мне вылечить ей голову, когда она её ушибла и вообще.       В следующий раз Джонни обязательно спросит Рут об этом случае…       — Я тебе не верю, — говорит Эгги, качая головой и прижимаясь ближе под руку Джона.       Когда Джесси открывает рот, чтобы огрызнуться, Джонни вмешивается:       — Эй, Джесс, почему бы тебе не посмотреть выступление своей кузины? — в надежде отвлечь девочку от яростного стучания по его колену, чем та прямо сейчас и занималась.       — Не хочу! Это глу-у-у-у-упо.       — Ои, Джесси, — укоризненно произносит он и уже было намеревается продолжить выговор, как тело внезапно пронзает очередной вспышкой боли, вынуждая его стиснуть зубы и откинуть голову назад.       — Смотри, что ты наделала! — возмущается Эгги, защитно обвивая руками голову Джонни, рискуя задушить его своими худенькими конечностями. — Ты только хуже сделала!       — Ничего я не сделала! — кричит Джесси, притопывая ногой и едва не задевая его травмированный сустав. — Это ты всё портишь!       Господи, происходящее, походу, не сулит ничего хорошего его нынешнему состоянию здоровья…       — Девочки, — пытается примирить их Джонни, но Джесси уже разбушевалась.       В порыве злости его крестница с громким визгом швыряет пластмассовые игрушки в стену и разворачивается, выкрикивая всё новые обвинения в адрес кузины.       — Джесси! — Джонни старается удержать девочку, но к этому моменту она уже в истерике. — Ои, а ну угомонись сейчас же!       Заслышав шум, на помощь приходит Кэролайн, которая оттаскивает племянницу от своего брата и резко отчитывает её:       — Ну всё, юная леди! Ты снова наказана!       Джонни заметил, что эти маленькие вспышки гнева стали происходить всё чаще. Не помогает и то, что Рут редко бывает рядом, и периодически в роли матери приходится выступать Кэролайн, когда та заглядывает в гости.       Сестра возвращается, чтобы убрать с кровати собственную дочь, попутно упрекая и её своим привычным: «Дорогая, дяде Джонни нужно отдохнуть. Лучше оставить его в покое».       Надувшаяся Агата уходит следом, продолжая бормотать под нос что-то про свою двоюродную сестру. Джонни откидывается на подушки и прикрывает рукой лоб в попытке унять зарождающуюся головную боль.       — Прости, Джонни. Не знаю, что нашло на этих детей, парочка избалованных засранок, — бормочет Кэролайн, с усмешкой собирая разбросанные Джесси игрушки. — Характер у этой Джесси что надо. Напоминает мне Ру в её годы, скажи?       Джонни тихо фыркает в знак согласия, по-прежнему мучимый сильной болью.       По правде говоря, он не знал, что делать с поведением своей племянницы в последнее время. Пару раз она срывалась даже на него. Они уже несколько недель не ходили за мороженым.       И хотя он обеспокоен перепадами настроения Джесси и отсутствием Рут, если уж на то пошло, у него просто... у него сейчас и без того куча забот.       — Рой спрашивал о тебе, — вскользь замечает Каро, продолжая убирать его комнату. — Говорит, надеется, что тебе скоро станет лучше.       К слову о том, что у него на уме…       Джонни лишь бормочет в ответ что-то тихое, массируя виски ладонью, но тем самым, кажется, только распаляет пожар внутри черепушки.       Пару раз они встречались, он и Рой. Преимущественно, чтобы выпить. Ещё немного тяжёлого петтинга.       Он не знает, как это назвать…       — Ещё я разговаривала с Шелли, — добавляет его сестра. — Она сказала, тебе нужно стараться больше двигаться, немного гулять по возможности. Если всё время лежать, может стать только хуже.       Когда два дня назад Джонни едва рухнул на кухонный пол, оба его родителя немедленно забили тревогу. Но такая внезапная, резкая жгучая агония — лишь очередной, пусть и неприятный, бонус к его травме, поэтому Джонни списал случившееся на что-то, с чем ему придётся просто смириться и с улыбкой перетерпеть.       Вот только прошло уже несколько дней, а он по-прежнему чувствует себя как полное дерьмо.       — Джонни... — произносит Кэролайн, на этот раз более мягко, присаживаясь на край его кровати и поглаживая брата по плечу. — Давай, детка, я помогу тебе подняться.       — Не хочу двигаться, — мямлит он в рукав. Прямо сейчас по центру спины полыхает, словно от нестерпимого, сводящего с ума зуда без какого-либо конкретного источника. И он действительно ничего не может с этим поделать.       — Ой, ты такой тюфяк, — вздыхает сестра, но, кажется, понимает, что дело не только в обострении боли.       Какое-то время она сидит с ним, пока Джонни пытается выровнять дыхание, стараясь подавить дискомфорт одними усилиями воли, но безуспешно.       — Ты слышал что-нибудь от…? — интересуется Каро после нескольких минут молчания, не заканчивая фразу, но Джонни оно и не нужно. Это практически тот же вопрос, что задала её дочь.       Джонни чуть разворачивается, чтобы ещё сильнее вжаться виском в подушку, и просто бормочет:       — Нет.       Хотя это ложь.       Он всё-таки слышал от Саймона. Какие-то сообщения, всплывающие время от времени. Краткие обновления. Пара вопросов о состоянии дел.       Суть в том, что... теперь Джонни — тот, кто не отвечает на них.       Всё это ощущается...       Просто ужасно, если честно.       Он не хочет говорить об этом.       Кэролайн, должно быть, чувствует перемену в его настроении, потому что больше ни о чём не спрашивает. Только приносит новую порцию лекарств и немного массирует ему спину, уходя лишь после того, как Джон притворяется спящим.       Позже Джонни достаёт свой мобильник, чтобы проверить последнее сообщение, оказавшееся крайне интуитивным:              Гоуст: Как твоя спина?              И хотя получено оно было несколько дней назад, отвечает Джонни только сейчас.              Соуп: нормально              К большому его удивлению, спустя какие-то несколько минут на экране начинают плясать точки набора сообщения от Саймона.              Гоуст: ...       Гоуст: Это хорошо.              В ответ на это спина Джонни вспыхивает, словно от резкого удара, аккомпанируя той глубинной, безымянной эмоции, которую он прямо сейчас испытывает.       Точки на экране появляются снова.              Гоуст: ...              Пока, наконец...              Гоуст: Изучил с тренерами на базе несколько курсов по мобильности при травмах опорно-двигательного аппарата.       Гоуст: Могу дать тебе несколько их рекомендаций, если хочешь.              Джонни молча пялится в экран, чувствуя, как голова едва не идёт кругом от осознания, насколько нечего ему ответить на это даже в своих мыслях.       Он просто набирает формальное:              Соуп: конечно              Ответ от Саймона следует так же быстро.              Гоуст: Ок.       Гоуст: Скину их позже, когда будет время.       Гоуст: Всё ещё очень занят.              Верно. Потому что «занят» — их кодовое слово для этой изматывающей, мучительной тактики избегания, которую они оттачивали месяцами.       Джонни знает, что это мелочно, но всё равно строчит:              Соуп: ага       Соуп: я тоже был занят              На стороне Саймона возникает заминка, поэтому Джонни продолжает:              Соуп: пару раз выходил в свет       Соуп: знакомился с новыми людьми              Наверное, это подло с его стороны. Вывернуть всё так, чтобы потом ткнуть Саймону в лицо. Но ему...       Ему нужно сказать хоть что-то.       На этот раз точки Саймона скачут куда дольше.              Гоуст: ...              Пока он просто не отправляет очередное:              Гоуст: Это хорошо.              «Хорошо» — по всей видимости, их кодовое слово для «я не знаю, что ещё, блядь, сказать».       У них уже довольно давно всё «хорошо»...       Саймон снова начинает печатать, деликатно сменяя тему.              Гоуст: Скоро отправляюсь на разведку.       Соуп: ок       Гоуст: Беру с собой Газа. Должно быть быстро.       Соуп: присмотри за ним       Гоуст: Будет сделано.              Джонни пытается продремать остаток дня, понимая, что сестра была права: ему действительно нужно вставать и двигаться. Вот только ему совершенно не хочется этого делать.       Ему не хочется делать вообще ничего — о чём ему, вероятно, следует упомянуть Нелли на следующем их сеансе, но, увы, ему не хочется и этого.       Должно быть, уже поздно, когда его мобильный снова пиликает — пришли рекомендации по физиотерапии, о которых говорил Саймон.       Джонни безучастно их просматривает и уже собирается выключить экран, как вдруг его осеняет внезапная мысль.       Без всяких комментариев он просто отправляет Саймону видеозапись выступления своей племянницы.       И какое-то время ждёт, пока тот, предположительно, смотрит видео до конца, пока не получает сообщение:              Гоуст: Чёрт. У мелкой талант.              Джонни позволяет себе слабую усмешку. Он ненавидит это.              Гоуст: По крайней мере, теперь мы знаем, что хотя бы один из МакТавишей умеет танцевать.       Соуп: ну не знаю       Соуп: в своё время я мог неплохо выдать лунную походку.       Гоуст: Брехня, не верю.       Соуп: боюсь, теперь не смогу тебе это доказать              И это слишком отрезвляюще, это постоянное напоминание.       Джонни должен признать, что поломанная спина даёт ему идеальный предлог отлёживаться и игнорировать весь остальной мир, так что это даже полезно. Он не знает, какое оправдание у Саймона.       Но Джон всё равно задаётся вопросом: не будь его тело таким разбитым, как бы они сейчас справлялись с этим их маленьким тёмно-аллейным романом, с этой любовной связью, у которой нет реальных шансов на выживание.       Нелли говорит, что не стоит зацикливаться на «что, если», и Джонни считает, что уж она-то наверняка лучше понимает в таких вещах.       Продолжая терпеть эту последнюю вспышку боли, он принимается в который раз бездумно смотреть выступление Эгги, просто чтобы отвлечься от своих мыслей.       В конце концов Саймон всё же отвечает ему, кратко информируя о своей новой миссии.              Гоуст: Выдвигаюсь в пятницу, 29-03.       Гоуст: Должен вернуться не позднее понедельника.              И Джонни просто набирает в ответ своё стандартное:              Соуп: ок       Соуп: дай знать, когда вернёшься домой                            На выходных Джонни снова встречается с Роем и остальными. К этому моменту его боль наконец-то утихла, и он решает отпраздновать это событие, напившись в стельку.       Рой не жалуется; есть вероятность, что он предпочитает иметь дело с нетрезвым Джоном: так легче убедить его, что публичные ласки — отличная идея.       Прямо сейчас Джонни практически сидит у Линча на коленях, слушая, как тот рассказывает какую-то совершенную небылицу о том, как его якобы преследовала стая диких индюков.       — Не-е-е, чел, ты мне чёт-т голову имеешь, — заплетающимся языком настаивает Джонни, прихлёбывая свой напиток с нехарактерным для него хихиканьем.       Рой воспринимает это как сигнал к действию и с ухмылкой скользит ладонью вверх по джинсам Джонни.       — Это можно устроить.       Шелли и Дилан никак не возражают против их вызывающих до блевоты проявлений страсти, но это не значит, что остальные посетители столь же терпимы.       В таком маленьком городке, как этот… Да, они не могли не привлечь внимания.       Джонни уже успел заметить шумную компанию джентльменов, устроивших перепалку в углу бара, едва они вошли в заведение, и ему оставалось лишь надеяться, что у них не будет повода для общения.       Но в том-то и дело, что в маленьких городках есть и другая особенность: вечно сталкиваешься с кем-то знакомым.       — Ои, МакТавиш! — окликает его один из вышеупомянутой компашки, уже изрядно накативший, из-за чего Джонни требуется какое-то время, чтобы распознать обладателя румяной физиономии: тот подходит вразвалочку и тычет пальцем ему в грудь. — Так и думал, что эт ты.       К сожалению, он узнаёт Ангуса Бойда, парня, с которым когда-то учился в школе, но которого не видел уже много лет, — и по совместительству отъявленного придурка.       — Слыхал, ты вернулся в город, бедолага.       Господи, точно: в октябре Джону довелось столкнуться с его отцом, Олли, в местном магазине. То была не встреча, а настоящая катастрофа.       Эта — кажется столь же неприятной.       Об этом его пьяный разум ещё не догадывается, поэтому Джонни лишь небрежно протягивает ладонь для рукопожатия.       — Ага, как жизнь, Ангус?       — Давненько не виделись, приятель, — отвечает тот и жестом показывает на группу позади себя, указывая на несколько знакомых лиц. — Помнишь этих парней, а? Ои, точняк, ребят, вы ж знаете Джонни 'Тавиша, ещё со старых добрых времён?       Некоторые из них вяло кивают, а сам Джонни что-то скомканно бубнит в знак приветствия.       Без лишних церемоний Ангус подсаживается к нему и принимается нести какую-то чушь про любительскую футбольную лигу, в которой все они участвуют. Джонни подумывает, что, возможно, ответит ему в тон, хоть и не совсем в этом уверен.       — Ага, чувак, точняк. А ты разве не в армию заделался?       Джон лишь утвердительно мычит, кивая куда более выразительно, чем следовало бы.       Ангус толкает его плечом, поддразнивая:       — Спорим, нихера у тебя не вышло, раз ты до сих пор тут ошиваешься.       Что ещё хуже, этот толчок чуть не сшибает Джонни с его табурета, но Рой по-прежнему рядом — обхватывает его за талию, чтобы удержать на месте; правда, делает он это слишком уж очевидно.       Именно данный жест, по-видимому, и привлекает внимание Ангуса.       — Ои, а кто эт тут у нас? — спрашивает мужчина, указывая на спутника Джонни своей полупустой пинтой.       И сразу становится ясно, что ничем хорошим это не кончится.       — Армейский приятель? — тянет Ангус, приподнимая бровь. — Слыхал, оттуда за вот такие вот обжимания вышвыривают. — Он кривит губы в злобно-насмешливой ухмылке и, обернувшись, что-то бормочет через плечо одному из своих приятелей.       Рой за его спиной напрягается. Джонни чувствует, как в жилах закипает кровь.       — Да не, чел, уверен, они просто друзья, ага, — вклинивается другой из компашки. — Не спрашивай, не говори, все дела.       Сбросив с себя руку Роя, Джонни пытается встать, но снова спотыкается о табурет.       — Чё ты сказал?       — Воу, эй, мужик, без обид, — Ангус пьяно ухмыляется, закидывая руку на плечо Джонни, отчего вены его вспыхивают раскалённым предупреждением.       Краем глаза Джонни видит, что Дилан тоже поднялся на ноги, слегка покачивая головой.       — Просто забей, — бормочет Рой себе под нос, уже отворачиваясь.       — В чём дело, 'Тавиш? — Ангус выдыхает ему в лицо горячий и густой запах выпивки. — Господи, да ты никогда шуток не понимал, да? Точняк, Хал? Помнишь, как он вечно сучился на нас после тренировок? — Мужчина гогочет на пару со своим собутыльником, и теперь Джонни отчётливо вспоминает, каким мудаком тот всегда был.       — Съебался с глаз моих, — предупреждает он, срывая руку мужчины со своего плеча, чувствуя, как ярость уже вовсю клокочет в его крови вместе со всем выпитым алкоголем.       — Ои, а вот и он! — подначивает Ангус, всё ещё красный от смеха. — Собираешься натравить на нас своего бойфренда, Тав?       Кулак Джонни сжимается, зубы скрипят. Рой лишь бормочет:       — Джон, не надо.       — Погодь, кто из вас двоих баба? — издевается другой урод, и Джонни чувствует, как Дилан тянет его за предплечье с тихим:       — Джон, давай уйдём отсюда.       Он не слушает. Потому что Ангус замечает стоящую рядом с ним трость и указывает на неё группе, гогоча:       — Ои, а эт ещё зачем? Что, так любишь засовывать всякую херь себе в задницу, Джонни, что держишь под рукой что-нибудь для экстренных случаев?       И в мгновение ока…       Джонни со всей дури вмазывает ему кулаком по лицу, вырубая его на месте.       Вот… дерьмо.       Вышло сильнее, чем он планировал...       На долю секунды все замирают от шока: никто ничего не говорит и не делает — все просто смотрят на распростёртого на полу Ангуса.       Но потом...       Один из мужчин бросается вперёд, и Джон едва успевает увернуться, чтобы избежать нацеленного на него удара.       — Ои, ты, грёбаный…       В его сторону летит ещё один неуклюжий выпад, снова крики, ещё больше отвратительных оскорблений.       — Ах ты грязный ёбаный пидор… Ты заплатишь за это, хуесос!       Джонни просто толкает ублюдка назад, и тот спотыкается об Ангуса, запутавшись в своих и чужих конечностях.       Он смутно различает, как Рой сконфуженно качает головой, как Дилан выкрикивает его имя: «МакТавиш, оно того не стоит», — как пытается оттащить его назад, но он пьян, и он...       Он просто, блядь, в бешенстве.       Джонни хватает своего потенциального обидчика за голову и грубо впечатывает её одну из опорных балок, отчего тот валится на пол.       Это ощущается... хорошо.       Действительно хорошо.       — Хватит! — кричит кто-то; вокруг них воцаряется хаос, когда остальные посетители бара присоединяются к драке.       Но это только раззадоривает других дружков Ангуса, и в мгновение ока на Джона набрасываются ещё двое, неуклюже пытаясь схватить за лицо.       — Ах ты, чёртова пизда, я убью тебя нахер! — Джонни даже не уверен, кто это крикнул; быть может, он сам.       Всё сливается в сплошное месиво из кулаков, конечностей и летящих слюней, шум становится всё громче, голова идёт кругом всё больше, больше...       В пылу схватки он роняет свою трость, теряя надежду удержать равновесие, пока пытается отбиваться.       — Не смейте, блядь, меня трогать...       Достаточно лишь одного меткого удара в висок — и Джонни опрокидывается навзничь, не в силах никак смягчить падение, когда он врезается в пол.       А дальше просто...       Удары ботинками по лицу, крики, пинки, и он...       Он отключается.                            Следующее, что осознаёт Джонни, — это то, что он моргает, глядя в лицо Дилану, который светит ему в глаза фонариком и склоняется, чтобы промокнуть ему лоб посудной тряпкой.       — Повернись немного, сынок, — мягко просит Дилан, шипя себе под нос. — Ох, Господи, здорово они тебя отделали. Похоже, придётся наложить швы.       Ему требуется больше секунды, чтобы понять, что он не в зоне боевых действий.       А жаль.       В ушах Джонни нескончаемый звон, перед глазами всё расплывается, что лишь усугубляет его замешательство. Единственное, что он может определить, — это то, что они уже на улице; на заднем плане маячат какие-то разрозненные кучки людей в свете автомобильных фар, кто-то продолжает кричать. Слишком ярко.       Он стонет.       — Спокойно, Джон, с тобой всё нормально. — В голосе Дилана звучит отточенная интонация человека, привыкшего к работе с военными: грубоватое, слегка властное заверение.       Это и правда немного помогает.       Снова моргнув, он замечает, что на него сверху вниз пялится Грег. Джонни тупо щурится в ответ, не имея ни малейшего понятия, когда его зять здесь появился.       По правде сказать, он вообще мало что помнит.       — Слава богу, они не собираются выдвигать обвинения, — сообщает мужчина, протягивая руку, чтобы кратко сжать плечо Джона, и сочувственно морщится. — Чёрт, выглядит хреново. С ним всё в порядке?       — Вероятно, сотрясение мозга, — бормочет Дилан, снова отводя тряпку, чтобы осмотреть предполагаемое рассечение на голове Джона. — Кровотечение немного утихло.       В черепе ощущается характерная пульсация, подтверждающая сотрясение. Просто замечательно.       — Открой рот, — снова приказывает мужчина, потянув Джонни за челюсть, чтобы проверить, нет ли других повреждений. — Похоже, ты повредил десну, сынок. Давай, полощи. — Он протягивает бутылку с водой, и Джонни прочищает рот, сплёвывая на тротуар остро-медную кровь.       Что за ёбаное месиво...       На заднем плане он видит Кэролайн, встревоженно беседующую с Шелли у машин. Всё начинает становиться на свои места: тренер, должно быть, позвонила ей — выбор куда лучший, чем звонок его родителям. Джон посылает сестре горестный взгляд, и та немедленно бросается к нему.       — Господи Иисусе, Джонни. — Не теряя времени, Каро крепко обнимает брата. — Ох, чёрт... ты бы видел своё грёбаное лицо. — Она отстраняется, чтобы оценить рану, и снова защитно обвивает его рукой. — Ты в порядке, милый?       Честно говоря… Он не знает.       Дилан сообщает ей всё, что удалось узнать в ходе краткого лечения, пока Каро продолжает гладить брата по голове, нежно и бережно касаясь губами многочисленных синяков на его лбу.       Проклятье... голова болит зверски...       — Просто отвези меня домой, — бормочет он сестре, даже несмотря на настоятельные рекомендации Дилана провериться в ближайшей больнице.       Он не хочет.       Он хочет домой.       Джонни инстинктивно вытаскивает мобильник. Экран треснул, но Джонни с радостью обнаруживает, что тот всё ещё работает.       Правда, спустя несколько секунд он вспоминает, что Саймон по-прежнему на разведке.       Что бы он вообще мог ему сказать?       Боже... как же всё это пиздецки запутанно...       Он возвращает телефон в карман. Сплёвывает ещё один сгусток крови. Мотает головой, пытаясь унять звон.       Звучит почти как музыка.       — Скажи Рою, что мне жаль, — хрипло ворчит Джон Кэролайн по пути к дому. Он не знает, куда подевался этот человек; наверное, ушёл.       Они всегда уходят.       Это неважно. Он всё равно удаляет его номер из телефона. Больше они не увидятся.       Уже довольно поздно, и родители спали, поэтому Джонни ждёт, опершись на кухонную стойку, под присмотром Грега, пока Каро идёт сообщить им о случившемся.       Он не знает, сколько раз те могут услышать, что «Джонни пострадал», и не счесть это чем-то уже весьма ожидаемым...       На удивление, никто не разводит особой шумихи; лишь мама всё же выходит в халате, бросает взгляд на его расквашенное лицо и тут же ударяется в слёзы.       Должно быть, выглядит он паршиво.       — Я в порядке, мам, — бормочет он едва слышно: рот по-прежнему ощущается распухшим. — Прости.       — Ш-ш-ш. — Она быстро сгребает его в объятия и тихонько плачет.       Должно быть, выглядит он действительно паршиво.       Па молча берёт из морозилки пакет с замороженным горошком и прижимает его ко лбу Джонни, мрачно поджав губы.       Все они шепчутся о нём. Но он не утруждает себя слушать.       Ему нечего сказать в своё оправдание.                            Воскресенье проходит в обстановке практически удушающей опеки.       Лишь позже он узнает, что на самом деле сегодня Пасха. Что за способ так бездарно просрать хороший праздник...       В кои-то веки все члены его семьи ведут себя достаточно тихо, позволяя Джонни отдыхать на диване с максимальным комфортом, принося ему побольше воды и парацетамола и гладя по волосам.       Как ни странно, единственным, кто нарушает это спокойствие, становится Джек: мужчина устраивает по телефону настоящую крикливую перепалку с Олли Бойдому, из-за чего ему приходится выйти на улицу.       — Лучше держи своего ебучего свинёныша на привязи! Никогда, блядь, больше не подпускайте его к моему сыну, вы, ёбаные бесхребетные мрази…       Господи… он никогда раньше не слышал, чтобы его старик так ругался.       И не то чтобы Джонни в последнее время хоть как-то заботится о собственной чести, но будь он проклят, если его отец не вступится за него.       Это даже немного приятно, полагает он.       Даже Рут заглядывает к нему, хоть и не говорит ничего толком. Она лишь бросает взгляд на его лицо и сочувственно вскидывает бровь со словами:       — Выглядишь как дерьмо.       Так и есть. Джонни лично убедился в этом вчера вечером, когда осмотрел себя в зеркале. Наутро становится только хуже.       По всей левой стороне лица расплылись тёмные синяки, сливаясь в единое опухшее месиво вокруг надбровной дуги. Там же, по краю линии волос, тянется неглубокая рана. Вокруг глаз уже залегли характерные «енотовые» тени, лишь больше свидетельствующие о сотрясении.       — Тот косметос, который ты мне купил, очень хорошо перекрывает такие штуки, — рассеянно говорит ему сестра. И Джонни следовало бы уделить этим словам больше внимания, но у него нет сил.       Он устал.       И просто...       Сыт всем этим, блядь, по горло.       Его племянницы сегодня ведут себя как ангелочки. Никто не горел желанием объяснять им, почему он «плохо себя чувствует»; не могли же им сказать, что их дядя подрался в баре, — не говоря уже о том, чтоб раскрывать причину драки, если уж на то пошло.       По крайней мере, ему действительно становится спокойнее, когда обе девочки молча прижимаются к его груди, а на заднем плане с тихим шелестом покачивается люлька с малышом Фрэнки, чьё посапывание, раздающееся время от времени, расслабляет Джонни ещё больше.       Правда, он всё равно чувствует себя виноватым за то, что испортил Пасху.                            Весь понедельник Джонни тоже проводит за отдыхом, безучастно отмечая, что сегодня первое апреля.       Фактически, доходит до него только во вторник утром, — когда он моргает, глядя на треснувший экран мобильного, — что так и не слышал ничего от Саймона.       Поначалу он... не придаёт этому значения.       Быть может, Саймон вернулся вчера поздно ночью и забыл сообщить об этом.       Возможно, он всё ещё в пути. Задержка с возвращением на базу...       На самом деле, причин может быть сколько угодно.       Джонни подумывает ещё раз написать ему, но ловит себя на том, что тупо пялится на своё последнее отправленное сообщение, простое: «дай знать, когда вернёшься домой», всё больше и больше напоминающее инструкцию, которую намеренно проигнорировали.       После чего, естественно, он принимается накручивать себя ещё больше: мозг подкидывает совершенно нелепую версию о том, что Саймон откуда-то прознал о его интрижке с Роем Линчем и использовал это как мелочную причину не отвечать ему.       Что приводит лишь к ещё более жалким домыслам, и привычный Джонов генератор наихудших сценариев начинает выдавать различные варианты, которые становятся всё более невротичными по мере возникновения: он трахается с тем новым сержантом, бросает ради него службу, оба валяются мёртвыми в какой-нибудь ёбаной канаве, и дальше по списку...       Как и говорит Нелли на последней их терапевтической сессии, — о том, чтобы мучить себя всеми этими «что, если», — ни к чему хорошему это не приводит.       — Чувствуете ли вы, что испытываете страх быть неизбежно покинутым? — таков её крайний проницательный вопрос прямиком Джону в душу.       Джонни лишь бестолково хлопает глазами, пялясь в экран, пока она что-то записывает. Даже кот Пеппер, кажется, слишком проницательно трясёт усами, глядя на него.       Господи... Неужели он всегда был таким чертовски очевидным?       Несмотря на то, что имя Саймона ни разу не упоминалось во время их сеансов, он признаётся ей:       — Не думаю, что я стою того, чтобы ради меня оставаться.       И звучит это ещё более душераздирающе, учитывая синяки на его лице, угрюмую позу за столешницей и ту самую толстовку, которую он так и не постирал.       Осторожнее, Джон, — мысленно упрекает он себя, — возможно, время от времени придётся делать вид, что тебе на себя не насрать...       Боже, как бы он хотел, чтобы эти таблетки действительно помогали...       Нелли успокаивает его, как ей и полагается за уплаченные бабки. И он прислушивается к её дельным советам, признаваясь себе, что, наверное, опять увлёкся.       В этом нет его вины, бла-бла-бла...       Но когда наступает среда, а ответа всё нет, он начинает чувствовать, что паника внутри него укореняется окончательно.       Он подумывал о том, чтобы на этой неделе пропустить встречу с писательским клубом; знал, что его разбитая физиономия непременно станет главным предметом обсуждений в и без того известной своей любовью к сплетням группе. И так и происходит. Даже несмотря на то, что Джонни надел кепку, он всё равно получает несколько комментариев по поводу своего внешнего вида, причём самую искреннюю реакцию выказывает Элис, когда отводит его в сторону, чтобы спросить: «У тебя всё хорошо, милый?».       На этот вопрос у него нет ответа до сих пор.       Потому что, получив по морде, он почувствовал себя настолько хорошо, насколько не чувствовал многие месяцы. Он не говорит ей об этом.       И он едва досиживает до конца собрания, сбегая на улицу посреди одного из выступлений миссис Харрисон, чтобы выкурить сигарету, привалившись к стене здания, позволяя дыму разбередить порез во рту, чиркая большим пальцем по колёсику зажигалки для тех пор, пока не обжигает самый кончик пальца.       Это...       Это нехорошо.       Ему — нехорошо.                            Ни в чём из этого нет твоей вины…       Чья же тогда это ёбаная вина? Хотел бы он знать.                            События достигают кульминации в четверг вечером, как если бы вселенная играла с ним, словно кошка с игрушкой, выжидая подходящий для атаки момент.       Джонни лежит в своей постели после ужина, и он готов поклясться, что чувствует пробегающий по спине холодок за секунду до того, как оживает его мобильник.       Но звонит не Саймон.       Нет.       Всё гораздо, блядь, хуже.       Джонни стискивает телефон в ладони, чувствуя, как внутри него всё сжимается, ухает вниз, и жидкий ужас просачивается в горло при виде имени:       Джон Прайс.       Нет, нет, нет, — уже предупреждающе кричит его разум, — только не так, только не сейчас, пожалуйста, Господи, мать твою...       Каким-то образом он принимает вызов.       — Мне нужно, чтобы ты не паниковал, сынок, — первое, что он слышит, но уже слишком, чёрт побери, поздно.       Буквально за секунду легкие наполняются воском, запечатывая в груди всё нарастающий с каждым мигом ожидания крик.       Он не слышал от этого человека ничего вот уже несколько месяцев. Другой причины, по которой он мог бы позвонить, нет.       Всё, что он может прохрипеть:       — Саймон... он...?       Боже, блядь, правый... Пожалуйста... Только не так... Только не так...       — Он жив, насколько нам известно.       Пальцы Джонни с силой впиваются в бедро; в диафрагму словно кулаком всадили. Он не может, блядь, дышать.       Насколько нам известно…       Когда Прайс снова заговаривает, голос его предельно ровный. Не просто холодный — охуительно ледяной.       — Парни не успели на точку сбора в понедельник, отправили к ним группу подкрепления, но мы... мы их пока не нашли.       О боже... О боже, о боже...       — Без грёбаной паники. — В командном тоне Прайса звучит характерная нотка, ясно дающая Джонни понять: его бывший капитан отлично осведомлён о том, что сейчас творится у него в голове. — Миссия предполагала, что они залягут на дно. Пока ещё слишком рано говорить наверняка.       Джонни отчаянно заикается, не в силах выдать ни одного связного предложения:       — Ч-что... где, блядь, они д-дислоцировались...?       — Боюсь, я не могу сообщить тебе никаких подробностей, сынок, — горько отвечает Прайс.       — Н-но... они... они...р-разведданные... были... надёжными?       — Это ГВИ, парень, и ты это знаешь. Я не могу тебе сказать.       — Н-но... просто... как...       — Джон.       Боже… Как же он ненавидит, когда его имя произносят вот так. Это сразу же заставляет его заткнуться.       Слышно, как Прайс шипит в динамик, тяжело вздыхая.       — Гоуст обо всём позаботился, ясно? Это была его чёртова операция, и я дал ей зелёный свет. С ним Газ, и я верю, что они доведут дело до конца.       Джонни знает, насколько великодушен тот сейчас по отношению к нему. Пропущенная точка сбора никогда не сулит ничего, мать её, хорошего.       — Я вообще не должен был, блядь, говорить тебе даже этого, — следующее суровое признание Прайса; манера утешения у этого человека всегда была даже хуже, чем у Саймона. Что ж, учился у лучших.       — Тогда почему говоришь? — шепчет Джонни, всё ещё сжимая в руке мобильник так, словно это единственное, что удерживает его на ногах.       Вздох его бывшего капитана на этот раз звучит ещё более выразительно, но тон Прайса остаётся вынужденно нейтральным, когда он говорит:       — Ты числишься его основным ближайшим родственником.       Джонни чувствует, как его рот открывается, но...       Ничего.       С таким же успехом можно сказать, что его душу вырвали из тела.       — Послушай… — снова начинает Прайс, возвращаясь к резкому тону; Джонни едва слышит его. — Я лично возглавляю ПСР, это с самого начала был непростой вызов, но я больше не собираюсь рисковать.       Джонни молча кивает, не в силах вымолвить ни слова.       — Я сделаю всё возможное, чтобы вернуть наших ребят домой, парень. Ты это понимаешь?       Ещё один кивок.       Прайс завершает разговор отрывистым:       — Я свяжусь с тобой.       Джонни роняет телефон себе на колени, ошеломлённый, пока разум продолжает бесконтрольно нестись вниз по наклонной.       Это не его вина, это не его вина, это не его вина...       Но так и есть. Так или иначе.       Всё это — его, Джонни, ёбаная вина.       Потому что он не звонил ему неделями, встречался с кем-то другим, двигался дальше и...       Он позволил Саймону уйти.       Его было недостаточно.       Всё, что он может сделать сейчас, — это рухнуть на матрас, затянуть шнурки на капюшоне толстовки, отказываясь дышать, чтобы случайно не уловить тот самый запах.       Последнее, что у него осталось...       Он ничего не может сделать. Ничего не может сказать.       Он может только ждать.                            Джонни не разговаривает до тех пор, пока Прайс не перезванивает ему.       На это уходит одиннадцать дней.                            Никто из членов его семьи не знает, что делать в сложившейся... ситуации.       Он не выходит из своей комнаты, не встаёт с постели.       Он не делает ничего.       Поначалу они просто оставляют его в покое; Элейн приносит еду, Джек поднимается спросить, не нужно ли ему что-нибудь.       У него и раньше бывали подобные эпизоды.       Но настолько тяжёлые — никогда.       На пятый день мама вынуждена вызвать психолога на дом.       Джонни просто лежит, когда в его спальню входит женщина и спокойным голосом начинает задавать ему вопросы, на которые он не отвечает.       — Вы не чувствуете себя в безопасности?       — Вы представляете угрозу для себя?       — Можете попытаться отреагировать?       В конце концов, он отвечает, время от времени кивая, просто чтобы продемонстрировать, что не полностью диссоциирован. Впрочем, её оценка Джонова состояния не сулит ничего хорошего.       Лишь когда он слышит, как его мать срывается, стоя в коридоре с этой женщиной, рыдая: «Не знаю, что делать, не могу помочь даже собственному сыну», — только это побуждает его наконец встать с кровати.       Джонни ненавидит, когда она плачет из-за него.       Поэтому он, пошатываясь, выходит в холл и прижимает к себе миниатюрное тело матери, заключая в объятия, пока женщина его оплакивает.       Но говорить он по-прежнему не может.       Они не знают, что сказать девочкам. Если объяснять драку в баре было уже слишком, то для... чем бы оно ни было, оправданий и вовсе нет никаких.       Джон чувствует себя ужасно, когда не может ответить племянницам — на их разнообразные вопросы, на то, с каким детским разочарованием они смотрят, как он едва шевелится, лёжа на диване, пока они пытаются уговорить его поиграть с ними.       Каро продолжает упорно твердить, чтобы они просто оставили его в покое, но он не против компании.       Он просто... не может с ними взаимодействовать.       Никто не знает, как это назвать; психолог предположил что-то вроде «мутизма на фоне травмы» и других диссоциативных состояний, но Джон тоже не может объяснить, почему так себя ведёт.       Его голосовые связки словно заблокированы, и каждый раз, когда он думает о том, чтобы заговорить, его охватывает приступ паники.       И если он думает о...       лежитмёртвыйвканавепоймалпулювголовузахлебнулсясобственнойкровьюсаймонсаймонсаймон…       Что ж. Тут нечего сказать.       В его распоряжении лишь парочка жестов руками, несколько неопределённых кивков и судорожная хватка на мобильном телефоне, который он не выпускает из рук даже во сне.       Его сестра пытается как можно мягче спросить, не случилось ли что-нибудь с Саймоном.       Он не уверен, что простого покачивания головой достаточно, чтобы унять безудержное беспокойство Каро. На этот вопрос нет реального ответа.       По крайней мере, пока.       В попытке вытащить его из дома Грег добровольно вызывается взять его с собой на несколько сделок с недвижимостью, и Джон с удивлением обнаруживает, что его скучные комментарии весьма эффективны для поддержания связи с реальностью.       — В марте дела пошли в гору, это самый загруженный месяц, как я уже говорил. Самое большое количество запросов от покупателей на каждый объект недвижимости, выставленный на продажу. Апрель тоже неплох, говорят, что с потеплением дома становятся более привлекательными...       Его зять явно не знает, как справиться с этой недавно возникшей проблемой в лице Джонова молчания, но Джонни ценит то, что тот не слишком усердствует. Его тихое наблюдение: «Я понимаю, дружище. Иногда просто нечего сказать», — пожалуй, лучшая реакция на всю эту ситуацию.       Рут, как выяснилось, не столь понимающая.       Она заглянула к ним в один из первых дней, не утруждая себя понижением голоса, когда накинулась на родителей с вопросом, что, чёрт возьми, с ним не так.       — Просто скажите ему перестать ныть, ради всего святого…       А когда в разговоре с братом выяснилось, что он не может забрать Джесси из школы, — устроила настоящий скандал.       — Ты что, сука, серьезно насчёт этого дерьма, Джонни? Встань, блядь, и возьми себя в руки! — Кэролайн тут же вскочила, намереваясь устроить ей разнос, но не раньше, чем Рут бросила: — Знаешь, у некоторых людей есть реальные проблемы, мать их! — и тут же вылетела из комнаты.       Он не видел её уже несколько дней. Возможно, это к лучшему.       Единственный, кто действительно пытается вернуть мозги Джона в правильное русло, — его отец.       Джек по большей части не трогал его, но к концу недели он практически силком затащил Джонни в сарай, решив, что лучше всего занять сына единственным известным ему способом.       Сначала они перебирают инструменты. Наводят порядок на полках. Осматривают байк.       Джонни с досадой замечает, что на раме уже по новой появилась ржавчина, так что они вдвоём не спеша отмывают её.       Всё это время отец разговаривает с ним, в основном о пустяках. О своей юности, о мечтах и тому подобном.       — Держу пари, ты и подумать не мог, что твой старик хотел играть в группе.       Джон качает головой, передавая ему только что начищенный гаечный ключ.       — Да, только представь, воображал себя фронтменом, — поясняет его отец. — Проблема была в том, что пою я примерно так же хорошо, как и ты.       Это вызывает у Джонни едва различимый смешок, и Джек ухмыляется, взъерошивая волосы на голове сына.       — Рад, что ты хоть что-то унаследовал от меня, дружок. — Джек ласково похлопывает его по колену и опускает ладонь ему на затылок. — Ну, это, и мою прекрасную внешность, разумеется.       Джонни снова лишь покачивает головой, но сквозь оцепеневшие черты его лица пробивается слабая улыбка.       Вычистив все предметы в сарае, кроме одного, па лишь самую малость колеблется, прежде чем вручить Джонни старую винтовку деда. Маме бы это не понравилось: она изо всех сил старалась держать его подальше от любого потенциального оружия — очередное предписание того психолога.       Но Джек прилежно сидит рядом с ним, пока Джонни принимается разбирать её, деталь за деталью, и собирает, как только убеждается, что всё как следует смазано и исправно. Чертова штуковина, конечно, древняя, но с работой своей по-прежнему справляется.       Они отправляются на поле за домом.       Отец Джонни наблюдает за его стрельбой, не произнося ни слова, за исключением нескольких восхищённых присвистываний после особо впечатляющих попаданий. Снова банки из-под консервированной фасоли, несколько перепрофилированных фруктов, старый журнал Каро, лишившийся своих мальчиков с обложки, чтобы сделать несколько удовлетворительных выстрелов в головы.       Джон всегда находил в огнестрельном оружии нечто... успокаивающее. Быть может, всё дело в этом дуализме: знать, что ты находишься во власти своего орудия, и жертвовать частью личного контроля, чтобы обрести гармонию. Что-то отдаёшь, что-то получаешь взамен.       В любом случае, он хороший стрелок.       Тем не менее, это немного странно — оставлять старика присматривать за его спиной, но Джонни убеждается, что его отец — помощник столь же надёжный, как и любой другой. Он бы с радостью попросил Джека в любой момент прикрыть его, когда в следующий раз окажется в зоне боевых действий.       К тому же, его праздные комментарии действительно помогают разрядить обстановку.       — Знаешь, это твоя мама захотела назвать тебя Джоном. Сказал ей, что мне это имя не особо нравится, учитывая, что большую часть жизни я назывался Джеком. Я правда не видел смысла давать и тебе то же имя. Хотел, чтобы ты вырос другим, не таким, как я.       Джонни прицеливается для следующего выстрела, сосредотачиваясь на дыхании, на ветре, на ударах сердца; на том, как голос отца начинает дрожать.       — И ты другой, сынок. Ты сильнее, чем я когда-либо мог быть. И не думаю, что я когда-нибудь говорил тебе, как сильно я горжусь тобой, Джонни-бой.       Хм.       Есть что-то особенное в этих мальчиках-МакТавишах и их искренности...       Убирая ружьё, Джонни хочет думать, что ему повезло унаследовать и это.       Они возвращаются в сарай, укладывают винтовку обратно в футляр и накрывают мотоцикл брезентом до следующего раза.       И Джонни не говорит «спасибо», но сжимает плечо отца, надеясь, что этого достаточно.                            На часах — без четырнадцати минут полночь, понедельник, пятнадцатое апреля, когда Прайс звонит снова.       Как и в прошлый раз, Джон ощущает почти предвестический холодок по коже, лёжа без сна в своей постели, прежде чем в ладони зазвонил мобильный.       Он отвечает моментально.       — Они в безопасности.       Должно быть, Прайс продолжает говорить, но Джонни даже не может сосредоточиться на чужой речи. Что-то про «ранены, но в порядке», и «больше двух недель вне зоны доступа, пришлось импровизировать», и «повезло, что мы нашли их вовремя».       Он сидит, молча кивая, и выдаёт словесный ответ лишь тогда, когда Прайс произносит:       — Сейчас его осматривают медики, но я принесу ему его вещи, скажу, чтоб он позвонил тебе, как сможет.       И Джонни просто шепчет «Спасибо» — хриплым, искорёженным от недельного бездействия голосом.       Он ждёт.       Проходит ещё два часа и тридцать шесть минут.       Но он ждёт.       Джонни с тревогой обнаруживает, что провалился в лёгкую дремоту, но вибрация на груди моментально его пробуждает.       Одно сообщение:              Гоуст: Работа выполнена.              Саймон, мать его, Райли…       Он закрывает глаза. Прижимает к ним ладони. Позволяет себе вдохнуть — впервые за одиннадцать дней.       Всё в порядке.       Он в порядке, он в порядке, он в порядке...       Он нажимает кнопку вызова, ждёт, пока раздастся гудок — первый, второй, и затем...       — Алло? — сипло каркает Джонни в трубку, сердце замирает, пока он не слышит ответное:       — Хэй.       Вот так просто...       Джонни издаёт прерывистый всхлип, поджимает ноги к груди, хрупкий, и глупый, и испытывающий такое невероятное облегчение.       — Джонни, эй... не надо...       Он слышит дыхание Саймона в динамике. Он слышит его. Он в порядке, он в порядке...       — Джонни...       — С тобой всё хорошо? — хрипит Джонни, и голос его звучит совершенно ужасно.       Саймон, должно быть, улавливает это, потому что тон его становится почти мягким.       — Я в полном, блядь, порядке. Газ тоже в норме, хотя ему досталось больше, чем мне. Мы оба в порядке.       Потерев веки, Джонни делает ещё один резкий выдох и с трудом выдавливает:       — Прайс сказал... ты ранен?       — Ничего серьёзного, — утверждает Саймон, хотя оба знают, что это чушь собачья. Следующее его заявление — тому доказательство. — Просто сломал блядскую руку. Голова немного разъёбана.       Удивительно, что слышать подобную его ругань — настолько утешает. Джонни прижимает телефон поближе к уху, чтобы уловить каждую грубую нотку этого акцента.       — Поймал несколько осколков в скальп, — продолжает Саймон с явным недовольством. — Пришлось выстричь мне ёбаные волосы и всё такое.       Джонни разражается маниакальным хохотом, по-прежнему захлебываясь слезами.       — Господи, ты теперь лысый?       — Не совсем. — Посмеивание Саймона больше напоминает самоиздёвку, но для Джонни это вполне могло сойти за пение ангелов. — Но выглядит всё равно как полное дерьмо.       — Я тебе не верю, — шепчет Джонни, по-прежнему пребывая в лёгком шоке от того, что услышал его голос. — Должен убедиться в этом лично.       Так и есть.       Ему нужно увидеть его лицо. Каждый новый шрам. Каждый его сантиметр.       Просто чтобы быть уверенным.       — Тебе реально не нужно. Я выгляжу как ёбаный скинхед, прости господи…       Сквозь разрозненные эмоции Джона прорывается очередное негромкое фырканье; он не знает, смеяться ему или плакать.       — Мои только-только начали доходить до той стрёмной стадии.       — Становятся пушистыми, да?       — Немного.       — Хм. Держу пари, они мягкие.       Эта точная, тщательно спланированная атака по Джоновому эмоциональному благополучию поражает его в самое сердце.       Всё, что он может сделать, это зарыться в толстовку и прошептать с хриплой мольбой:       — Тогда мы оба можем отрастить волосы вместе.       Саймон не спешит с ответом: глубоко вдыхает, и Джонни представляет, как тот почёсывает то самое место за ухом, гадая, в какой же момент все их жизненные решения превратились в плохо скрываемые метафоры.       — Саймон, я… — начинает Джонни, но понимает, что ему не хватит сил закончить.       Где же хоть капля той искренности МакТавишей, когда она так нужна...       — Я... я думал, я... я думал, что ты...       Саймоново «Джонни...» всегда повергает его в благоговейный трепет вне зависимости от обстоятельств. Единственное имя, которое он когда-либо действительно считал своим.       Просто есть что-то в том, как Саймон обращается с его именем: словно это самое ценное его оружие, жертвуя половину своего контроля. Что-то отдаёшь, что-то получаешь взамен.       Джонни думал, что больше никогда этого не услышит.       — Я не могу так, Саймон.       Этого достаточно, чтобы волны вновь захлестнули его, подобно природному погребению, с головой окуная в омут всех тех эмоций, из которых человеку не суждено вынырнуть.       Это...       — Я не могу потерять тебя вот так, я не могу...       Слишком много.       Джонни плачет сильнее, чем намеревался, издавая глубокие, задыхающиеся всхлипы, рискуя разбудить своих бедных родителей внизу. В последние дни из его комнаты не доносилось ни звука, но теперь он компенсирует это с лихвой.       — Джонни… — раздаётся снова, с ещё большим отчаянием. С ещё большим осознанием того триггера, что прилагается к этому имени.       Джонни… Джонни… Джонни…       Никто другой не может произнести его так.       — Джонни... пожалуйста… — говорит Саймон так мягко, как только может, но голосом всё ещё жёстким, как оружейная сталь. — Не плачь, мать твою…       Ещё один всхлип. Ещё один глоток воздуха. Он бы утонул во всё этом, если бы не якорь, что до сих пор держит его на плаву.       — Ты не… — Тихий вздох вырывается из Саймона, словно священная тайна. — Ты не знаешь, что это делает со мной.       Это маленькое признание пронзает Джонни насквозь, наконец-то позволяя ему немного прийти в себя, смаргивая изумление.       — Пожалуйста, не плачь, Джонни.       И он никогда не видел слёз в глазах Саймона Райли. Нет. Призраки не плачут.       Но в его голосе есть что-то, что ставит эту теорию под сомнение. Джонни не может знать наверняка.       Прежде чем он успевает это осмыслить, Саймон резко выдыхает, возвращаясь к своей максимально грубой манере изъяснений:       — Господи Иисусе, просто возьми себя в руки, хорошо?       Джонни шмыгает носом в рукав, проводит языком по опухшим губам — рассечение в десне всё ещё не зажило.       — В чём дело, Райли? Распереживался из-за меня?       В ответ слышится глухое фырканье. Ещё несколько выверенных вдохов.       — Это вряд ли.       — По-моему, ты что-то испытываешь, кажись, ещё чувствами называют.       — Иди в жопу. — Саймон бы не смог скрыть нежность в голосе, даже если б попытался, такую чертовски трепетную. — Нельзя допустить, чтобы медсёстры узнали, что я способен на человеческие эмоции, м? Они приносят мне лучшую еду, потому что боятся меня.       Джонни трясёт головой, цыкает.       — Ах, так вот как ты в эту игру играешь.       — В том, чтобы быть психопатом, есть свои плюсы, Джонни. Не позволяй никому говорить тебе обратное.       В какого же, блядь, мужчину он влюбился...       — Ну, тогда можно выжать из этого по максимуму, — бурчит Джон. — Бог свидетель, ты уже наградил меня примерно девятнадцатью новыми психическими расстройствами, так что поздравляю тебя с такой усердной работой.       По дрожащему смешку Саймона понятно, насколько всё это правда.       — Просто дай им позаботиться о тебе, лады? — настаивает Джонни, зная, что этот человек, скорее всего, уже отказался от обезболивающих; он никогда не прикасался к наркотикам, — теперь Джонни это понимает, — держался от них подальше из-за подростковой травмы. И как только он раньше не замечал?       — Они проделали просто охуенную работу, — глумится Саймон. — Сначала мои сраные волосы, теперь собираются продержать меня здесь целую чёртову неделю.       — Уверен, Прайс бы выдал тебе порцию обнимашек, если б ты попросил. Скажи ему, что это за мой счёт.       — Ну, блядь, ещё бы...       — Кто-то должен присматривать за тобой, когда меня нет рядом. — По мере произнесения этой фразы Джонни уже мысленно заказывает с дюжину корзин с фруктами, понимая, что никогда не сможет выразить всю свою благодарность этому прекрасному, усатому ублюдку.       — Не, он сейчас на дежурстве у Газа. Бедняга словил пулю в грудь. Не обнови я свой медкурс, возможно, не смог бы его стабилизировать.       Иисусе...       То, как непринуждённо Саймон говорит об этом, не соответствует всей серьёзности его действий.       Есть в этом что-то очень символичное: знать, что тот решил вложиться в медицинское образование только из-за... несчастного случая с Джоном. В кои-то веки все эти «что, если» начинают становиться на свои места.       Джонни качает головой, по-прежнему борясь с грузом тысячи тревог, не в силах определиться с тем, что, чёрт возьми, они должны делать дальше.       — Кроме того, — говорит Саймон, — мне не нужно, чтобы вокруг меня кто-то слонялся. Поверь, ни одна из этих медсестёр ни черта не сможет сделать, чтобы мне стало хоть чуточку комфортнее.       — О, да неужели? — бормочет Джон, чувствуя, как на него внезапно накатывает сонливость. Он до сих пор пребывает в состоянии шока, и тело всё никак не может поспеть за эмоциями. — Я могу чем-нибудь помочь?       Он знает ответ.       Но Саймону всё равно удаётся сделать так, что у него перехватывает дыхание.       — Просто хочу услышать, как ты улыбаешься.       Чёрт бы побрал этого человека...       Джонни натягивает капюшон толстовки на рот, дышит, тонет. Бормочет в трубку:       — И на что это похоже?       — Не знаю, — шепчет Саймон в ответ. — Я узнаю, когда услышу.       — М-м-м… — Он снова протирает глаза рукавом, делая над собой усилие. — Тогда, пожалуй, нам стоит найти что-нибудь, что её вызовет.       — Мы так и не закончили разговор о том, что любим больше всего...       Джонни не колеблется ни секунды, прежде чем сказать простое:       — Ты.       — Хм?       — Ты — то, что я больше всего люблю, — говорит он, растягивая слова, — Саймон Талмадж Райли.       — Из...?       — Из всего.       Саймон сухо фыркает, наверняка качает головой.       — Это слишком широкий разброс, разве нет? Должно быть что-то вроде «любимые мудаки с паршивым характером и ещё более паршивой стрижкой» или типа того.       — О-хо-хо, скорее уж «любимые занозы в моей заднице», — парирует Джонни.       — «Любимые старшие офицеры, которые закрывали глаза на засранное состояние вверенной тебе площади».       — «Любимые заблудшие личности, которые думают, что губки для мытья посуды съедобны».       — Это было один раз, МакТавиш! Один ёбаный раз...       Несмотря ни на что, это заставляет его рассмеяться.       И Саймон издает сладчайший вздох облегчения:       — М-м-м. Вот так.       О господи... Они безнадежны...       Что, чёрт возьми, они должны с этим делать?       Джонни остаётся на связи с Саймоном ещё некоторое время, пока к Самону не приходят проверить его жизненные показатели, и тот выдаёт какую-то ворчливую жалобу, возвращаясь к отыгрыванию своей излюбленной роли.       Он позвонит ему снова, когда представится возможность.       Он...       Он в порядке.       Они в порядке.       Соскользнув с матраса, Джонни садится за стол и какое-то время просто сидит молча в темноте своей комнаты, не зная, стоит ли ему совершать необдуманные поступки. Например, безудержно разрыдаться. Например, заорать во всю мощь своих лёгких — просто чтобы доказать себе, что он может. Например, молиться.       Вместо этого он пишет.       Мягкий скрип перьевой ручки — единственный звук, нарушающий тишину предрассветного часа. Слова выводятся в его дневнике без какой-либо чёткой цели, просто... из необходимости быть записанными.       Он пишет довольно долго.       Должно быть, на дворе сейчас какое-то нечестивое время — середина ночи, но Джонни обнаруживает, что бредёт вниз по лестнице. Он не хочет сейчас быть один.       Его бедные родители столько пережили из-за него, и он понятия не имеет, как отплатить им; предложение снова приготовить ужин может оказаться полной противоположностью того извинения, которого они заслуживают...       И он должен бы чувствовать себя ещё хуже, когда прокрадывается в их спальню, как ребёнок, который обмочил постель, виноватый и нуждающийся в более тёплом месте для сна. Но мама лишь слегка отодвигается, почувствовав, как он устраивается на матрасе рядом с ней, и с любопытством моргает, пока он забирается под одеяло.       — Джонни, милый...       — Ш-ш-ш, — шепчет он, прижимаясь к маминому боку, позволяя её руке обвиться вокруг него. — Спи дальше.       Он знает, что мама сейчас наверняка ломает себе голову над происходящим; слышит, как сбивается её дыхание, когда он, наконец, снова заговорил. Но вся эта суета может подождать до утра.       Элейн просто ёрзает под одеялом, освобождая место для сына, пока Джек сонно смотрит на них, слепо протягивая руку, чтобы обнять Джонни за плечо.       Он чувствует, как напрягаются и горячеют глаза, когда мать начинает гладить его по голове, тихо шепча какие-то слова; быть может, колыбельную.       — Я люблю тебя, мам, — бормочет Джонни, потому что давно не говорил ей этого. — Люблю тебя тоже, па.       Он давно никому не говорил этого.       Засыпая на маминой подушке, Джонни делает мысленную пометку внести это в свой список того, что он хотел бы в себе улучшить.                            Вещи меняются, как им и положено.       Ему требуется некоторое время, чтобы снова привыкнуть разговаривать; голос по-прежнему хрипит, неприятно царапая горло и уши, и Джонни понимает, что ему особо нечего сказать, кроме как приносить всем искренние извинения.       Правда, никто, похоже, не намерен их принимать. Все просто очень рады, что он больше не находится в полукоматозном состоянии.       Саймон звонит снова на следующее утро, коротко обновляя его о состоянии своих травм. Перелом в руке был зафиксирован, сделали МРТ головы. Ничего особо серьёзного.       И Джонни совершенно не готов к тому, чтобы разбираться с повисшими между ними неопределённостями, но пока проще просто слушать, как этот человек брюзжит о своей ненависти к больницам. Что ж, в этом они оба полностью солидарны.       Есть вопрос о медицинском отпуске Саймона, который он всё никак не наберётся смелости задать.       Он знает, что есть ещё миллион других вопросов. Он просто... делает по одному шагу за раз.       В среду он возвращается в писательский клуб после своего безвременного отсутствия, и Элис, выразив своё беспокойство за него, заключает Джонни в долгие, нежные объятия.       — Сейчас со мной всё в порядке, — настаивает он, по-прежнему не находя слов, чтобы передать, как сильно он благодарен женщине за её заботу. — Просто немного запутался, вот и всё.       Он знает, что она понимает. Но всё равно это безумно трогательно: чувствовать её поддержку, и ещё больше — видеть её редкую, игривую улыбку.       — Ни за что не угадаешь, что произошло на прошлом собрании, — говорит она, заливаясь румянцем. И Джонни позволяет ей посвятить его в невероятно нелепый способ, которым Джереми пригласил её на ужин, чувствуя себя при этом как-то по-родительски гордым.       Это приятно — видеть, как Элис улыбается без грусти.       Большая часть встречи проходит как обычно: миссис Харрисон совершенствует свои навыки драматических акцентов, Мейзи предлагает довольно пикантную сцену из крайней главы своего творения, Дэн поражает собравшихся своей способностью назвать имена всех одиннадцати братьев и сестёр Горацио Нельсона и выдать интересный факт о каждом из них.       Когда очередь доходит до него, Джонни немного теряется, оказавшись в центре внимания.       — Я... на самом деле я ничего не подготовил…       — О-о, да ладно тебе, приятель, — подбадривает Джереми, указывая на журнал, лежащий у него на коленях. — Давненько мы от тебя ничего не слышали.       Он действительно не собирался читать вслух те глупости, которые писал посреди ночи. Но Джонни почему-то ловит себя на том, что открывает один из отрывков, внезапно ощущая, как кровь густо приливает к щекам.       — Ну, это… у меня кое-что есть, но это не… это… личное, — бормочет он, запинаясь. — Это что-то типа… письма, наверное? Или стиха… хотя там даже рифмы нет, так что это не считается, пожалуй, я просто…       — Джонни, — перебивает Элис, ободряюще улыбаясь ему. — Мы бы с удовольствием послушали.       Сглотнув охватившее его волнение, Джонни кивает ей.       Он крепче стискивает журнал в руках, делает глубокий вдох, прежде чем открыть рот и начать читать своим всё ещё хриплым голосом.       И это не совсем письмо, не стихотворение и вообще едва ли что-то, чему можно дать определение. Но звучит оно так:              «Это будет воскресное утро, решил я,       когда, наконец, получу тот звонок.       Я буду кружить ложкой       в своей чашке со сколом       против часовой,       ведь так работает лучше, как ты и говорил мне.       Четыре оборота.       Шесть кубиков сахара.              Правда, всей сладости их может и не стать,       если услышать,       слово в слово,       как храбро ты сражался       до самого конца,       как страна тобой гордится,       и соболезнования вроде       «Прости, сынок» и       «он был одним из лучших»       затеряются среди       разбитого фарфора.              Они скажут: «станет легче»,       но я уверен — понадобится время.       Минута или две на передышку.       День, чтобы высохли глаза.       Год, быть может, больше, чтобы встать на ноги.       Не обязательно так долго,       быть может, просто вечность.              Что самое смешное,       я думал, что смогу сберечь тебя.       Как глупо.       Я думал, что каждая молитва, произнесённая за твоё имя,       может стать последней,       поэтому я никогда не произносил первую.       Я думал,       этого будет достаточно,       что среди войны, кровопролития и ужаса       мы нашли спасение       в милосердии друг друга,       что Бог увидит, как ты касаешься моих губ,       и сложит своё оружие.       Как глупо.              Хотел бы я знать, где они похоронят тебя.       Хватит ли солнечного света на       ничейной земле,       чтоб майские цветы пустили корни.       Хватит ли там места для двоих.       Мы спали спокойно       в условиях и хуже, дорогой.       По крайней мере, если я умру       от любви,       значит, я буду уверен,       что жил и ею тоже.              Но я знаю, что ты скажешь.       Что я не должен следовать за тобой       в ад,       потому что ты хочешь, чтобы я был счастлив,       хочешь, чтобы я позволил тебе       быть призраком, которым тебя заставили       себя считать.       Но мне знать лучше.       Я — грех.              Потому что я держал эти молитвы       при себе.       Я оставил эти слова       под замком.       Я превратил «что, если» в       ни за что и никогда.       У меня       искры в костяшках,       но всё равно ты позволяешь мне касаться твоего лица.       Я — грех.       Ты — оружие.              И мы могли бы танцевать этот танец       десятки лет,       и никто из нас       бы не заметил, что музыка       уже остановилась,       пока не останемся только       ты и я       и все те вещи, которые мы       могли бы сказать       в приглушённом свете.              «Станет легче» —       но что, если не станет?       Что, если я хочу       наихудший из сценариев?       Тот, в котором мы       умираем       так медленно,       без троекратного салюта       или жертвы       во имя высшего блага.              Что, если мы не       уйдем с оружием в руках,       а я отпущу волосы       слишком длинными       и буду скармливать тебе слишком много сахара,       пока нам не наскучат       улыбки друг друга?              Если и правда существует       такая вещь, как       переписать концовку       я бы выбрал эту.       Я бы зачах вместе с тобой.       Я бы позволил тебе презирать меня за то,       что я променял твою славу на       белый флаг,       твоё золото на седину.              «Как жаль этих       солдатиков»,       скажут они.       «Когда-то были такими сильными».       Но я бы предпочёл       обветренные руки       шрамам.       Я бы держал тебя       озлобленным, разрушенным и нежным,       потому что это лучше,       чем памятник       с нашими       именами, написанными неправильно.              Меня окрестили в честь моего отца,       но имя это так и не прижилось       ни у одного из нас.       Ты — чёрная полоса       в затерянном досье.       Как бы нас вообще       назвали на небесах?              Это всё ещё будет воскресное утро,       решил я,       когда я, хромая, спущусь вниз,       чтобы найти тебя       полулежащим в каком-нибудь       уютном кресле,       которое так вредно для наших       больных спин.       И я перемешаю эту       чашку чая —       четыре раза,       шесть кубиков сахара,       и дам ему слегка остыть,       хотя и знаю,       что ты любишь погорячее.              И мне потребуется время,       минута или две, день, год,       быть может, больше,       вечность,       но к тому моменту       у меня и самого его не будет много.       Поэтому я позволю тебе поспать,       хотя бы в этот раз,       дорогой,       потому что, видит небо,       тебе так редко       выпадал шанс.»              Джонни кладёт журнал обратно на колени, прерывисто выдыхает, проводит рукавом по глазам.       В зале повисает ошеломлённое молчание, как тогда, когда он вырубил Ангуса Бойда.       Никто не говорит ни слова.       Поэтому он просто сбивчиво бормочет:       — Я... оно не... не совсем закончено, знаю, что оно... слишком длинное, и надо бы... отредактировать его, наверное, или просто... вырезать большую часть, или...       — Джонни, — выдыхает Элис.       Он поднимает на неё взгляд, видит слёзы, стекающие по её морщинистым щекам, и эту грустную-грустную улыбку.       — Это было очень, очень хорошо.       После чего остальные присутствующие, кажется, начинают оттаивать от первоначального ступора, и Джонни с изумлением обнаруживает, что почти все пребывают в эмоциональном раздрае.       Миссис Харрисон громко сморкается в носовой платок.       Дэн без конца бормочет: «Вау... просто... вау...».       Мейзи таращится на него так, будто видит впервые, благоговейно спрашивая: «Как его зовут?», а сама начинает лихорадочно строчить заметки в своём блокноте.       Джереми выглядит так, словно его собака только что исполнила самую печальную балладу, которую он когда-либо слышал, и всхлипывает, уткнувшись в ладони.       И Джонни продолжает лопотать, как идиот, отчаянно пытаясь избавиться от всеобщего внимания, попутно вытирая остатки слёз:       — Э-эй, ребят, может, послушаем рассказ Элис? Уверен, у неё есть ещё одна бомбезная история про щенка с кроликом...       Он не может сдержать новые слёзы, чувствуя, как сдавливает горло, когда Элис просто встаёт со своего места и снова заключает его в крепкие объятия.       И когда после собрания они слоняются возле здания — Джонни с сигаретой, Элис с вязальными спицами, — она тихо говорит:       — Ты должен рассказать ему, дорогой.       Джонни лишь выдыхает дым, отправляя окурок под подошву ботинка.       — Я знаю.       Он скажет. Как-нибудь.       По одному маленькому шажку за раз.       Что-то отдаёшь, что-то получаешь взамен.                            Пока Саймон находится в больнице, они продолжают созваниваться по телефону. Лёгкие, ненавязчивые разговоры. В духе: «как твоя рука?», «что сегодня на обед?», «как думаешь, тебя скоро отпустят?».       Джонни решает, что стоит отложить более серьёзные темы до момента, когда Саймона выпишут домой.       Но было бы слишком наивно полагать, что всё в жизни может быть вот так просто.       Эгоистично верить, что у вселенной есть любимчики.       Потому что, пока Джонни страдал под гнётом собственных переживаний последние дни, недели, месяцы, жестокие махинации судьбы расширяли свои масштабы, и под перекрёстный огонь попал ещё один из МакТавишей.       У некоторых людей, вспомнит он позже, с запоздалым ужасом оглядываясь назад, есть реальные проблемы, мать их.       На дворе вечер понедельника, когда они слышат неистовый стук в дверь.       Джонни дремлет на диване на пару с отцом; на заднем плане крутят какой-то дерьмовый фильмец. Мама тайком лакомится на кухне своими любимыми кислыми конфетами.       Прошло уже семь дней с тех пор, как он узнал, что Саймон в безопасности, поэтому Джонни и не думал ждать от этой недели новых сердечных потрясений.       Дверь снова громыхает.       Мать демонстративно шипит с конфетой во рту и с недовольством выплывает в прихожую.       — Ума не приложу, кто бы мог заглянуть в такое время...       Джонни внезапно словно накрывает дурным приступом дежавю, и он с трудом встаёт, хватаясь за трость, чтобы последовать за матерью.       И за секунду до того, как женщина распахивает дверь, — он уже знает, что увидит, повинуясь странному предчувствию.       Это Рут. Конечно, это Рут.       Вот только то, в каком состоянии она находится, повергает его в шок.       Лицо сестры покрыто тёмными, налившимися синяками, шея, руки. Из носа, по волосам сочится кровь. Слёзы застилают ей рот, пока она безучастно смотрит на них с отвисшей челюстью.       — О боже мой, Рути! — кричит мама, бросаясь вперёд и подхватывая дочь, когда у той в истерике подкашиваются ноги. — Что случилось?       Джек тоже кидается к ней, Рут пытается что-то сказать сквозь отчаянные рыдания, пока он поддерживает девушку в вертикальном положении.       Джонни не может сдвинуться с места.       Но он не сводит с неё глаз и мрачно рычит:       — Где он, блядь?       Глаза застилает красным. Он даже думать не в состоянии, в мозгу лишь...       Убитьегоубитьегоубитьего…       Их отец продолжает пытаться успокоить Рут, вытянуть из неё хоть что-то внятное, но та не перестаёт рыдать.       — Рут… — рявкает Джонни, ненавидя то, как она вздрагивает от звука его голоса. — Где он?       — Я не знаю! Я, блядь, не знаю!       Именно в этот момент Джонни понимает, насколько всё плохо. Потому что его сестра, заикаясь, выдавливает:       — О-он сказал не звонить в полицию... иначе он... я... я не знала, что ещё делать. Он… он забрал её!       Джонни чувствует, как в венах леденеет кровь.       — Он забрал Джесси!       О господи…       — Что ты, блядь, имеешь в виду? — орёт он, в то время как его родители разражаются бурей суматошных криков, вопросов, беспокойства, причём все разом.       — Куда он увёз её?       — Как это произошло?       — Что ещё он делал, Рути?       — Боже мой, неужели он её обижал?       — Я не знаю! — Рут продолжает плакать. — Я не знала, что делать!       И хотя Джонни сейчас едва может думать о чём-то помимо смертного приговора, который мысленно выносит Алану Ёбаному Тёрку, — он сосредотачивается на одной-единственной вещи: страхе, звучащем в голосе сестры.       — Я не знала, что ещё делать!       Он движется прежде, чем тело успевает это осознать.       И всего за секунду до того, как Джонни настигает её, он видит, как Рут съёживается, как в глазах её мелькает страх, словно она ждёт очередного удара.       Он просто сгребает её в объятия.       — Это не твоя вина, — спокойно произносит он ей в волосы, и сестра разражается рыданиями у него на плече. — Ни в чём из этого нет твоей вины.       Потому что когда-то он дал обещание защищать её от чего бы то ни было.       И если вселенная ненавидит их обоих, значит, вселенную ждёт настоящая, мать её, буря.       — Я всё исправлю, — клянётся Джонни, гладя девушку по голове, вдыхая запах лака для волос и позволяя ей в кои-то веки положиться на своего старшего брата. — Я убью его.       — Джонни…       — Ш-ш-ш. Не волнуйся, Ру. Я убью его нахуй.       И он не думает, что ему когда-либо удавалось звучать настолько искренне…