Теплота твоего рта

— Боги, нельзя писать «трахаться»! — запротестовала Кэсс, выразительно вздохнув и хлестко опустив перо на стол. Чтобы сестры точно считали степень её негодования. И сестры побаивались Кассандру в гневе. — Наши чтецы должны прикасаться к прекрасному через эти тексты, а что-то с «трахаться» они и сами могут наваять. — Они не умеют писать, — резонно подметила Флорис. Кассандра красноречиво промолчала и почувствовала почти физически, как в комнате стало душно, хотя это большая редкость в Штормовом Пределе. — Кэсс, — с нажимом произнесла Марис, и не прислушаться было опасно, — мы тут всего лишь о совокуплении дяди и племянника пишем, куда тебя понесло? — В интонации свозили недовольство и небольшая угроза. Марис по жизни любила с азартом наблюдать из темного угла, не выходя на свет. И в целом с улыбкой принимала любые непредвиденные обстоятельства. Но если дело касалось важных для неё вещей — а эти работы, по всей видимости, были крайне важны — и что-то шло не по её плану, начинала злиться. Её гнева боялась даже Кассандра. — Мы пишем как минимум о принцах, — Кэсс обернулась через плечо и выдала свой самый дерзкий и соответственно самый бесстрашный взгляд в сторону сестры. Потому что для неё это тоже было важно. — Язык должен быть чуть красочнее, чем тот, каким тебе крестьяне сплетни рассказывают. — Они же и будут это читать, им бы попроще. — Я не для них пишу, а для себя в первую очередь. — Мы пишем, — ненавязчиво напомнила Флорис, но весьма навязчиво улеглась локтями на стол, склонила голову над листом, разглядывая написанный первый абзац, словно неясные знаки чужого языка. — Вот тут надо исправить. Что за «Мечтал привлечь внимание племянника»? — она слабо фыркнула. — Конечно! Что это такое? — согласилась Марис. — Он истово жаждал получить хоть крупицу внимания племянника. — И продолжила диктовать, будто кто-то записывал: — И если бы ценой мимолетного взгляда Люцериса было резать глотки, принц Эймонд бы грыз их зубами. И если бы племянник попросил глаз для себя, Эймонд передавил бы пару сотен, чтобы найти для него лучший. — Но свой не отдаст… — пробормотала старшая из сестёр. — Потому что он буквально зачахнет, — Марис театрально прижала руку к груди, — если не обласкает его взглядом хоть мгновение. Кассандра неясно нахмурилась, распробовала, а затем слабо закивала головой. — Обласкает взглядом... Вот можешь же, когда хочешь. А то, право, «трахаться глазами» — совсем не то. Флорис же, не стесняясь, с неприкрытым отвращением на лице вскинулась. — Что за хворь посетила твой дом? — она демонстративно ткнула пальцем в висок, пристально смотря на Марис. — С чего это Эймонд — собачонка, жаждущая внимания? Вы не видели, как Люцерис завороженно глядел на него? На такого не грех поглядеть. — Ты свои влажные фантазии с фантазиями Люка не путай. — Он так засмотрелся, что ему пришлось физически стряхивать наваждение, когда отец его позвал! — воскликнула Флорис. Марис её повышенный тон не пронял нисколько. Кэсс продолжала, не отрывая глаз от бумаги, вслушиваться в их разговор над головой. — Да, я видела. Но ещё я, дери тебя вихты, видела, как смотрел Эймонд. Абсолютно неприкрыто и беззастенчиво. Да он глазами его раздевал, слюни чуть не капали. — А представьте, если бы у людей была магическая способность воздействовать на вещи с помощью одной только мысли? — Эллин, милая, мы напишем магическую историю, где они будут раздевать друг друга мыслями, но попозже. Сидящая поодаль Эллин дерганно улыбнулась, когда поймала взгляд Кэсс. То ли ей стало стыдно за такую идею, то ли её идею вовсе не так поняли. — А что если… мир, в котором тайные желания приобретают физическую сущность без воли хозяина? Вы можете представить лицо отца, когда с принцев начнут потихоньку сползать одежды? А они и не заметят, ведь будут очень увлечены переглядками. Сестры, вероятно, синхронно представили багровеющее лицо их несчастного родителя в этот момент, так что даже позабыли о споре. А затем сдержанно захихикали. И неожиданно выражение лица Марис вдруг потемнело, расчерченное довольной, сардонической улыбкой. — Мне кажется, нашему среброволосому принцу не хватает мучительного томления или даже физической боли... — Это Люк должен страдать. — Да с чего вдруг, сестрица? — Эймонд уже достаточно пострадал. Люк отнял у него глаз. — И ещё девственность отнимет. Марис прекрасно знала, какое действие произведет на сестру эта фраза. И сказала это нарочно, будучи готовая к ответному насилию. Разозленная Флорис — в шутку или нет — схватила письменную принадлежность со стола и кинулась на сестру, целясь в лицо. Старшая удержала чужие руки в воздухе и попятилась назад, пытаясь уйти от напирающей Флорис. — Полоумная, отдай перо, — устало вздохнула Кассандра. Но Флорис продолжала забавно рычать, а Марис только злорадно смеяться, наслаждаясь реакцией, и дразниться. — Что, не можешь принять, что твой Эймонд девственник? Что даже ни разу нежной кожи с запахом розы не касался? Могла бы сделать ему одолжение сегодня — хоть за ручку подержать. — Ненавижу тебя! — Флорис потеряла надежду дотянуться пером до лица Марис, так что кинулась к постели, схватила подушку и возобновила атаку. После того, как мимо нее проскочила Флорис, Эллин тихо поднялась с кровати. Она присела подле Кассандры на пол и уложила голову на жёсткие юбки её платья, безмолвно выпрашивая пощады для героев. — Может, они просто будут счастливы? — и подняла взгляд, полный мольбы. Кассандра снисходительно посмотрела на неё с ласковой улыбкой. — Конечно, они будут счастливы... И обе повернули головы на резкий вскрик сбоку. — Нет! — почти хрипела Флорис. — О да! Люцерисову достоинству не хватает теплоты его рта. — Это Эймонд будет принимающим! — Принимающим страдания. Вот как мы в тиски причиндал его зажмем- Послышался стук кулака о стену — это удар Флорис попал мимо. Но она продолжила пытаться причинить вред гораздо более сильной Марис, которая с лёгкостью держала её руки на расстоянии, крепко сжимая запястья. — Но для начала им нужно будет пострадать, дорогая, — старшая из сестер снова обратилась к Эллин, поглаживая её по голове. И потупила взгляд, запоздало улавливая слова Марис. — А ведь хорошее название — «Теплота твоего рта», — задумчиво произнесла она следом и повертела головой в поисках пера. Тем временем утомившаяся Флорис упала на грудь сестры, и та с радостью приняла её в объятья, ещё остаточно посмеиваясь. Поглаживая её голову одной рукой, второй замахала, чтобы привлечь внимание Кэсс и Эллин. Те обернулись на них вновь. — Флорис меня убедила. Да и когда Эймонд достал нож, я видела лицо Люцериса. Запиши… — Кассандра взглядом указала Эллин подобрать валяющееся где-то под ногами сестер перо. Марис тут же продолжала: — И когда дядя обнажил свой клинок… Это будет такая двоякая фраза, которую повторим во втором акте уже как эвфемизм. — Эвфемизмы — для трусов, — фыркнула Кассандра, приняв перо из рук Эллин, но не торопясь записывать. — Надо называть вещи своими именами. — И это говоришь ты, которая не хотела писать «трахаться». — А ведь действительно красивое выражение, — отпрянула Флорис от сестры. — Это не трусость, а поэтичность. — Хорошо, — удручённо вздохнула Кассандра. — Что угодно, только без метафоры «его драконья яма». Кассандра устало сгорбилась над столом и потерла виски. Не самое простое ремесло она избрала для досуга, это точно. — Слышали, как он причмокнул, когда обратился к Люку? Хочу, чтобы он так же причмокнул на его чл- — Марис! — Флорис, давай всё-таки принимающего Эймонда напишем в следующий раз? Мне как-то по душе трактовка Марис. Видели серьезное лицо Велариона, когда он отцу ответил? Мне кажется, у принца Эймонда стало в штанах жарче, чем в Седьмом пекле. — А он будет выкрикивать «Люцерис» или «бастард»? — А что если Люк вернёт ему фразу «Ты что такой мокрый»? — Вы меня утомили уже. Эймонд хоть что-нибудь вернет Люку-то? Эллин несмело подала идею слабым голосом: — А может, они оба будут принимающими и дающими? Голоса вдруг стихли или, вероятно, опустились до шёпота, но так и так — стоящим за дверью уже не было слышно. Люк воззрился на Эймонда таким невпечатленным взглядом, словно сейчас слушал чрезвычайно обыденные вещи несколько мгновений кряду. Юноша отпрял от двери и недовольно сложил руки на груди. Вопросительный взгляд упёрся в выжидающий напротив. Эймонд пришел в ещё большее негодование, чем прежде, когда обнаружил эту мерзость. — И ты считаешь это нормальным? — А ты считаешь нормальным врываться в мои покои посреди ночи ради этого? — Ты вообще слышал, что они там делают? — Придумывают сущую нелепицу. А почему тебя это так волнует? Эймонд даже в потёмках коридора почти мог видеть, как нос Люка метафорически задрался до небес, когда он слегла вздернул подборок и приосанился. Будто и впрямь никакого эффекта на него не произвело услышанное. — Я не Боррос. Можешь не строить из себя того, кто выше всего этого. — Выше мне точно не стать пока, — хмыкнул юноша. — Но могу быть ниже... Эймонд прежде мелко замотал головой и опустил взгляд в пол, не веря тому, что племянник смог сохранить невозмутимое лицо после всего, что услышал. И вдруг замер, пытаясь уловить смысл сказанных Люком слов. Он убедился, что люкова интонация ему вовсе не почудилась, когда увидел лицо юноши. По спине пробежали странные мурашки. Наверное, из-за близости факела он вспотел, а теперь был вынужден прижиматься к холодной стене... Благо, что в тусклом свете, который был третьим в их отряде полуночных рыцарей непорочности, не было заметно его алеющего замешательства на лице. Люцерис начал медленно приближаться, потому что Эймонд, явно боясь заразиться бастардством, стоял на приличном расстоянии все это время, поодаль от двери, упёршись плечом о камень. — Мне не нравится твой взгляд, бастард, — Эймонд выпрямился и опустил руки по бокам. — Тебе понравится кое-что другое… — лицо Люка тут же волшебным образом просияло и сделалось на вид самым безобидным во всем Вестеросе, — … если ещё раз ворвешься в мою спальню, дядя. — Делать мне больше нечего, — фыркнул в ответ Эймонд, смотря в глаза племяннику, который поравнялся с ним и почему-то не спешил бежать в свои обожаемые покои. Эймонд выждал паузу, так же не спеша покидать компанию ненавистного бастарда. Оба его глаза сверкнули: один — холодным мёртвым блеском, а другой — живым и неподдельным задором. — И определённо мне не понравится. — Трепаться-то ты горазд, — пожал Люк плечами. — Мужчина определяется делом, а не словом. — Сдалось мне тебе что-то доказывать. Люк напоследок тоже выдержал паузу, с горячим интересом разглядывая лицо дяди. Рассматривал так — словно вызов бросал. И когда, пройдясь по полоске шрама, вновь встретился со взглядом его единственного глаза, слабо дёрнул уголком рта. — Ну, как знаешь. — И уже удаляясь и обернувшись через плечо, добавил: — Если что-нибудь интересное напишут, заходи — расскажешь. — Покажу… — буркнул Эймонд, вовремя понизив голос, потому что понял, что это не звучало как угроза. Совсем не как угроза.

***

— Мне все ещё не нравится твой взгляд, бастард. Вихрастая голова осталась неподвижной, но внутри у Люцериса все содрогнулось, когда внезапно раздался голос Эймонда. Он лежал неподвижно, укрытый тонкой простыней, — и казалось, что спит. Даже ресницы не дрогнули за все то время, что Люцерис смотрел на него. И вдруг заговорил. Жуткий всё-таки у него дядя, это точно. И невероятно привлекательный. Особенно в этой беззащитной позе, с открытыми лопатками, скрывающимися под подушкой бледными руками, трогательно сопящий. — Но тебе понравилось кое-что другое, правда? — ухмыльнулся Люк, уронив взгляд на укутанную шелком спутанных волос шею, сквозь которые проглядывалось лиловое пятно. — Ничуть, — Эймонд раскрыл глаза и чуть повернул голову на подушке, чтобы лучше видеть сидящего рядом племянника. И тогда понял куда он смотрит. — Это аллергия на твою грязную кровь. — Хорошее название для ложнолетописи, что пишут сестры Баратеон. — И протянул довольно: — Аллергия на твою грязную кровь... И теперь Эймонду не нравился его собственный взгляд. Он невольно скользнул по простыне, что прикрывала бедра Люка, который сидел подогнув одну ногу под себя, а другую подтянув к груди. Так и замер рядом с ним, облокотив руку на коленку, и смотрел, смотрел… Ну и племянничек ему достался, жуть. Эймонд выудил руки из-под подушки, привстал на локте и смахнул копну волос за плечо. — Можешь ещё и пару идей по сюжету им подсказать, — с нечитаемым выражением лица произнес Таргариен. — Нет, — мягко улыбнулся Люк, его эмоция была определенной, — хочу, чтобы это осталось только у нас. — Каких ещё «нас»? — фыркнул Эймонд, определившись. И сквозь прищур ресниц воззрился на сияющего Люка. Безобразно милого и премерзко красивого. Люцерис тут же состроил наигранно-задумчивое лицо и приложил палец к губам. — Вот что любопытно: леди сильно разочаровались, когда услышали, что ни один из их вариантов о том, что ты там выкрикиваешь, не подошёл? — Иди в пекло, — Эймонд закатил глаза и вновь упал на подушку, как будто невзначай откинув одну руку в сторону. Проскользил по прохладной простыне, наткнулся на коленку Люцериса. Юноша проследил весь путь руки дяди взглядом. — В теплоту твоего рта, ты имеешь в виду? — Кузнец, разруби меня надвое, — застонал Эймонд, снова окунаясь в травмирующие воспоминания о подслушанном разговоре четырёх умалишённых девиц с абсолютно нелепыми и безумными фантазиями о нем и ненавистном ему бастарде.