(НЕ)идеальные сыновья

После ужина наши матери переместились в гостиную, обсуждать свои женские дела. А нас, мальчишек, оправили пообщаться вдвоем. Так я оказался в комнате Саночкина. Она была просторной. Преимущественно цвета комнаты были серые, бежевые и белые. Очень светлая комната, из-за чего визуально казалось, что пространства больше, чем было на самом деле. Компьютерный стол из белого дерева, белый стул, компьютер навороченный, пара книжных полок, светильники, шкаф, кресла-мешки, двуспальная кровать. И больше толком ничего. Он уселся на край кровати и насмешливо уставился на меня. Под этим взглядом я ощущал себя некомфортно. Ну конечно, теперь то для него картина стала более понятной. Он знает, почему я себя вел так. Минус козырные карты в рукаве. Но постой, у меня есть кое-что ещё. Я небрежно начал: — Пятница была такой веселой… Я так много выпил, что голова едва соображала, но кажется, я заметил кое-что необычное. Он хмыкнул. Видно было, что его челюсть чуть дрогнула: — И что же тебе там пьянь привиделось? Я сел рядом с ним и задумчиво посмотрел на него: — Ну, некий блондин стоял на коленях, и… Он прикрыл своей рукой мой рот, бросив опасливый взгляд на дверь. Его комната была не так близко к гостиной чтобы нас услышали, но похоже он все равно немного по этому поводу переживал. — В любом случае, у тебя нет доказательств, чтобы утверждать, что это было взаправду, а не всего лишь плод твоих фантазий. И знаешь, говорят, что человек себе представляет, говорит о том, насколько у него извращенный ум. Я усмехаюсь: — Ну, вообще-то доказательство есть. Ты тогда в машине удалил всё только из галереи, а я, знаешь ли, на этот случай подготовился. Он недоверчиво на меня покосился, и я достал свой телефон, демонстрируя фотографии. — Очень живописные, не правда ли? Мне кажется, я открыл в себе новый талант. Я неплохой фотограф. Саночкин скривил губы, бросая на меня гневный взгляд: — И что ты хочешь? — О, ничего особенного. Этот грязный секрет останется между нами, если ты будешь достаточно мил, и позаботишься обо мне. Он окинул меня задумчивым взглядом, прежде чем его лицо исказила усмешка: — Так ты из этих? Куколдов? Посмотрел, вдохновился, хочешь, чтобы я теперь и перед тобой на колени встал? И что, это потешит твоё эго? Или может быть… — Он встаёт на колени, и я пребываю в тотальном ахуе. Это опредленномой новый кризис. Это выглядит греховно и горячо, особенно с этой его ядовитой усмешкой, когда он кладет руки на мои бедра. — Ты гей? Тебя возбуждает такое, и ты решил воспользоваться этой случайностью, чтобы я доставил удовольствие и тебе? И что, одного раза будет достаточно? Я понимаю в каком направление идут его мысли, и мне становится не по себе. Он собирается отсосать мне? Откупиться своим телом? Думает, что я опущусь настолько низко? Ни за что, не тогда, когда он смотрит с неприкрытым отвращением и усмешкой, будто знает и видит меня насквозь. Я, конечно, не романтик, и далек от всего святого и высокого, но такие грязные штуки меня не привлекают, иначе я бы уже давно нашёл себе где-нибудь такой опыт. Просто быстрый перепихон и всё. Даже не будучи красавцем, и являясь членом гей сообщества, наткнуться на подобное не сложно. Я кладу руки на его плечи и тяну его вверх: — Не нужно. Я не про это вообще. Мелкие поручения. Будешь мальчиком на побегушках. Он встаёт. Выражение его лица сложное и немного растерянное. — Мальчиком на побегушках? Тебе совсем заняться нечем? — Ну, типо раба. Будешь таскать мне вещи, сопровождать там, поможешь влиться в компанию… И тебя не должно волновать зачем мне это. Просто делай. Ты не в том положении чтобы задавать вопросы. Он смеется: — Так хочешь почувствовать свою важность, что это просто жалко. Так и быть, я тебе подыграю. Я хмурюсь: — Не забывай, что уменя на руках есть компромат на тебя. Если будешь делать какие-то глупости, то первый кто увидит эти фотографии, это твоя мать. Затем моя, и чат класса. — Распространение порнографии все ещё незаконно. — Он выгибает бровь, а я просто безразлично пожимаю плечами. — Хочешь, рискни и проверь, насколько это меня беспокоит. Он скалится и молчит, но я знаю, что он всерьез задумывается над моими словами. Он не знает, что от меня ожидать и потому осторожничает. Потому, как бегает его взгляд, я понимаю, что он хочет уйти. Потом он строго смотрит на меня. Хочет, чтобы ушёл я. Ну конечно, это его комната. — Не хочешь прогуляться? — Наконец обреченно выдает он. Все-таки, выгнать он меня не может. — Окей. Он достаёт из шкафа волейбольный мяч и направляется в гостиную. Я иду за ним. Ситуация вроде под моим контролем, но я чувствую, что ведёт он. Саночкин подходит к нашим матерям, ждёт пока их разговор чуть приостановится и говорит: — Мы во дворе будем. На площадке. Поиграем в волейбол. Женщины довольно кивают. Тут же начинается новый трёкот, но уже про нас, про волейбол. Они невпопад говорят о нашем опыте игры, хвалятся друг перед другом. Думают, что совместная игра пойдёт только на пользу. Считают, что это мирная передовая. А я плетусь за Саночкиным на улицу, радуясь, что мы выбрались из этого искусственного дома. Никакой жизни в нём… Всё слишком идеальное, чистое, показушное. Наша с мамой квартира хоть и бедная, скромная, с не самым новым ремонтом, маленькая, но в ней хотя бы кипит жизнь. Та же самая накидка на диван-ковёр, утварь, деревянный кухонный стол, тряпки… Впрочем, что сравнивать, и там и там чувствуется какой-то недобрый, нездоровый и несвободный дух. Будь то богатая, но неодушевленная квартира Саночкина, или маленькая, бедная, но живая, словно бы скрюченная старуха, двигающаяся из последних сил, моя квартирка. В будущем я хотел бы квартиру, где будет не слишком мало, и не слишком много места. Все более современно, но не под модерн, и без монохрома. Чтобы там было уютно и чувствовалась жизнь… Не на грани, и мерная, и спокойная. Саночкин привёл меня на площадку. Волейбольную. Он действительно собрался играть. Нас было только двое, но в целом, можно было пока и так. Мы встали на противоположные площадки и открыли счет. Всё это время стояла тишина. Напряженная тишина. Он кидал в меня мяч чересчур агрессивно. И именно что в меня. Хотя ему нужно было попасть по земле, чтобы я проиграл. В итоге он просто выбрал стратегию, в которой сможет меня покалечить. На такую жесткую игру я был не особо настроен, и потому хмурился и отскакивал от меня, позволяя ему забить мне лишний мяч. Может быть, это действительно было его тактикой, но мне казалось, он просто на просто хочет меня сорвать на мне свою злость.

***

Следующая неделя показалась мне блаженством. Но увы, только ее половина. Садистом я не был, но унижением Саночкина упивался. Впрочем, это всё мне казалось в большей степени мягким. Придя в школу и встретив его, я тут же стал раздавать ему небольшие команды. Возьми мой портфель, отнеси его в класс, займи мне место, принеси мне то, принеси мне это… Каждый раз, когда оноказывался поблизости, я давал ему задачу и упивался тем, что он её выполняет. Естественно, это не осталось незамеченным. Парни просекли это сразу и со смешком выложили множество теорий. Один сказал, что он мальчик на побегушках, и впрочем, верно угадал. Второй, что он как жёнушка, которая слушается распоряжений строгого мужа тирана. Третий, и тут скрывать, что это был Шахри не стану, предположил, что у нас такой период ухаживаний. Саночкин быстро пояснил, что проиграл мне, и теперь должен. На это компашка наша рассмеялась. Пошло много шуток в его сторону, и обращений в роде «мог бы ты и для меня…». Я видел, как он бесился и постепенно закипал всё больше, но не то чтобы это казалось чем-то серьезным и действительно заслуживающим беспокойства. Нет, ну правда, что мне мог сделать Саночкин в своём положении? Вскоре я понял, что что-то да мог. Если первые дни он и правда просто выполнял то, что я ему говорил, и особо не вредил, то вскоре он стал по-своему оказывать сопротивление. Например, я говорил ему, когда мы были в столовой, чтобы он собирал для меня кисели. Там моим соперником был Бондана, которому они тоже нравились. Первые разы он молча приносил их мне. После я стал замечать, как он незаметно несколько стаканов собственноручно доносит до столового моего врага. И когда оставшиеся стаканы киселя оказываются рядом со мной, он смотрит так на них ехидно… И я думаю, что он туда плюнул. Проверять не хочется. Паранойя зародилась. Или в целом, тоже про столовую. Я говорю ему занять нам места, а он занимает стол девчонок на нас двоих. Мало того, что это отдаляет меня от сближения с компанией, которая меня интересует, так над нами ещё и хихикают. А ему хоть бы хны, улыбается своей наглой улыбочкой, смотрит на меня невинно, мол: ты же сам говорил, что мне тут самое место, и к девочкам прикапывается, флиртует. Повадилось у него к одной лезть. Викой звать. Шутливо и легко с ней заговаривает, предлагает вместе погулять. И я думаю, гей он, или би… Кажется, всё-таки би. Вика отвечает ему насмешливо, чуть высокомерно, что гулять согласна только в общественном месте, где куча людей, итолько если он купит ей роллы. И я вижу, что в его глазах это как вызов. Очевидно, она просто не хочет с ним никуда идти, и придумывает усложненные условия. А мне так вообще во всем этом деле учувствовать, и даже присутствовать скучно и тошно. Не лажу я с девчонками. И некомфортно мне в их компании. А этот хитрый жук, наверняка это понимает. Дальше вещи… Я ему говорю отнести мой рюкзак в класс. Онотносит, занимает мне место, но бросает мои вещи небрежно, так что сумка падает, или сильно накреняется. И зачастую она оказывается не до конца застегнутой… Хотя я то, как раз её хорошо закрывал. А игры в волейбол? Это стали агрессивные нападки. Он словно бы говорил всё что думает через броски, нацеленные на то, чтобы расшибить мне голову. В общем, кристально ясно становится, что подыгрывать мне дальше ему не хочется. Нарывается наконфликт, испытывает меня. Я бешусь. Апогей его противостояния мне случается в субботу. Он подставляет меня, и я остаюсь в школе чтобы прибирать туалет в наказание. Это даже не учебный день! Учителям же всё равно. Мол, «будешь знать, как разрисовывать стены в школьном туалете» У них то, у учителей, выходных на самом деле толком не бывает. В школе в субботу не настолько уж тихо и пустынно. То там, то здесь учителя, разбираются с завалами документов. Переносить ужин, уже в нашем доме, никто не стал. Только решили не начинать без меня есть. И на том спасибо. А так, в квартиру раньше меня прибыли все. Когда я пришёл, пошёл к себе в комнату, где, как мне тут же сообщили, меня уже ждал Саночкин. Мамы наши решили вместе приготовить какое-то ещё блюдо к столу, так что сказали мне не торопиться, провести ему экскурсию по моей комнате. Но войдя, я понял, что Артём в экскурсии не нуждается. Мои вещи были аккуратно перерыты, а сам он сидел на корточках у нижнего шкафа моего стола, и хихикал что-то читая. Как только я закрыл за собой дверь и собирался возмутиться, он первый подал голос: — Да ты у нас поэт! О боже, это настолько уморительно… Я скривился. Он копался в моих вещах. Уже одно это отвратительно. Но что хуже, он что-то нашёл. Мои стихи… Боже. Я писал их для себя, нигде не выкладывал, просто изливал душу. Неужели он нашёл их? Мой взгляд похолодел, пока он звучно, с выражением зачитывал: — "Рисовал я как курица лапой, Рисовал я хуи в тетрадях… Ах если бы это был Любочкин сын, То рисунок бы был бы шедевром, и не один! Ах если бы это был Любочкин сын, то это был бы не хуй, а весь Алладин! Танцевал я как рыба на суше, А может и того то было похуже… Артём на танцполе король, У него под одеждою моль! А я на танцполе ноль… У меня за плечами мух рой. Ах, если бы я был Любочкин сын, Он всё равно был бы номер один! Пою как петух я, В часа так три ночи, На районе меня никого нету громче! Ах, Любочкин сын как соловей! Его голос приятнее был б для ушей… Да и средь всех животных, он был б царь зверей. Плаваю я совсем как бревно! Из Артёма хотя бы элегантно оно… Бегаю я как олень, Артём же, наверное, лань… И в отличии от меня встаёт в самую рань. Ах, если бы у мамы был Любочкин сын… То уже он был бы хуже, чем Янина дочь! Этой женщине с головой уже не помочь!" Я сгораю со стыда, пока он читает это стихотворение, и стараюсь у него забрать злосчастный листочек. Когда он прекращает зачитывать, он отдаёт его мне, с диким и неприятным ржачем: — Я всё равно уже его сфотографировал! И отправил себе в разных мессенджерах. О, по-моему, ВСЕ должны заценить это произведение искусства. Начиная с твоей матери. Я зло рыкаю: — Какого черта ты вообще рылся в моих вещах?! — Как же? Искал на тебя компромат. Как думаешь, этот достаточно силен? Он показывает почти вполной мере то, насколько ты жалок. Да и интересно узнать, что по этому поводу думает твоя мать. Знаешь, а ведь она считает, что ты лишен чувства прекрасного. Надо ей доказать, что она не права. Вот как ярко ты свои эмоции и чувства изъясняешь! — Да ты похоже совсем обнаглел! Забыл, что ли, что у меня есть на тебя рычаг давления? — Зло выдаю я вновь свою козырную карту, — Или хочешь, чтобы все это увидели? Я терпел, когда ты мелко пакостничал, но рыться в моих вещах это уже слишком, это личное! — А интимный момент —это не личное? Думаешь ты из-за этой фотографии теперь всесильный? Можешь крутить мной как захочется? Как долго я должен это терпеть? До конца школы? До колледжа? Какая гарантия что ты потом просто так, в любой случайный момент не выложишь где-то это фото? Мне просто мирится с твоим дерьмовым поведением? — Он подходит ближе, толкая меня к стене и хмуро пялится на меня, тыкая мне пальцем в грудь, — Но знаешь, думается мне, что ты не выложишь это фото. У тебя для этого хребта нет. И совесть не позволяет, да? Ты же сам на это фото дрочишь, сто процентов! А своих не выдают. По тебе сразу видно, что ты гей. Я задыхаюсь от негодования и страха. Инстинктивно поворачиваю головой по сторонам, чтобы убедиться, что никто на нас не смотрит. Никто нас не видит. Наш конфликт уже достаточно громкий, но я уверен, что матери нас не услышали. У них включен телевизор, и они о чём-то увлеченно говорят. На душе становится спокойнее, ровно до тех пор, пока я не вижу выражение лица Саночкина. Ухмыляется. Я дал подтверждение его догадкам. Есть ли теперь хоть уодного из нас козырь в рукаве? Мы оба увлечены парнями и знаем это друг про друга. У меня есть фото, которое я не пущу в ход, у него мой постыдный стишок, который я писал ещё до знакомства с ним. — Раз уж я угадал, уже к слову второй раз, прекрати эти свои дурацкие игры, только больше себя закапываешь. Предлагаю перемирие. Ты удаляешь фото, я удаляю фототвоих стихов. И мы просто становимся друг для друга невидимы. Не трогаем друг друга. — У нас общая компания и матери по субботам собираются, как ты собрался это осуществлять? Я уже почти сдался на его предложение. Разумеется, оно звучит почти как «невозможно» ведь мои мысли уже полностью пропитаны им, да и не ловить его образ в толпе трудно… Слишком долго был одержим, слишком долго копилась злоба. Всё-таки, он тот, про кого я слышу с самого садика. Но может быть и правда, конфликт ни к чему не приведёт… Он жуткая заноза в заднице и тот ещё вредитель. Сколько раз нам обоим, но больше мне, доставалось за наши конфликты. Начиная от социально неловких сцен в компаниях, и заканчивая наказаниями. — В компании не сложно сосуществовать, не общаясь друг с другом. Она большая. Я даже немного подвинусь, раз ты так хочешь её монополизировать. А перед мамами будем делать вид, что мы дружим. На виду поддерживать миролюбие, а после ужина уходить на улицу, каждый в свою сторону. Идёт? Я хмыкаю, раздумывая, а затем всё-таки протягиваю ему руку для рукопожатия. Он делает шаг, наконец переставая зажимать меня у стены. Эта тенденция уже почти похожа на традицию… Хоть я и предпочел бы в другом контексте, а не когда мне угрожают. Его рука прохладная, и это словно освежающий порыв, который позволяет наконец сойти с поля боя, на который меня собственноручно завела моя же мать. Представить себе только такую ситуацию… Читаешь книгу про войну, и там бедные матери падают на колени, хватаются за ноги и руки своих сыновей, молятся за них, просят не покидать их, не уходить на фронт, переживают за них… И моя мать, которая толкает меня в гущу неуверенности, страхов, вражды и ненависти к себе, просто салютуя на прощание. Впрочем, я уверен, когда меня призовут в армию, примерно так и будет. Ещё скажет: служи Родине, сделай так, чтобы я тобой гордилась. Не позорь меня. По телу побежали мурашки. Это что, ещё будет гонка за мундир? Как долго будет длиться необходимость поддерживать идеальный образ? — Ну, раз уж мы договорились, — Саночкин отпустил мою руку. — Пойдём на ужин, потом выйдем на улицу, и больше не будем сегодня сталкиваться. Я хмыкнул что-то в согласие, и Саночкин вышел за дверь первый. Пришлось устранять оставленный им бардак. За ужином мы вели себя смирно, после ужина вышли на улицу «погулять вместе» и разбрелись в разные стороны. Один я гулять не очень любил, поэтому написал всем моим новым друзьями просто одноклассникам, кто живёт более-менее рядом. Откликнулся Коростелёв Данил. У меня сразу возникло ощущение, что мы можем сдружиться более плотно. Так, бесцельно мы прогуляли с ним несколько часов. Ноги принесли нас на детскую площадку. Он лазил по лазалкам как настоящая обезьянка и приглашал полазать с ним. Я не отказался. Всё-таки, он человек крепкий, и наверняка отчасти и из-за таких упражнений.Саночкина я не видел, и даже не следил за тем, куда он пошёл. Пока он не написал мне сообщение. Срочно прийти и встретиться. Ему уже звонила его мама, говорила, что пора домой. А ко мне в квартиру мы в любом случае должны вернуться вместе, ведь вместе уходили. Я рассказал об этом Данилу. Вообще о нашей связи с Артёмом. Он скупо прокомментировал. Особого интереса это у него не вызвало, но короткое удивленное «Оо.» я услышал. Отчего-то он вызывалу меня достаточное количество доверия, чтобы я поделился с ним нашим более глубоким знакомством с Артётмом. Тем более, Коростелев был не слишком шумным человеком, не любил такие большие компании как у Антона, и не входил в них. Только изредка где-то маячил на горизонте. Это тоже обеспечивало безопасность. Наскоро попрощавшись, я поплелся искать Артёма. Он едва кинул на меня взгляд и направился к моему дому. Мы вместе вошли, вежливо попрощались, и семейство Саночкиных нас покинуло. Мама посмотрела на меня с чуть меньшим негодованием чем обычно: — Ну вот, наконец-то ты себе толковых друзей нашёл. Артёмочка просто замечательный! Я верила, что вы рано или поздно найдёте общий язык. Я фыркнул. Ну да, как же. Такой замечательный, непогрешимый в твоих глазах. Ну вот слегка он где-то может оступился, но Любочка его выгородила. А ты Любочке доверяешь как никому другому. Бесит. Нет, если я продолжу про это слушать, наше соглашение с Саночкиным будет разрушено, в пользу поиска у него более мелких и менее значительных, но многочисленных недостатков. Не таких, как-то, что он сосёт у каких-то незнакомых людей вклубе. Не таких, как это фото, и не как информация о том, что он гей в целом.

***

Перемирие наше было очень быстро замечено, и с некоторой долей даже разочарования. В компании мы действительно вели себя так, будто стали друг для друга невидимы, или едва знакомы. Ни Артём, ни я не опускали друг про друга каких-то уничижительных шуток, не цеплялись друг к другу, не толкались, не пытались даже проходя мимо друг друга зацепить второго плечом. Разумеется, перестать на него смотреть было невозможно, я всё ещё ловил его образ в толпе, легко угадывал его местоположение, но. Сейчас просто пытался выбросить это из головы. Отводил взгляд. Наше общение было исключительно вынужденное и короткое. Если в компании нужно передать другому какую-то вещь, если нужно разделиться на маленькие группки и куда-то отправится. В общем, в компании Антона это встретили подозрительным и скучающим взглядом. Очевидно, наши перепалки всех веселили. Больше всех возмущался Шахри: — Ну что с вами такое? Прошла любовь, завяли помидоры? Такие забавные были, а сейчас тухляк просто. Саночкин только закатывал глаза: — Да брось, сам будь лучше посмешищем, а мы взрослые люди, и все свои конфликты уладили. Мир и дзен, мне на Данила кристаллически похуй. В некотором роде это даже обижало. Он так легко делал вид, что ему на меня все равно, что меня для него не существует… Что я уже тоже начал в это верить. В конце концов, ну а кто я такой, чтобы это было важно? Просто мальчик, который завидовал ему с самого детства. А он уже сказал, что мало про меня слышал, что ему не говорили каждый раз «а вот сын моей подруги», или нечто подобное. Счастливчик. Впрочем, виноват ли он в том, что я всё это пережил? Наверняка нет. Пора успокоиться, отпустить… Даже если больно, жжёт в груди, впивается осколками, когда мать продолжает комментировать… А она да, разумеется, не прекращает.

***

Наш хрупкий мир разрушился спустя несколько недель. Совершенно неожиданно, буйно, словно стихия. С громом, с шумом, с молниями… Словно шаровая молния пролетела по дому, задевая всё, что находилось в нём, электризуя, ударяя, проходя насквозь, своей живой, неугасаемой энергией. Агрессией. Это было утро, только первый урок должен был начаться, когда на меня налетел Саночкин Артём . Налетел буквально, с кулаками. Он что-то кричал, ударяя меня по лицу. Повалил на пол и начал колотить, прямо посреди коридора, прямо на глазах у кучи людей. Чистая агрессия ядом переливалась в его глазах. Я пытался поймать его кулаки, удержать его от новых ударов. В конце концов начал бить его в ответ. Мы катались по полу как ума лишенные избивая друг друга, стараясь задеть по больному. Я пытался понять, что происходит, но он едва давал мне перевести дух. — Какого хрена! Объясни, что тебе нужно?! — Ты! Это ты сделал, я знаю! Как же наш чертов уговор, ублюдок! Я непонимающе смотрю на него, на секунду замирая, и тут же понимаю, что сделал это зря. Мне вновь прилетает по лицу. Он знает куда целится. В нос. Я почти уверен, что тот разбухает сразу. С него капает кровь. Это не шуточная драка, он вполне серьезно хочет мне навредить. Приходится бить в ответ. Я не особо приученк дракам, но говорят, у меня кулак тяжелый, и я тяну его за волосы, за его длинные патлы, заставляя отодвинуться от меня. Вот и его слабое место. Со мной он так сделать не может, меня то подстригли под машинку. Ударяю его в живот. Подло, но всё же, он скрючивается и становится только злее. Царапает меня. Наша компашка наблюдает за нами, улюлюкает, делает ставки. Антон чуть фыркает, наблюдая: — Вы как бабы, серьезно! Один за волосы тянет, второй ногтями царапает. Это не по-мужски! — Ой-ой, учителя идут! Но мы не обращаем на толпу вокруг нас внимания, продолжая остервенело друг друга бить. У Саночкина есть на то какая-то причина, я же втиснут в этот круговорот ударов извне, насильно, и просто вынужен смириться с таким поворотом дел. Постепенно и меня агрессия охватывает в дикий транс. Ну а как может быть иначе, если вы мирно шлина урок, никого не трогали, и тут на вас ни с того, ни с сего накинулись? Внутреннее желание справедливости трекочет. — Да блять, бесишь! Даже сказать по нормальному не можешь, в чем ко мне претензия! — запыхавшись громко говорю Саночкину на ухо, скручивая его руку. Он быстро смотрит посторонам и недовольно буркнув говорит: — То-то ты не знаешь! Здесь не скажу. — В чём блин твоя проблема? — В том же в чем и твоя! — чуть погодя, вырываясь добавляет, — Здесь слишком много людей. В конце концов насразнимают учителя. Учитель по ОБЖ и физрук. Отправили мужчин разнимать драку детей. Развели нас по разные стороны и дружненько отправили к директору. Там уже была и наша классная руководительница. Отчитали нас все желающие по кругу. Классная руководительница, директор, работник по воспитательным беседам, психолог, методист, физрук, ОБЖшник… И всё пытались выяснить причину. Я тоже хотел бы её знать. Но Саночкин только опустил взгляд в пол и обещал, что такое больше не повторится. Спрашивали и у меня что случилось, и мне оставалось только пожимать плечами. И после, нам с Саночкиным пришлось объединиться, чтобы умолять не вызывать наших родителей, и вообще их не уведомлять об инциденте. Мол, мы уже во всем разобрались, мы всё обсудили, мир дружба и жвачка, пожалуйста, только не говорите родителям. С ворчанием нас отпустили, после того как мы написали извинительное письмо. По сути, там должно было быть и объяснение ситуации, но его у нас у обоих не было. Родителям не сообщили. Но час от часу не легче, о драке говорили наши лица. Мы дружненько отправились в медпункт. С носом все оказалось в порядке, просто распух. У обоих появились синяки, у меня еще и царапины отего ногтей. Со мной всё это время Саночкин не говорил, только смиренно шёл, куда нам говорили. Только после всех процедур, бросив на меня недовольный взгляд он сказал: — Сегодня после школы за гаражами.