Is President Family

      Их жизнь весьма прозаична. Здесь одновременно подчиняются закону страны и в этот же момент нарушают его. Люди, которые призваны быть законом, чувствуют бесконечную власть над теми, кто сам захотел стать им. Их презирают, ненавидят и осуждают, лицемерно воротят нос от того, что сами творят, пока камеры видеонаблюдения смотрят в обратном направлении. Псы в форме, надзиратели города, гордо вскидывают голову, когда перед ними на полу, захлебываясь в собственной крови, лежит очередной убийца. Все те, кто выше, предпочтительно закрывают глаза, вызывая больше желания вершить суд над уже осужденными. Элита клубов – гнилое яблоко, вымоченное в воске для красивой картинки снаружи. То, что скрывается внутри, отравляет и убивает. Мнимая справедливость, которая начинается с вынесения приговора свыше, ядовитым газом умерщвляет заживо, не оставляя следов. Все те, кто оступился в попытке создать свой мир, анархичный и неосуществимый, вскоре понимают свое положение. Принять же его способен не каждый. Стоит ли жалеть их? Тех, чьи руки покрыты кровью, кто отнял жизни людей без права на это. Оставил мать без сына или семью без отца. Мы всегда судим людей, примеряя их поступки на собственную шкуру, забывая при этом оценить их историю. Забывая и не стараясь понять мотивы, абстрагироваться от моральной стороны жизни и осознать смысл совершенного. Но стоит ли? Ведь иногда смысла просто нет, а черное действительно просто черное. Когда ты первый раз берешь в руки оружие, тебя охватывает страх. Понимание, что теперь в твоих руках может оказаться не только собственная жизнь, но и существование другого, сковывает. Страшно отнять то, что, не спросив дали и не заказав, за что, отберут. Чувство липкими оковами пронизывает все тело, а время вокруг замирает, когда ты осматриваешь оружие и не воспринимаешь его, как что-то опасное. Больше нет. Оно оказывается в руке потому, что ты больше не можешь вынести ношу, взваленную на неокрепший горб. Потому что готов что-то изменить, устанавливаешь четкие границы собственных законов. Нерушимые правила. Они будут существовать в твоем мире, единственно-верные, и их не сможешь игнорировать ты сам. При ином варианте – изгнание в глубины собственной совести, муки, осознание, что не смог. Смерть. Но единственный раз, когда ты умираешь по-настоящему – первое убийство. Всего доли секунд нужно на то, чтобы лишить жизни. Ситуация, которая случится, останется с тобой до конца, преследуя по ночам и предпочитающая исчезать только тогда, когда в тело больше невозможно влить алкоголь. Желание забыться и причинить боль уже себе, чтобы понять, что жить – один из выходов, и его выбирают не многие. Не все, кто встал на путь создание собственных идеалов. Лишь часть, те, кто, вершив судьбу других, до сих пор понимают, что не имеют на это права. Чьи законы противоречат миру, но устанавливают баланс, потому что рано или поздно их системе придет конец. Они не живут, потому что давно мертвы внутри. Закопали себя со всеми своими эмоциями и чувствами глубоко под землю, не желая вспоминать. Они верны себе и своим поступкам, потому что не тронули невиновного, когда с обратной стороны медали убивали на глазах, оставляя раны, которые не затягиваются. Орел брал оружие потому, что хотел изменить будущее. Решка оставалась безнаказанной, потому что всегда скрывалась в его тени. А чтобы встать на ребро, требовалось больше времени и мудрости, дозволенной не каждому.

***

В темноте очень хорошо. Она окутывает и манит к себе мягкими лапами, призывая остаться с ней навсегда. Темнота не так страшна, если ты ничего не чувствуешь. Чонгук стоит нигде и ему спокойно. Он ничего не слышит и его не терзают никакие сомнения, которые раньше преследовали его по ночам. Альфа присаживается ни на что, облокачиваясь рукой о собственное колено и прикуривая сигарету. Тишина дарит спокойствие и умиротворение. Душа больше не болит за что-то или за кого-то. Нет даже страха о том, что он может остаться в этом мраке навсегда, потому что его жизнь, на самом деле, не была чем-то светлым. Он помнит события, которые привели его сюда. Помнит жгучую боль во всем теле, суетливого любимого омегу, а ещё того, кого готов был пристрелить при первой встрече. Но тогда он его спас, и это, оказалось, самым главным поворотом в его жизни. Мысли сладкой патокой несутся картинками прямо перед ним. Он смотрит на все, будто на большом экране в кино. Парень видит своего возлюбленного и… тоже ничего не чувствует. Наверное, тот будет скучать или омеге станет очень-очень грустно. Но здесь так спокойно, что Чонгук уверен, если бы Тэхён это знал, ни за что в жизни не позвал бы его обратно.

***

      — Выглядишь ужасно, — младший Ким приходит в палату, чтобы сменить дежурившего Чимина, — без изменений?       — Я бы позвонил, — у Чимина в теле ломота от неудобной позы, в которой он задремал. Уже неделю Чонгук не приходит в себя. Неделю они с Тэхёном меняются местами, ни на шаг не отходя от Чона. Врачи говорят, что жизни больше ничего не угрожает, но альфа так и не приходил в сознание после операции. Несколько раз хирург дал понять, что иногда желание вернуться зависит только от пациента. Наверное, они могли понять Чонгука. И все же им оставалось только надеяться, что альфа выберет жить.       — Я заберу вещи и привезу чистые, — Чимин получает одобрение от Ви и складывает те в пакет. — Заеду к нему, приберусь. Он просто не переносит бардак, ты знал?       — У него отдельный шкаф для вина, — сквозь слабую улыбку и в качестве подтверждения вопроса, произносит Тэхён. Сам вице-президент на время съехал к себе. Потому что не может каждый день просыпаться в месте, где их было двое, и не находить Чона рядом. Не видеть его по-детски уютной улыбки и то, как он смешно морщит нос. Не чувствовать прикосновение родных рук или хотя бы просто не вспоминать, как за обеденным столом они пили вино последний раз. Слышать перед сном тишину вместо шагов по квартире в попытках перепроверить закрыты ли окна и двери. Просто легче думать, что Чонгук где-то занят и вот-вот позвонит, чтобы попросить о встрече. Они не прощаются, потому что увидятся следующим утром и это просто бессмысленно. Чимин вежливо кланяется персоналу больницы, выходя на улицу. Здесь светит солнце, но октябрьский воздух холодит кожу. Омега идет к машине и засматривается на небо. Надеется, что кто-то свыше подскажет брату путь обратно. Потому что, в самом деле, им без него здесь очень плохо.       — Извините, ох, простите, пожалуйста, — идти и смотреть куда-то вверх не самая лучшая идея, поэтому Пак не замечает, как сносит какого-то прохожего. Вещи из пакета падают на пол, и блондин спешно собирает их обратно, когда находит листок. Там почерк его брата и номер телефона. Код от сейфа в доме, где хранятся все данные по убийствам в городе. А ещё Чонгук просит позвонить его отцу, если с ним что-то случится.

***

      — Та-ак, подъем, мы ещё не закончили, — Хосок выливает ведро ледяной воды на бывшего друга, приводя того в сознание. Они в этом месте уже давно. Хосок не отказывает себе в удовольствии поиздеваться над тем, кто принёс настолько много боли и страдания его близким. Первым делом, как только он оказался в месте, которое они зовут своим домом, мужчина спустил альфу в подвал, приковывая того к железным трубам массивными цепями. Так банально и по-киношному, но зато надежно. Здесь никто не услышит его крики и тем более, здесь никто не найдет его тело. Но смерти Хосок не допустит.       — Не дашь мне спокойно сдохнуть, да? У альфы кровь по всему телу, рваные раны на руках и отсутствующие фаланги на пальцах правой руки, криво подпаленные нагретым металлом. Той самой руки, в которой он когда-то держал пистолет. Больше он сделать этого не сможет. Подвал пропитан смрадом затхлого пота, вязкой красной жидкости и жженой человеческой кожи. Чон обещал, что будет изобретательным в отношении этого парня.       — Я дам тебе поесть, — брюнет крутит перед лицом обессиленного альфы пакетом с каким-то фастфудом, но менее желанным еда от этого не становится, — а ты мне расскажешь, где прячет свою задницу Гао. Или… мы можем продолжить развлекаться. Ты знаешь, у меня ещё много вариантов в запасе. Киллер оборачивается на металлический стол позади себя, похожий на тот, что обычно стоят в хирургических отделениях. Небрежно рассматривает медицинские инструменты, проводя по каждому рукой, будто выбирая, что именно он хочет сделать.       — Когда-то ты оттаскивал меня от мразей, если я переусердствовал и превращал их лицо в кашу, а теперь…       — А теперь ты стал той самой мразью, а меня больше не воротит от вида раздробленных носовых перегородок. Так, чем же мы сегодня займемся? — киллер берет в руки стоматологические щипцы, такие массивные и наполированные до блеска. Следом наигранно хмурится, будто решая, что это слишком просто. Вновь проводит указательным пальцем по приборам и останавливается на тоненьком, не менее блестящем от чистоты, скальпеле, делая выбор.       — Знаешь, — хрипло начинает Ёнхва сквозь кашель, сплевывая кровь на бетонный пол, — а я ведь помню каждый наш прожитый день в этом дерьмовом месте. Как мы мечтали изменить жизнь, законы и правила. Как ты блевал за трансформаторной будкой первый раз, стоило тебе увидеть кровь. Думаешь, изменился я один? Посмотри на себя, сколько жизней ты забрал? Как часто смывал с рук кровь, Хосок? И после всего ты будешь убеждать меня, что само зло здесь я? Чон стоит спиной и не смотрит на старого знакомого, картинно разглядывая предмет в руке. Дует губы и ухмыляется на некоторые фразы.       — Разница, между нами, в том, что я никогда не предавал свои принципы, — брюнет подходит близко и присаживается на корточки, заглядывая в глаза напротив, — и поверь мне, рано или поздно, но этот город перестанет умываться кровью.       — Благими намерениями вымощена дорога в ад, слышал такое?       — Значит, гореть мне синим пламенем, — заключает мужчина, медленно разрезая хрящи ушной раковины под вопль боли. Он играет, мучает человеческую душу и тело, чтобы, наконец, получить желаемое. Со временем старые навыки пригождались все меньше, пока клубные войны не утихли. Однако сейчас внутри бурлила жажда мести. Та самая, всепоглощающая, черная, липкая, так жадно хватающая в свои объятия и не выпускающая после. Перед глазами только чужая кровь на собственной одежде, руках и теле напротив. Скрежет зубов от съедаемой злости стынет в ушах вперемешку с невыносимым криком. Набатом в голове пульсирует лишь желание наказать, отдать всю боль, вернуть до последней капли, сломать все живое, что есть в альфе перед ним. Мышцы на лице рефлекторно создают гримасу отвращения, стоит отбросить кусок чужой плоти на пол. Человек ещё в сознании, но ненадолго, поэтому Хосок отрывает кусок марли и пластыря, заклеивая рану, продлевая мучения мужчины. Вновь окатывает того ледяной водой, а после хватает одной рукой за щеки, сминая их, всматривается в глаза. Обессиленное тело вязнет в железных цепях, руки, словно обвисшие канаты, не держат, как и ноги. Сейчас, выполняя некогда заученные действия, Чон решает, что так больше не может. Клянется сам себе, что этот момент станет последним, когда его рук касается кровь. Альфа больше не позволит себе роскоши мести, разорвет стальной круг, в котором мечется, словно загнанный зверь. Это все пора прекращать.       — Если я расскажу, — слова едва различимы, — если солью Гао, пообещай, что просто убьешь меня.

***

Намджун лежит в объятиях своего омеги и слушает стук чужого сердца, пока ладонь мужчины гладит его по волосам. От каждого прикосновения, от звука, глухого и размеренного, о грудную клетку, по телу пробегают мурашки. Мужчина считает, что вся его жизнь — это борьба за выживание, попытка свернуть реку в сторону гор, ввысь, мечты изменить сложившуюся реальность. Надежды оставить кровь и горе позади, где-то вдалеке от своей семьи, рушатся о суровую правду жизни, не оставляя ни малейшего шанса. И это тихое, невесомое, совсем-совсем незаметное мгновение тоже не дарит надежды на что-то светлое. Пора все менять. Боль ошибок съедает, грызет изнутри огромным червем, пожирая с каждым разом все больше и больше. Кусочек за кусочком, по крошке, отдавая в каждую клеточку тела. Шрамы от пуль и порезов клеймом остаются навечно. Напоминают о пройденном пути, возвращают в кровавое прошлое, стоит лишь взглянуть на свое отражение в зеркале. Омега, рядом с которым чувствует, что живет — одна сплошная рана, и она не заживет никогда, как и его собственные.       Он плохой человек. Никогда Ким не считал себя образцовым гражданином, другом, братом, человеком, в конце концов. Да, не все его решения приводили к краху, ведь благодаря некоторым сейчас он живет в роскоши. Только чего стоят эти бумажки перед человеческой жизнью? Перед тем, что могут так легко забрать, а ты, иной раз, и понять ничего не успеешь. Попрощаться, искупить грехи или просто попросить прощения. Нет, ему не страшно умереть, больше нет. Страшно оставить все, как есть. Уйти, так и не попытавшись окончательно свернуть на верный путь и изменить все по-настоящему. Мужчина хочет дать себе и своей семье ещё один шанс, самый последний. Финальную попытку, после которой выхода будет лишь два: жизнь или смерть.       — Я хотел сделать всё по-другому, но, — Намджун тянется к тумбе у кровати и выуживает оттуда заветную коробочку. Присаживается на кровать, поворачиваясь к Джину спиной, рассматривая ту в руке, — прежде, чем я что-то тебе скажу, я хочу, чтобы ты знал: скоро все изменится. Омега слегка поднимается со своего места, облокачиваясь спиной о кожаную обивку кровати, и всматриваясь в обнаженную спину родного человека. Не торопит, как всегда, лишь покорно ждёт, и это вновь цепляет мужчину рядом.       — Ты выйдешь за меня?       Намджун так и не решается повернуться, выставляя кольцо на середину кровати. И прежде, чем президент услышит ответ, комнату наполняет трель входящего вызова.

***

      — Надо же, — тучный мужчина в кресле по-настоящему удивляется, когда видит посетителя в своем кабинете, — как же ты вырос, сынок. Гримаса отвращения от обращения появляется на лице автоматически. Чимин не видел этого человека с самого глубокого детства, практически забыл о его существовании. Если бы не записка, которая случайным образом обнаружилась в вещах брата, и подумать не мог бы, что дядя все еще жив.       Сейф, пароль от которого Чонгук так надежно прятал все время, хранил в себе самые страшные тайны прошлого. Такие, которые не хотелось бы знать никогда. Рука блондина тянется за спину и омега одним движением направляет на родственника заряженный пистолет. Пальцы стальной хваткой обрамляют черный метал, готовые в любой момент нажать на курок и окончательно отомстить. Пак многое не знал. Не знал, что его отца убили по наводке собственного брата, который в прошлом так неумело ввязался в войну клубов со стороны закона. Не знал, что отец был предан самым близким человеком в его жизни. Зато теперь парень понял, почему Чон никогда не говорил об этом. Из-за чего добивался самостоятельной опеки над ним и никогда более не заводил разговор о своем отце. Осознание отрезвляло и пьянило одновременно. Обида на самого себя, на слова и поступки, сказанные родному человеку, въедаются подкорку. Жаль, что Чимин узнал об этом вот так. Жаль, что Чонгук не может сейчас услышать слов извинений от него и благодарности за всё.       — Ну-ну, Чимин-а, — мужчина нисколько не удивляется ситуации, — не знал, что ты пошел по стопам своего отца и ввязался в это дерьмо. Яблоко от яблони, так, кажется? Силенок-то хватит?       — Можешь не сомневаться, — большой палец спускает вниз затвор предохранителя. — Как можно убить собственного брата? Как можно быть такой мразью?       — Если ты действительно дорос до элиты, — комиссар замечает татуировку из-за расстегнутой рубашки, — должен знать, что в войне клубов нет места жалости. Это жестокость, кровь и убийства. Так было всегда и, судя по тебе, так до сих пор и осталось. У меня тоже была семья, амбиции, желание покорить вершины. Молодость, которая прощает все ошибки. Но есть такие шрамы, которые, даже превратившись в рубцы на теле, продолжают болеть. Твой отец, мой брат... Это сейчас клубы прибегают к оружию только в крайних случаях. В то время оно было основным способом выжить в этом городе. Трупы горками складывались в безымянные могилы, никто не разбирал, где свой, а где чужой. Цель была одна — выжить. Лишь раз ступив на эту дорогу понимаешь, что обратного пути нет. Ты ведь знал, что когда-то именно твой отец занимал место пятого в элите центра?       Ноги подкашиваются. Тело пробивает озноб и резкий, холодный пот. Фигура перед глазами плывет от услышанного. Этого просто не может быть. Его отец, добрый, самый заботливый в мире, просто не мог быть таким. Ему бы рассказали об этом. Никто не стал бы молчать столько времени, скрывая настолько важное.       — Вижу, что не знал, — мужчина не боится наведенного на него оружия. Прикуривает сигару, дым от которой заполняет собой комнату. — В то время я занимал не настолько высокую должность, был обычным офицером, вынужденный покрывать убийц. За это платили, не трогали и позволяли достигать новых вершин. Мы встали по разные стороны с моим братом. Он — элита центра, борец за справедливость, гордо носивший змею на своей груди. Я же обычный коп, пешка в игрищах, вынужденная подтирать дерьмо за клубом севера. Тогда каждый день кто-то умирал. Это стало нормой, обыденностью. Ну, знаешь же? Когда утром – чашка кофе, а вечером выезжаешь копать очередную могилу в потерянном районе. Так и жили, годами жили. Твой отец скрывал, но продолжал доверять мне, своему старшему брату, все самое сокровенное. Когда началась большая заварушка, он спрятался вместе с тобой в надежде, что сможет избежать участи своей клубной семьи.       — Ты предал его, — голос тихий, Пак сглатывает подкативший ком в горле, продолжая держать альфу на прицеле. Руки дрожат от обиды и злости.       — Нет, Чимин-а, я пытался его предупредить. Какой бы мразью я не выглядел в твоих глазах, но я любил своего брата. Моего опыта было недостаточно, чтобы что-то исправить. Я облажался, и твой отец расплатился за это жизнью. Я смог отомстить за него, убрав президента севера, а сам окончательно вышел из этой войны, стирая за собой все упоминания о моей причастности. Ты правда думаешь, что просто так нашел всю информацию, а мой сын по заслугам недавно получил повышение? Это было условие: я выполняю его просьбу, а он рассказывает обо всем тебе. Хочешь отомстить? Вперед, я не боюсь пули. Но приняв такое решение однажды, вернуться обратно практически невозможно.