Un homme mélancolique

      Не секрет, что дети любят оставаться дома одни. Какой бы глубокой и необъятной ни была их любовь к родителям, все они в той или иной мере стремятся к самостоятельности, делая первые шаги к зрелости. Жан, тем не менее, привык к ней слишком быстро. После школы дома его обычно никто не ждал — по крайней мере он не мог вспомнить, когда его встречали на пороге квартиры днём. В послеполуденной тишине он готовил ужин и послушно делал уроки; одиночество скрашивал ленивый бубнёж радио и едва уловимое шипение батареи. Как и любой ребёнок, юный Викмар, бывало, обижался на мать за это. Пока других водили в парки и кинотеатры, вновь набиравшие популярность в Ревашоле тридцатых, Жан оставался сам по себе или прибивался в компанию школьных приятелей — вместе веселее. Затем рациональность, не по годам взрослая, брала верх, и обида утихала; вместе с бытовой самостоятельностью он так же быстро осознал, каких усилий стоили даже вечера, проведённые вместе с ней.       Лилетт Викмар обычно возвращалась к девяти вечера. На плече у неё всегда болталась льняная сумка с конспектами лекций, а густые тёмные волосы были собраны в тугой пучок на затылке, чтобы не мешать на работе. Такой её запомнил Жан — усталой, совсем юной, с вечно полусонными глазами и невероятно худыми запястьями, где сухая бледная кожа обтягивала суставы тугой плёнкой. Спустя двадцать лет мода забудет о них, но тогда они считались la beauté naturelle; на заре тридцатых химическая завивка и фарфоровая кожа стали её эталоном.       Казалось, что она никогда не могла злиться на него должным образом. Она ругалась, наказывала за проступки, но когда другой родитель взялся бы за ремень или линейку, от неё можно было услышать лишь тяжёлый, нервозный вздох. Будь то пересоленный гречневый суп, двойка за естественные науки или порванная штанина в драке с кем-то из школы, мало что могло разгневать её по-настоящему. Она всегда была немного в своём мире; даже переживая самые яркие эмоции, иногда она казалась далёкой от реальности, задумавшейся о чём-то своём, непостижимом.       — Мам, а ты знала, что в Катле проспекты прямо через лес тянутся?       Жану восемь, а в руках у него новёхонькая географическая энциклопедия. От мягких страниц ещё пахнет типографской краской и переплётныи клеем. Иллюстрации не самые пёстрые, но ребёнку для счастья много не надо — главное, что их много и все они почти дотошно подробные в деталях. На открытой странице среди колонок мелкого текста красовались заснеженные пейзажи далёкой Катлы.       — Правда? Надо же, наверное им хорошо там.       — Почему? — он с любопытством глянул на неё.       — Леса полезны для твоих лёгких. Вот на полчаса в сосновник, например, сходишь, и уже дышать станет легче. У них в хвое и смоле эфирные масла есть разные, ими лечатся даже те, у кого с лёгкими проблемы.       — Это тебе в институте сказали?       — Нет, зайка, на работе.       Работа — что-то очень загадочное и эфемерное. От работы ей всегда грустно; она часто кашляет и открывает окна даже на ночь, впуская морозный ноябрьский воздух в квартиру, потому что «дышать нечем». Для юного разума восьми лет от роду эта фраза казалась абсурдной: в школе говорят, что вокруг них всегда есть воздух и он пригоден для дыхания. Но это что-то взрослое — загадочное, необъяснимое, как и эта странная, печальная Работа.       Жан почти не спрашивал о ней. Сначала его терзало любопытство: он лез к её книгам, однако не понимал ровным счётом ничего в химических формулах и сложных терминах. Он требовал объяснений, но когда получал их, то замешательство лишь усиливалось, и в конце концов Жан не пытался вникнуть. Вместо этого он нашёл для себя новое увлечение, в которое, как и подобает ребёнку, окунулся с головой, как бы ужасно иронично это ни звучало.       — Поезд едет, едет… Бум! Всё в Серость! — игрушечный паровозик скользнул с края обеденного стола в зияющую пустоту между ним и полом.       — Тебе их что, совсем не жалко? — спросила Лилетт, на миг прекратив нарезать лук. В ярко-красной пузатой кастрюльке на плите что-то бурлило; хоть бы не гречневый суп опять, с надеждой думал он.       — Жалко, но это игра такая, — деревянный состав парил в воздухе как по волнам, удерживаемый его рукой.       — Серость — это тоже игра.       — Что?       Она так и не ответила. Снова ушла глубоко в свои мысли, известные лишь ей; в уголках серых глаз блеснули слёзы от резки лука, которые она тут же сморгнула. Иногда такое случалось: в этих коротких замечаниях не было внятного смысла, по крайней мере ясного Жану. Впрочем, он не обижался за это. Его снова увлекала игра в Серость или что-нибудь ещё, и очень, очень быстро воспоминания об этих странностях оседали в глубинах памяти, откликаясь лишь много лет спустя, когда тревога оказалась сильнее здравого смысла.       Многое можно было отдать за то, чтобы вернуться в детство хотя бы на неделю. И он бы отдал, не задумываясь ни на миг. Хотя бы ради того, чтобы ещё раз взглянуть на неё, совсем молодую и растерянную от неподъёмной кипы ответственности, свалившейся на плечи фабричной работницы. Чтобы хоть немного понять, что же происходило уже тогда в её голове; куда она уходила в своих мыслях, затихая и практически забывая о мире вокруг. В конце концов, кто бы не хотел вновь оказаться в тёплых объятиях любимой матери ещё хоть раз?