Он выбрал меня

Нежное поглаживание по щеке казалось продолжением сна. Эти сны на фоне их саспенса становились всё реалистичнее, и Гарри подозревал себя в том, что начинает сходить с ума. Когда знакомые руки легли на его талию, задирая футболку, Гарри распахнул глаза. В темноте задернутого балдахина опершийся на локоть Том – словно оживший образ из его выдуманных постановок. Реддл прижал палец к губам, останавливая поток вопросов, и Гарри, сдавленно выдохнув тишину, подчинился. В самом деле, какая разница как он оказался в его постели, если это то, чего так хотелось? Впалый живот беспощадно оцарапан ногтями, но Гарри уже сам торопливо снимает футболку и порывисто тянется за поцелуем, наваливаясь своим смехотворным весом сверху. Один опаснее другого, у Гарри загорелись кончики пальцев, трепетно тянущиеся по скуле. Осмелев, он закидывает ногу на бедра Волан-де-Морта, а через секунду, и вовсе ложится на него, прижимаясь теснее. Господи, почему он выглядит как бог, почему его должно хотеть, почему его можно прощать? Со мною не будет любви, со мной погубишь себя, но дверь закрыл не с той стороны, и это было зря. Его руки медленно спускаются с талии на бёдра, подсказывая Гарри, что это может быть то самое событие, что давно снилось, здесь, звездной ночью, сейчас. Мальчик почти элегантно расстёгивает знаменитую мантию, откалывая пуговки на ощупь, и весь путь вниз по шву слышны только его цепляющие вздохи. Добравшись до пупка, Гарри осознает, что касается пальцами кожи, и сердце пропускает удар. Неужели он нарушает негласное табу обнаженности своего доминанта? Неужели у Тома под мантией действительно ничего нет, и Гарри сейчас перелетает все рубиконы, начиная игру по-взрослому? — Попроси меня уйти, – шепчет ему в губы Том. — Не сегодня. Сдавайся. Чувствуй усилившуюся хватку на ягодицах, дыши страстными поцелуями, скатывающимися в глубокий засос, умирай в сильных руках. Прогибайся. Откидывай голову, открывай шею тонким губам, лови в звуках усмешку, не забывай дышать. Молчи. Грызи зубами нижнюю губу, ощущая крепкий стояк между ног, наплывай на извечных инстинктах, здесь нет места знанию, отдавайся рефлексам. Целуй. Снимай. Подчиняйся. Дыши, ты задыхаешься. — Тише, мальчик. — Нахер твои игры, – не выдерживает Гарри, хватая из-под подушки палочку, кидает на балдахин Заглушающее. Откинув палочку на пол, он падает на спину, перекатываясь одним движением Лорда, который, наконец, выныривая из мантии, являет Гарри экзотическую белизну своего тела. Гарри завороженно тянет руку к его груди, рассматривая в полутьме тени на выраженных ключицах и плавность напряженных мышц под тонкой гладкой кожей. Неестественно светлая кожа Лорда в ночи кажется чем-то неземным, воспринимается как драгоценность, хрупкая и бесценная. И вновь Лорд предстает тем, кого Гарри будет вечно славить перед самим собой. Первое впечатление идет в разрез с крепкой хваткой и твердостью бедер, что врезались меж ног, убеждая в том, что нижнее белье в этой сцене лишнее. Покрывшись мурашками, Гарри сполз ниже, желая почувствовать больше, забыв на волне ощущений о том, что нужно снять трусы. Том же срывает их с пацана одним движением, чтобы те вспорхнули и опустились на расстоянии его вытянутой руки. Гарри теряет на полдороги к губам Тома рассыпчатый стон, от соприкосновения их членов, от полного сцепления всех изгибов, как в искусной мозаике. Оголены долгожданные сахарные плечи, их изгибы Лорд греет неторопливым дыханием, целует солнечное сплетение своего солнца. Гарри всё еще не верит, что им дозволено сверх допустимого, обнимает широкие плечи изо всех сил, обхватывает Лорда ногами, закрывая глаза и упиваясь, сносящим крышу, запахом тела Реддла. Неужели сейчас? Неужели здесь, на тесной одноместной кровати, в метре от одногруппников он лишится всех своих ожиданий и станет с Томом еще ближе? Вот так спонтанно, без долгой полемики и уговоров? Легко и просто, после долгих месяцев грызни и нервов? Неужели он убедил Лорда в чем-то? Или просто Лорд устал его в чем-то убеждать? Неужели... Мерлин, неужели... На фразе "я хочу" споткнусь, устану говорить. Пьянея от собственной смелости и рук Лорда на своем теле, от иссушающего трения, от температуры и этой внезапной ночи, Гарри тяжело дышал полустонами, выдыхая неслышно его имя как титул, как признание, поклонение. Сравнение с первой брачной ночью заставляет сердце рваться клочьями от трепетности каждой секунды, нежный поцелуй в висок от Тома не добавляет решительности. Гарри сразу же влюбляется в эту тихую торжественность и аккуратность Лорда, в то, как он не спешит перейти к сути, очевидно, сдерживая себя, и он сосредоточенно, громко начинает думать свою просьбу, не в силах произнести её в слух. — Что-что? – ухмыляется Том, отрываясь от его шеи. — Я хочу... — Что? – проезжаясь нагло между бедер, напирает Лорд. — Трахни меня, – хнычет Гарри, отчаянно краснея. — Попроси вежливо. — Трахни меня, пожалуйста, – сдавленно повторяет Гарри, пряча лицо на груди Тома. Том читает его реакции и наизусть знает полотно тела. Знает, что Гарри уже растягивал себя, поэтому, поцеловав тонкие пальцы, ведет его руку вниз, не рискуя взяться за это дело сам, принимая угрозу в виде потенциально опасных, для такого ювелирного занятия, ногтей. — Растяни себя для меня. Невербально смазав проход, Том положил собственную руку на член парня, наблюдая, как тот, закусив губу, стыдливо закрыл глаза и приступил к делу. Размазывая проступившую смазку, он взглядом говорит Гарри о преодолении очередного порога, о выходе на новую высоту, о том, что "давай еще подождем" уже быть не может. Ставит перед фактом принадлежности, приказывает выкопать самому себе могилу. Неслабо подкинуло в воздух. Месяцы воздержания рвутся напирающим морем, запертым в шкатулку. Палец заменяется двумя, тремя. Гарри прокусывает губу, торопится, шипит и скулит, не отрывая глаз от безжалостного взгляда Лорда, который пронизывает его сверху вниз. Цвет его глаз застилает алую пелену во весь взор, окрашивает действо цветом кровавым, адреналиновым, бьющим по нервам, которые, кажется, и так терпят последнее в своем сроке годности испытание. Гарри трахает себя пальцами, позабыв про все приличия на свете, Лорд добивает ласками по члену. Пацан сам напросился, просился давно и громко. — Хватит. Гарри протяжно, бесстыдно стонет, когда Лорд плавно входит в него сразу до упора. Ухватив мальчишеское бедро, неторопливо начинает двигаться, не давая времени на подумать, не давая воздуха на подышать. Примесь боли и вкус крови во рту делают свое дело, снова подтверждая, с кем Гарри имеет дело. Темный Лорд не только опаснейший в Британии волшебник, но и искушенный любовник, а еще Мастер Менталистики, которого достали горячие фантазии подростков, застающие его в самое неподходящее время. Если пацан хочет быть выебанным, он будет выебан так, что не сможет встать с кровати, не то что помыслить о сексе в ближайшую неделю. Да и, что греха таить грешнику, Реддлу и самому давно хотелось показать этому упрямому мальчишке небо в алмазах, так что сегодня Поттер насмотрится, а Реддл распечатает свой подарок судьбы. — То-ом... — Что еще за Том? – жестко произносит Реддл, перехватывая руки Гарри и заводя их за голову. Гарри смутно вспоминает, что никогда не называл мужчину по имени вслух, и мигом исправляется, преданно глядя в глаза. — Прости, папочка. Привлекай, возбуждай, влеки, кричи, плачь, волнуй, выполняй... Гарри смотрит на Лорда сквозь слезы, хлещет на него чувствами, которых хватит на сотню, смотрит с обожанием, не разрешая себя развернуть, цепляется, стонет, заходится дрожью, подается на встречу. Молочная нежность его тела, словно пена, разбивается о Темного Лорда, как о скалу, константу мироздания, завоевывая свежестью ощущений. Первого раза из миллиона, что готов он подарить Реддлу. Только ему, всегда, как достойнейшему, предначертанному. Доминируй, нагибай, стимулируй, заставляй, смущай, бери, дразни... Стоны Гарри переносят его в камерный зал, где он и драматург, и исполнитель. Волан-де-Морт готов смотреть вечно на приоткрытые от недостатка воздуха искусанные губы и разметавшие по подушке волосы. Рептилии не переживают пожаров, а он подобрался слишком близко к огню, сам разжег его. Он ощупал этого пацана едва ли не насквозь, проник внутрь, терзая, приказал танцевать на своем члене, испил крови, наказал и одарил. Присвоил. Не прогадать в том, что он настолько чувствителен – привычка брать лучшее из просто хорошего. Мир схлопывается до вязкой полутьмы односпалки, которая бьется в шторме, сотрясается в конце света, тонет в меду. — О да, да, пожалуйста! Волан-де-Морт наращивает темп, подготавливая Гарри к взрыву с осколочными. Умереть от того, как он смотрит, пока они проходятся по самым краям – невозможно, возможно захотеть умереть, чтобы остаться в этом моменте. Ведь этот пацан напоминает ему о сладости жизни действеннее яда, потому что сам – сласть, на которую подсаживаешься на раз два. Гарри на грани обморока. Его штормит, глаза закатываются, в животе горит сверхновая, маякуя об оргазме. Он вспахивает ногтями плечи Лорда, дыша на грани кислородного голодания и вжимается в него, принимая головокружительную скорость. С места в карьер, нежные лишения девственности не для нас, нам нужно сдохнуть в процессе. Одновременно набросились, душа стон в резком поцелуе. Оргазм вытянул последние силы и встряхнул, сталкивая и разъединяя. Гарри выгибается дугой, кусая нижнюю губу Реддла, и падает на подушку, почти без признаков жизни, так что Реддл только восхищается такой выносливости. Откуда он умеет, где выучился? Едва Реддл опустился, Гарри уже ожил и, мурлыкая, положил голову ему на грудь, обнимая куда только руки достанут. Том закуривает и затихает, расслабленно прикрыв глаза. Гребанный Гриффиндор всегда выводил его на эмоции. — У тебя что-то есть с Блейзом Забини? Гарри сонно приоткрыл глаза, нахмурившись от запроса консткрутивного диалога. Кто такой Блейз Забини? Чего от него хотят? Зачем в мире придумали слова, когда есть секс? — Нет, конечно. Том, улавливающий в голове мальчика туман, и не ожидал другого. Он вообще не собирался об этом спрашивать. Погладив выпирающие ребра, он накинул на Гарри одеяло и сделал еще одну затяжку, неожиданно услышав кое-что новое. — Я тебя люблю. — Спасибо.