Дело Моногаровых

Маша придвинула ноут к краю стола и натянула рукава свитера на ладони. Натянула бы до кончиков пальцев, но рукава на этом закончились. Поймав себя, однако, на непроизвольном жесте, она рассердилась. Решено — значит, решено, и нечего прятать руки. Руками надо печатать, вот так прямо и вбивать в поисковик — «база частных сыщиков, рейтинг, отзывы», вот это вот все. Если частные сыщики существуют — должна же существовать и какая-то база в сети? Не по объявлению же в газетах их находят, как во времена Шерлока Холмса? И не по знакомству… нет, наверное, по знакомству тоже иногда находят. Но у Маши, окончившей Санкт-Петербургский университет по специальности «Лингвистика», подходящих знакомств не было, сколько она ни рылась в памяти и в записной книжке телефона. Одни переводчики и школьные учителя. Стоматологи еще. Ладно, кончай болтать, прикрикнула Маша сама на себя, тебе нужен никакой не стоматолог, а самый настоящий сыщик, что сумеет разобраться во всем этом кошмаре и вытащить Витю, который разумеется не мог совершить… такое. Нет, Витя — нет, он конечно раздолбай, безусловно скандалист и даже где-то буян, но не убийца. И точка. База, действительно, обнаружилась, и преобширная. По правде сказать, ее обширность даже оказалась для Маши неприятным сюрпризом — думалось, что дело почти сделано, но теперь приходилось выбирать между совершенно незнакомыми людьми того единственного, который спасет дурака Витьку. И если она сейчас сделает неправильный выбор — будет винить себя в этом до конца жизни. Уж настолько-то она себя знает. Женщин она отмела сразу — не сразу поняла, почему. Почему пролистывает мимо такие солидные фотографии в духе «агент-Скалли-без-Малдера» и читает имена и фамилии только детективов-мужчин. Потом призадумалась — и дошло: Витя не принял бы даму-детектива всерьез ни за что, и даже если бы той все удалось мгновенно и с блеском, он бы, пожалуй, относил свой выход на свободу на долю удачи и счастливого случая. И уж конечно Маша, нанявшая женщину-сыщика, оставалась бы Машей, играющей в детектив. Никогда не стала бы Машей-избавительницей. Машей-спасателем. — Кто спасатель, проблеморешатель? — пробормотала Маша, закусив губу, чтобы не рассмеяться над самой собой. Черт, как же между ними выбрать, однако? Солидные физиономии сыщиков-любителей (или профессионалов? Бывают же у них какие-то сертификаты?) мелькали перед нею, трещало мышиное колесико. Все они — Маша скоро это осознала — делились в общем-то на три типа. На «Шерлоков», «братков» и «адвокатов», как она мысленно их обозвала. Первые явственно играли в девятнадцатый век, буквально рядились в шляпы охотников на оленей, и в их способности заранее не верилось даже самой Маше, что уж о Витьке говорить. Вторые частенько позировали в военной форме, а прически носили под ноль или чуть короче. Эти, может, и понравились бы Витьке, но думать о том, что придется иметь с ними дело, было заранее противно. «Адвокаты» были на первый взгляд перспективнее всего, в деловых (почему-то часто блестящих, с искрой) костюмах и при полосатых галстуках. У некоторых даже торчали из кармашков платочки. В тон галстуков. Только они все были какие-то одинаковые. Не галстуки с платочками, адвокаты. Как выбрать-то? Внезапно Маша поняла, что ей это все напоминает: сайт знакомств! Коротенькие резюме с выигрышными ракурсами на фото, с рекламными зазывалками — ну, и кто из них мужчина твоей мечты? Как ты его себе представляешь? Непрошено мелькнуло перед глазами зачем-то лицо Олега. Тонкие губы скорбно сжаты, скупой блик от очков в узенькой стальной оправе. Олег-то тут при чем? Маша вздрогнула и принялась скроллить сыщиков с удвоенной скоростью. Эх, был бы рядом Буська! Но он остался в Питере, в родительской квартире, и за неимением возможности потрепать его шерстистые уши Маша вцепилась обеими руками в собственные короткие темные волосы и слегка даже подергала пряди. Сосредоточься, ну! Зажмурилась. Наугад протянула руку, крутанула колесико мыши, будто крупье, в неизвестном направлении и только потом открыла глаза. А это кто такой? Если у остальных сыщиков фотографии в основном были или постановочные, студийные, или же совсем плохонькие, вроде сканов с каких-то пропусков (особенно отличались любовью к этому жанру «братки»), даже несшие на себе следы лиловых печатей в уголке, то тут перед Машей явно было обычное фото телефонного качества. Уютный человек слегка за шестьдесят по виду, толстые очки, сидящие низко на мясистом носу, и глядящие поверх очков внимательные светлые глаза. Эффект уютности усугубляла коричневая вязаная кофта с отложным воротником. Такому бы не в сыщики, а в прогноз погоды, промелькнуло в голове у Маши. «Завтра будет гроза с градом, ураган и землетрясение. Но только не волнуйтесь, дорогие телезрители!..» Или нет, не в прогноз погоды — в «Спокойной ночи, малыши», вот! Был же там дядя Володя, а это будет у нас значит… она поискала подпись под фото. Вот, дядя Миша! Михаил Федорович Боровик. И фамилия какая смешная. «Михаил Федорович Боровик. Москва. Частный сыск и помощь.» Ниже — адрес электронной почты. Москва? Пусть будет Москва, он, наверное, не откажется приехать, что от Питера, что от Москвы, от Москвы даже ближе… И помощь. — Здравствуйте, дядя Миша! Мне нужна помощь, — прошептала Маша, открывая окошко электронного письма. Но написала немножко по-другому: «Добрый день, уважаемый Михаил Федорович! Меня зовут Маша Высоцкая. Не могли бы вы взяться за дело об аресте моего жениха, Виктора Петровича Моногарова? Его обвиняют в убийстве его собственного отца.»

***

Михаил Федорович Боровик смотрел на девушку, сидевшую перед ним на низком продавленном диванчике в съемной квартире. С момента их личного знакомства прошло не более четверти часа, а он уже знал о ней достаточно много. То, что она сообщила сама — еще в переписке, и потом, по телефону. И то, что он успел увидеть. Итак, Мария Высоцкая, 23 года. Только что выпустилась из института, работает переводчицей с английского. Приехала на праздники из Петербурга к жениху, который в свою очередь оказался тут потому, что прибыл в отпуск к отцу. Поселился при этом не с отцом, хотя просторный коттедж в Заречье вполне позволял. Хм. Михаил Федорович был человеком старой закалки, но в принципе мог понять, почему, приехав к отцу, молодой человек селится от него отдельно. Скорее, он не мог понять, почему приехавшая потом к жениху девушка снимает крохотную однушку. Впрочем, он не торопил события. Выяснится само собой. А вопроса такого лучше не задавать, чтобы не заставить клиентку еще сильнее разнервничаться. Потому что Маша Высоцкая нервничала, да еще как! На месте не могла усидеть, все вскакивала, дергалась сама, дергала себя за волосы, дергала торчавшую из рукава нитку… — Горяченького подольете? — прервал Михаил Федорович зашедшую на второй круг объяснений Машу, протягивая чашку (чаю она ему, несмотря на свое состояние, все-таки не забыла предложить). Маша осеклась, занялась чаем, и это явственно пошло ей на пользу. Кажется, она на минутку забыла, насколько только что была близка к слезам. — Вы, Мария Андреевна, не волнуйтесь, все обстоятельства дела я записал, — Боровик погладил обложку пухлого блокнота. На обложке был — ожидаемо для всех клиентов — изображен белый гриб, принакрывшийся желто-красным листочком. Таких блокнотов Михаил Федорович по случаю закупил три десятка. Очень удачное оказалось приобретение. — Просто Маша, — девушка поставила перед ним чашку. Боровик кивнул, принимая одновременно заботу и поправку. — Две ложки, я правильно запомнила? Михаил Федорович, оставаясь с самим собой наедине, пил чай вовсе без сахара. Но, как выяснилось опытным путем, человек не слишком субтильной комплекции, пьющий чай с сахаром, вызывал у клиентов легкое чувство превосходства (или по крайней мере не вызывал ненужной досады), чем никогда нельзя было пренебрегать. — И себе налейте, Машенька, — он повел рукой в сторону чайника. — Пейте, а я сейчас резюмирую то, что от вас услышал. Он неспешно открыл блокнот, поправил очки. Читал мелкий шрифт Михаил Федорович и вправду в очках — но собственный почерк, крупный и округлый, разобрал бы и так, тем более, что отлично помнил все свои немногочисленные записи, сделанные на протяжении разговора. Однако носил очки постоянно. Тут ведь как с чаем — никогда не угадаешь, что сыграет тебе на руку. — Итак, — начал Боровик, — вашего жениха, Виктора Петровича Моногарова, арестовали по подозрению в убийстве Моногарова Петра Семеновича. Преступление совершено в ночь с 9 на 10 января в собственном коттедже Петра Семеновича. В момент убийства Моногаров был в доме совершенно один. Из дома ничего не похищено, хотя убитый обладал значительным капиталом. Еще бы, такой успешный бизнесмен! Владелец — я правильно записал? — ресторана «Три богатыря» на улице Торговой, мне кажется, я приметил башенку, когда сюда ехал… — Угу, такой домик-теремок, и вокруг резные деревянные фигуры. Мимо не пройдете, — Маша еле заметно усмехнулась. Здание «Трех богатырей» действительно было аляповато. — Вкусно кормят? — с неподдельным интересом спросил Михаил Федорович. — Ах да, что это я? Наверное, уже никак не кормят, после гибели владельца? — Ннет, — в голосе Маши слышалось удивление, вызванное собственным открытием. — Там как-то так оформлено… я точно не знаю, но Сеня говорил, что нужно закрыть период или что-то такое, бухгалтерское. А это должен управляющий… В общем, пока работают. А насчет вкусно… Вкусно, в принципе, — и вот опять это нотка прислушивающегося к себе сомнения. — Да, нормально так кормят. Дорого только. Для туристов. — Сейчас на туристов вся надежда, — заметил Михаил Федорович, закладывая пальцем блокнот. — Местные-то и не пойдут, небось, узнав про смерть Моногарова… Кому захочется в таком месте, допустим, свадьбу играть. А Сеня — это?.. — Семен Ушаков. Он работает на Моногарова. — В ресторане или в доме? — Да можно сказать, и там и там. В ресторане он официантом, а поскольку его родители давно при доме Моногарова — отец шофер и садовник, мать что-то вроде домработницы, то и он по хозяйству помогает. Ушаковы даже живут рядом, у них свой домик на территории коттеджа. — Выходит, он и нашел тело? Семен? — Сенина мать нашла, Галина Михайловна. Она на крик мужа выбежала ночью, ну и… — Маша сделала над собой усилие. Видимо, живое воображение мешало ей, предъявляя страшные картины, которых она не желала видеть. — Петра Семеновича убили, а его сотрудника — шофера и садовника — Геннадия Ушакова убийца ударил по голове, убегая. — Боровик сверился с блокнотом. — Но ударил не насмерть. Геннадий Иванович все еще в больнице? — Во второй районной, в травматологии, — девушка ответила так уверенно, что Боровик понял: навещала. — Говорят, он в сознании и в целом идет на поправку, но пока к нему не пускают. Только ударил его не убийца. Я же вам уже говорила — это Витя ударил. Он мне признался. — Если на поправку — пустят через денек-другой, никуда не денутся, — Боровик сделал пометку в блокноте, проигнорировав Машино уточнение. — А вы, Машенька, позвольте полюбопытствовать, в какой момент и от кого узнали о… происшествии? — Я от Саши… Саша прибежал ко мне, как только сам узнал, утром — позвонить не решился. Мне кажется, он и забыл, что есть на свете телефоны, прибежал весь в слезах, без шапки. Сначала успел только про отца и про Геннадия сказать — и помчался Витю искать, а потом второй раз прибежал — уже про то, что Витю нашли… обвинили и арестовали. Боровик не торопил клиентку. Имя «Саша» он тоже слышал от нее впервые, но вопроса на сей раз не задал — Маша сообразила сама. — Простите, я как-то глупо рассказываю! Перепрыгиваю. Людей называю, которых вы не знаете, будто вы обязаны все знать, как и я. Как будто вы где-то об этом читали, и я читала, и мы с вами оба попали в книжку, — она нервически рассмеялась. — Сейчас вот закроем книжку, забудем, как страшный сон, и все будет хорошо. — Все будет хорошо, — серьезно подтвердил Михаил Федорович. — Это я вам могу обещать. Но нужно еще немножко, так сказать, подержать книжку открытой — потерпеть мои вопросы, Машенька, чтобы я поскорее во всем разобрался. Скажите, вот я правильно понимаю, что вы лично особенно теплых чувств к покойному… эээ… — Да как и все, по-моему, — брякнула Маша. Она чуть покраснела, но упрямо продолжала: — Вот это вот aut bene aut nihil — это прямо не наш случай, честное слово. Я-то что, я его один раз за обедом в «Богатырях» видела, а вот близкие от него чего только не натерпелись. Такой, знаете ли, самый неприятный типаж бизнесмена чуть ли не из лихих девяностых, нувориша, считающего, что кто платит — тот и заказывает музыку. Шуточки его эти еще сальные постоянно, — она передернула плечами. — Сеню бедного гонял как мальчишку на побегушках, родителей его тоже. Сашу, младшего Витькиного брата — уж на что бесконфликтный мальчик! — до того довел, что тот с ним жить вместе не мог, снял какой-то угол, при его-то копеечной зарплате. Витю все время третировал — в детстве ведь знать его не желал, ни копейки на алименты не потратил, а теперь приманивает только обещаниями, посулит денег, Витька у армейского начальства отпуск подпишет, к отцу летит, а тот куражится — захочу дам, захочу не дам! Конечно, Витьку бесило… и он срывался, ругался с ним, говорил об отце много плохого, особенно когда немножко выпьет. И многие это слышали, не только я — вот сразу его в убийцы и записали! Мол, он отцу угрожал! Кричал «Я тебя убью!» Только что ж это за угрозы, так, сотрясание воздуха, тем более если в пьяном виде. И вообще, угрожать и убить — две совершенно разные вещи, согласитесь? Я считаю, все это от Витькиного доверчивого характера, — (Боровик слегка поднял брови — на доверчивость Виктора мысль Маши вырулила как-то без предупреждения), — в конце концов, надо и гордость иметь, сам бы заработал эти несчастные триста тысяч, но он все на что-то надеялся, не знаю. Твердил, что отец ему за все его детство должен. Триста тысяч-то — это поначалу он мне говорил, вот, отец обещал нам на свадьбу триста тысяч подарить, как только, так сразу — тут мы с тобой и поженимся. Я ему на это отвечала — плюнь, пошли и распишемся за триста рублей госпошлины. А если хочешь шикануть, еще на три тыщи в пиццерию сходим отметим. Нет, ему уперлось. А когда он узнал, что те серьги ровно триста тысяч и стоили, — тут Машин голос предательски пресекся. Она подняла чашку и попыталась спрятать за ней лицо. «Серьги = 300 000 руб», — округло вывел Боровик в блокноте. Что за серьги, еще предстояло выяснить. Но сейчас важнее было аккуратно переменить тему. — Скажите, а почему вам вообще пришла в голову идея нанять детектива? Не поймите неправильно, я-то обеими руками «за», просто любопытство… Не верите в способности нашей полиции? Вопрос оказался удачно неожиданен: Маша опять раздумала плакать и на некоторое время «зависла» (манеру эту Боровик у ней уже подметил и раньше, и она его несколько тревожила). — Потому что надо что-то делать же, — наконец откликнулась она, когда сыщик почти отчаялся уже дождаться ответа. — Ведь это я виновата в убийстве Моногарова-старшего — и поэтому мне нельзя сидеть сложа руки. Нужно действовать! Ждать, что там найдет-решит полиция — невыносимо! — Стойте-стойте. Вы виноваты в убийстве? То есть это вы его по голове… эээ… отоварили? — Михаил Федорович недоверчиво хмыкнул. — Да нет, конечно, я его по голове не била. Физически, — Маша была совершенно серьезна. — Но если бы я не поссорилась с Олегом, он бы не уехал, и Петр Семенович не остался бы в доме один. Хотя, знаете ли, — тут она подняла голову, и Михаил Федорович в изумлении заметил, что глаза ее сухи, а ноздри раздуваются, как у породистой лошади, которую чересчур жестоко пришпорил жокей, — многое из того, что я ему тогда сказала, я готова снова повторить. В лицо ему. Потому что какое он имеет право!.. — Олег — это еще один отпрыск Петра Семеновича, я верно понимаю? — Да, Олег — средний. Вите они оба сводные, Олег и Саша, а между собой они родные братья. Честно говоря, я вообще не поняла, зачем он-то к отцу приехал. Все твердил, что ему незачем здесь оставаться, что у него в Питере дел по горло, что ему сдавать статью, что вот-вот уедет, а сам все не уезжал. Взялся меня вроде как развлекать вместо Витьки, когда тот бывал… занят — ну, два раза в кино сходили с ним и один раз в театр и вообще болтали… А потом он взял и наговорил мне гадостей. Что я на самом деле Витю не люблю, что для меня все это игра в мать-Терезу при заблудшем хулигане, и вот этот еще гадкий мем, знаете — про то, что женщина надеется, что мужчина после свадьбы изменится, а мужчина — что женщина останется прежней, и оба ошибаются!.. — А вы впрямь собираетесь Виктора переделать? — Боровик снял очки и медленными движениями протирал их мягкой тряпочкой. Без очков его голубые глаза сразу делались особенно беззащитными и располагали к доверию, он это знал и этим пользовался. — Он способен измениться! — горячо воскликнула Маша. Взгляд ее зажегся фанатичным огнем. — В нем есть задатки очень доброго, благородного человека! Их надо культивировать и развивать, и тогда они выйдут на поверхность и победят то наносное, мелкое, что есть в его характере. — Ваши родители одобряют ваш будущий союз с Виктором Моногаровым? — внезапно уточнил Боровик. — А… да, да! Очень одобряют, особенно папа! Они его мало знают лично, правда, всего пару раз видели — но он им сразу понравился. Может быть, тем, что как будто старше, опытнее моих институтских друзей. Такой… настоящий мужик, как папа сказал. Папе главное очень понравилось, что офицер, а не гуманитарий, — добавила Маша почему-то извиняющимся тоном. — И мама сказала, что хорошо, что он такой внимательный — это когда он сам на мой день рождения вырваться не смог, а через Олега передал подарок. Мама тогда вообще, поглядев на него, ну, на Олега, заявила, что я выбрала правильного брата, вот! — А что за подарок? Хотя не мое дело, конечно, — Боровик сделал глоток остывшего чересчур сладкого чаю. — Д-духи… Витя знал, какие мне нравятся, и Олег по его просьбе такие именно купил. — Олег тоже военный? — Нет, что вы… он совсем нет. Он журналист, пишет об экологии в основном. О проблемах содержания животных в зоопарках и дельфинариях. Вот вы знаете, сколько в среднем живут «артисты», — она показала пальцами быстрые кавычки в воздухе, — дельфинария? Или что у хищников содержание в зоопарке вызывает реальные неврологические проблемы, такие, как возникают у людей, переживших тюремное заключение или физическое насилие? От темы тюремного заключения и физического насилия Боровик предпочел бы ее отвлечь — опять начнет раздирать свой свитер на нитки. Поэтому спросил поскорее: — И хорошо пишет? Олег-то Моногаров? — Хорошо! — ответила Маша с каким-то вызовом. — И что ж, он веган? — Почему веган, просто вегетарианец… А для чего это вы меня вообще расспрашиваете об Олеге? — спохватилась Маша. — Потому что, насколько я успел заметить, он единственный, у кого есть качественное алиби на ночь убийства. Он уезжал из города и вернулся только после вашего звонка с сообщением о трагедии, так? — Сашиного. Саша ему позвонил, не я. Я… я испугалась, — она подняла на него темные глаза, полные слез. — Ладно, и впрямь довольно о нем, вернемся к вашему жениху. Маша, а кстати, как вы с Виктором Моногаровым познакомились?

***

Когда Маша была маленькая, темноты она, конечно, боялась. Еще бы не бояться — с фантазией, которая докручивала любые смутные очертания предметов до чего-то тоже смутного и непонятного, но очень страшного. Дома, например, когда в комнате были еще предыдущие, старые обои, среди повторяющихся цветочных узоров она как-то раз обнаружила два глаза и клюв, и развидеть уже не получилось. Со светом пришлось засыпать страшно сказать, до какого возраста — лет до одиннадцати, а то и до двенадцати. А потом вроде бы прошло. И обои другие поклеили как раз кстати. Другое дело на даче. Там даже и пятнадцатилетняя Маша пробиралась по ночному саду, опасливо озираясь. И не дай бог ударит по оконному стеклу ветка или метнется из кустов кот. Но это было в пятнадцать, когда она еще совсем не была взрослая. Теперь-то, пожалуй, была: в 21 год уже полагается. Но вообще-то, если совсем честно, оттого, что Маша выросла, темнота менее темной не стала. Фантазия, правда, куда-то делась: Маша уже не могла просто так взять и придумать из ничего историю, чтобы там был целый мир, ни капельки не похожий на те, про которые она читала или смотрела. Даже не в том дело, что никогда ничего подобного в голове не появлялось, просто в детстве она могла ходить и всем рассказывать, что нафантазировала. А теперь это было бы как-то странно. Да что там «как-то» — совсем странно. Такое и представить себе нельзя. Наверное, именно тогда и взрослеешь — когда тебя начинает беспокоить, что люди скажут. Пока маленький, не делишь вещи на странные и нормальные, делишь только на скучные и интересные. А потом начинается. Взрослый, решила как-то раз для себя Маша, это не тот, кто серьезный и много думает о важных вопросах. Таким может быть и самый маленький малыш. И не тот, кто интересуется только цифрами, как у Сент-Экзюпери. Этих-то она и вовсе в жизни не встречала. И это даже не тот, кто любит маслины и сыр с плесенью, хотя уже ближе. Взрослый — это тот, кому важно, что подумают о нем другие. Взрослые умеют стыдиться, стесняться, чувствовать себя неудобно. А это очень-очень неприятно. И чтобы этого не испытывать, взрослые, на самом деле, много чего делают. Маша, по крайней мере, делала много. Так что это только Маша из детства боялась темноты. Новая, взрослая Маша темноты, конечно, не боялась. Только все равно было страшно. Город — не город даже, наверное, он и права не имел так называться, — Маша знала плохо, хоть он и маленький, и можно было уже запомнить маршрут. Шла по навигатору (за это тоже, где-то на задворках подсознания, было немножко неудобно). Ее чуть-чуть удивило, что карты здесь в принципе работают — и не просто открываются (сверху на телефоне высвечивался слабенький 4G, перемежаясь иногда с тремя), а исправно показывают улицы с домами и даже ту тропинку через пустырь и заросли, которая только что вывела Машу на обочину шоссе. Синий пунктир показывал, что пройти вдоль дороги надо совсем немного, а потом перейти на ту сторону — и дворами до дома. Маша проверила ключи в кармане — были на месте. Она страшно боялась их потерять, потому что ключи были ей торжественно (и временно) вручены дядей и тетей, чтобы могла пока ночевать у них. Дни-то она почти целиком проводила у бабушки — то надо пропылесосить, то продукты притащить, а то просто часами сидеть и слушать, если повезет, воспоминания о бабушкиной юности, а если не повезет — пересказ очередной телепередачи. Бабушка, что бы она сама о себе ни говорила, пока старушка крепкая, и Машина тетя, папина сестра, хоть и помогала ей чем-то, конечно, но, мягко скажем, не перенапрягалась. А вот неделю назад бабушку угораздило сломать руку — и как раз под дядин и тетин отпуск. Маша взялась и поехала — все равно до сентября делать нечего. В бабушкиной однушке ночевать Маше было негде, да и не хотелось мучиться всю ночь с храпящей старухой под одной крышей — даже если в такой мотивации было стыдно самой себе признаваться. Поэтому Маша шла этой дорогой уже второй раз — и это если считать только путь от бабушки в тетину квартиру, а если в обе стороны, то четвертый. Навигатор на мгновение перебил Хелавису в Машиных наушниках, чтобы сообщить, что через двести метров ей поворачивать направо, во двор. Во дворе было как-то уж очень темно, и Маше вспомнились страшные истории из интернета — про женщин, которые на всякий случай выставляли вперед ключи вместо оружия, если приходилось идти в темноте через такой район. Это все звучит страшновато, но на самом деле Маше было нечего бояться. Вот если серьезно подумать. Грабить ее нет смысла — с собой тыща пятьсот наличными и старый телефон. Карточку можно утащить, конечно, но тогда она тут же позвонит, чтобы ее заблокировали, правильно? Если встретится не грабитель, а просто пьяный, который кулаками направо и налево машет — то такого достаточно обойти стороной. Не побежит же он за ней в пьяном виде? Что еще могут сделать? Изнасиловать? Ее-то? Вряд ли, ой, вряд ли. Ну не случается этого с такими как она. А маньяков — настоящих, чтобы бегали с пистолетом и стреляли во всех подряд — не бывает. То есть бывают, но так редко, что вероятностью встретить такого можно смело пренебрегать. Тем более, что эта вероятность ночью в темной подворотне в поселке городского типа ничуть не больше, чем в столичном городе днем на людной улице. Не спрашивает же крыша, когда и где ей поехать. Так что во дворе было безопасно, и Маша завернула за угол. Лиха не ведала, глаз от беды не прятала, — оценила этот шаг Хелависа. Маша мысленно отмахнулась. Навстречу шли какие-то люди. Кажется, четверо мужчин, если зрение ее не обманывало с такого расстояния, да еще и в темноте. Шли медленно, явно гуляя, но прямо и ровным шагом — не пьяные. «Ну вот и прекрасно, — подумала Маша, но как-то не очень уверенно, — если вдруг что, окликну их, помогут. В крайнем случае. Но только этого делать не придется, потому что ничего такого не произойдет». Одна из фигур вдруг пошатнулась и, не удержавшись на ногах, толкнула другую. Раздался сдавленный хриплый смех, и тот, кого толкнули, явственно нарочно врезался плечом в того, кто толкнул. Пошатнулись оба — следующие несколько метров им не удалось пройти по прямой, и они изогнули траекторию, как если бы с двух разных сторон обходили лужу или яму. Один из остальных лениво хмыкнул. Четвертый молчал. «Все-таки пьяные», — Маша тоже немного поменяла траекторию, обходя их подальше. Звук у телефона она на всякий случай убавила, чтобы не прослушать за музыкой что-нибудь, что нельзя прослушать. Чтобы не говорили потом — девчонка, мол, сама была хороша, уши заткнула и ничего вокруг не слышала. Стоп. Кто скажет, когда? Откуда, интересно, у нее вообще такие мысли? Что хорошего в мыслях — их никто не слышит. Поравнявшись с пьяными, Маша разглядела фуражки и военные рубашки. Во как. А пустят их в казарму в таком виде? Или они не туда идут, а будут где-то продолжать банкет? Не ее, не Машино дело. Разберутся как-нибудь, наверное. Ну вот, прошла. И чего боялась? Пьяные, да, — но ведь не грабители и не маньяки. Из любопытства Маша даже подумала обернуться, но не успела. За спиной раздался свист. — Серый, Серый, — позвал кто-то негромко, но и не шепотом, Маша отчетливо слышала каждое слово, — гля, какая телка! Так. Просто идти, не оборачиваться. Ну посвистели, ну фигню какую-то сказали. Подумаешь, не лаять же ей на собаку. В конце концов, может быть, это даже не о ней. Да, с чего она взяла? Вдруг он этому Серому девочку из аниме на экране телефона показывает. Ну или — ладно — свою девушку. А Маша тут совсем-совсем ни при чем. Зелье змеиное отыскать не сумею я, золото глаз на тебя поднять не посмею я… — услышала Маша в наушниках и попыталась сосредоточиться на этом. Звук, который раздался сзади, Маше не понравился. Кто-то как будто одновременно причмокнул и чпокнул губами. Маша поймала себя на том, что беззвучно проверяет, может ли сама такое повторить. Это куда язык нужно?.. — Да ну, жирная какая-то. Не телка, а целая корова, — произнес другой голос. Интересно, что ни голоса, ни шаги как бы не отдалялись от Маши, хотя она шла довольно быстро. — Да ты офигел, — возразил тот, кто говорил первым, — не фитоняшка, зато жопа — во! Тебе, может, Ким Кардашьян тоже жирная? У тебя что, только на анорексичек… — Сравнил нахрен! — перебил Серый. — Ну ладно, я-то не против. Если Витян в деле. Эй, начальник! Что скажешь? — Витян, зацени тян, — гоготнул кто-то. — Протрезвеем — пожалеем ведь, — раздался голос, которого Маша еще не слышала. Она почему-то вздрогнула. — Витя-я-ян! Я тя умоляю! Живи моментом! — Ладно, убедил. Только не говорите потом, что я не предупреждал. И не калечить! — Ты-то присоединишься? — Подумаю. Че я, телки не видел? Тут Маша не выдержала и обернулась. И одновременно с этим ее схватили. Как они подскочили к ней так бесшумно, она не знала, — наверное, она все-таки не услышала из-за наушников. Рук было три — одна на плече, одна где-то на локте, третья — возле пояса джинсов. Маша дернулась, вырываясь, и уронила телефон. Он повис на наушниках, и она успела поймать его за шнур, услышав, как Хелависа в последний раз допевает припев: удержи меня… — Т-ш-ш-ш, — прошипел кто-то в районе ее шеи, — не бойся, очень больно не сделаем, опыт не пропьешь. Потом сально хохотнули, и над воротом футболки стало щекотно от чьего-то дыхания. Маша вспомнила какой-то пост про то, что в такой ситуации можно делать все что угодно — даже кусаться. Она со всей силы впилась зубами в ту руку, которая держала ее за локоть (кажется, попала в мизинец), и попыталась лягнуть ногой стоявшего перед ней — вроде бы, того самого Витяна. С укусом получилось: локоть отпустили и воскликнули «ай!», а вот пнуть не удалось — ногу перехватили. Теперь Маша как бы зависла в воздухе между положением стоя и положением лежа на асфальте, и от перехода из первого во второе его удерживал только тот, из чьих рук она всеми силами старалась вырваться. В одной руке она все еще сжимала телефон, и наушники, развернувшись в длинную нить, скребли по земле. Под футболку, на боку, там, где заканчивались джинсы, проникли пальцы. Это было щекотно. И вдруг ее отпустили. Она потеряла равновесие и, ударившись бедром, с размаху села на асфальт. — Нет, — сказали над ней. — Что «нет»? Охренел, Витян? Мы тут уже это… оркестр в сборе, инструменты настроены… Двое заржали. — Ща я инструменты-то пообломаю, кто вякнет! Сказано — нет. Он склонился над Машей и протянул ей руку. Она тупо на нее смотрела несколько секунд, силясь понять, что с ней нужно делать. Мозг почему-то совсем не работал. Укусить, что ли? Потом сообразила — это он хочет ей помочь встать. Как только она ухватилась за протянутую руку, ее с силой дернули вверх. Это было больно. Она успела заметить нашивку на его рубашке и даже прочитать, что там было написано, пока совсем не уткнулась в нее носом. Там было написано «Моногаров В.П.». — Идите, не держим, — сказал Моногаров В.П., — мы бухие, но мы не насильники. — Спасибо, — выдавила из себя Маша непонятно зачем. Она не побежала, просто повернулась к ним спиной и пошла вперед. Она чувствовала теплый ветер на щеках. Чувствовала скользкий от ее собственного пота телефон в руке. Чувствовала на боку и на шее какую-то шершавость — наверное, фантомную, но все равно чувствовала. А больше ничего не чувствовала. Интересно, почему?

***

— В соцсетях познакомились, — Маша натянула рукава свитера на ладони и просунула пальцы в образовавшиеся на краю резинки дыры между петлями. — А что? — Ничего, просто интересно. В соцсетях — это очень современно, действительно. Вы, Машенька, не волнуйтесь, все будет хорошо. Можете не сомневаться, что ваш Олег Петрович ни в чем не виноват. — Виктор Петрович, вы хотели сказать? — Ну да, ну да. Он. И вы, Машенька, ни в чем не виноваты.