Дело Моногаровых

Ресторан «Три богатыря» действительно трудно было не заметить — весело изукрашенная башенка и фигурные наличники, деревянные белки и зайцы в палисаднике. Среди резного зверинца выделялась жутковатая Баба-Яга в ступе, обросшей мухоморами, и — вместо трех — тридцать три богатыря с дядькой-Черномором во главе. Тридцать три их было лишь номинально, вся толпа представляла собой единый частокол, в котором проработаны были только несколько фигур первого ряда. Оглядев эту заснеженную кунсткамеру, Михаил Федорович похлопал по непропорционально могучему плечу лису-эквилибристку, удерживающую на весу тяжелого мрачного колобка, и прошел в сени — потому что прихожая такого здания непременно должна была именоваться сенями. Ресторан уже часа три как открылся, однако производил впечатление довольно безжизненное. Одинокий официант курил в форточку прямо в зале, поленившись выйти на мороз, и на вошедшего — потенциального клиента! — глянул без особого любопытства. На всех столиках поверх ослепительных скатертей красовались таблички «Reserved». Поздоровавшись (и удовлетворившись вялым кивком в ответ), Михаил Федорович поинтересовался: — Где бы мне, молодой человек, найти Семена Геннадьевича Ушакова? — Сеньку-то? Не, его нету, он, по-моему, ни разу и не появлялся после того, как его отца убили… — Господи! Вы хотите сказать, что несчастный Геннадий Иванович… А говорили — на поправку!.. — всполошился Боровик. Поскольку он как раз успел расстегнуть куртку и начал стягивать с головы шапку, момент получился вдвойне похоронным. Парень (на его беджике трудночитаемой русской вязью начертано было «Тимур») немного оживился. Щелчком стряхнув пепел в вазочку с искусственным букетом колосков, он доверительно приблизил лицо к Михаилу Федоровичу: — А вы что, не знаете? Весь город же знает, что Сенька незаконный сын босса! — То есть Петра Семеновича? Поразительно! — А чего тут поразительного, покойник был ходок каких поискать. У нас может полгорода Моногаровы, куда ни плюнь, одна моногаровщина, может, я и сам Моногаров! но так чтоб точно про кого знать, кроме Витьки, который папашу и шлепнул, и двух младших — это вот только Сенька наш. — Повезло ему, — заметил Боровик, обводя неопределенным жестом посконно-домотканый интерьер. — Отец к себе в ресторан пристроил. Он же ваш коллега, тоже официантом тут служит? — Повезло? Это, знаете ли, все равно что микроскопом гвозди забивать, — неожиданно заявил Тимур. Боровик только чуть поднял бровь, услыхав подобное сравнение, не слишком ожиданное в устах его собеседника. — Он бы его еще снег на крыльце чистить нанял! Сенька — повар от бога, на лакейскую должность его можно поставить только чтоб покуражиться, не иначе. И относился к нему так, что… Ну, он всех тут гонял и строил, под настроение, но мы-то, если невтерпеж, плюнем да уволимся. А Сеньке куда деваться? — Они что же, ссорились? — Боровик вбросил этот вопрос, гадая, предупредил ли управляющий своих сотрудников о визите частного сыщика или же Тимур режет правду-матку первому встречному просто из любви к искусству. — Мягко сказано! До рукоприкладства доходило. Сенька прошлым летом ухо себе проколол, серьгу повесил, так босс как увидал его с этой серьгой в зале, так орал, что лампочки лопались. Обозвал сраным педиком и еще по-всякому, и словами не ограничился — догнал и серьгу с мясом выдрал из уха. Кровищи было! Уши, они всегда ужас как кровят, — заметил официант, потерев собственную мочку, в которой зоркий над очками глаз Боровика тоже углядел скверно зарощенную дырочку. — Он и в детстве, говорят, лупил его по-страшному… А у Сеньки все равно пиетет какой-то был — атэц, панимаишь! — последние слова Тимур проговорил с нарочитым кавказским акцентом, назидательно подъяв палец. — А вы, простите, кто по образованию, если не секрет? — по наитию уточнил Боровик, ориентируясь на слово «пиетет», но и не забывая о микроскопах с гвоздями. — Философский факультэт мэгэу, — Тимур глянул насмешливо, не убирая акцента из речи. — Это многое объясняет, — Боровик хмыкнул. — Я так понимаю, вы знаете, кто я? — Сыщик, которого Моногаровская невеста наняла, — парень пожал плечами. — Цыпка уже всем раззвонила, что вы, науськанный злобной неадекватной Высоцкой, явитесь ее «допрашивать». — Цыпка — это Светлана Цыплакова? Вместо ответа Тимур махнул рукой на здоровенный плакат, не слишком украсивший собою интерьер по причине совсем иной стилистики. Изогнутая рисованная дива искрилась пайетками во весь рост, пытаясь повторить позу Джессики Рэббит, а рядом совсем не аля-русским, а самым банальным рубленым шрифтом с засечками анонсировалось: «ЖИВАЯ МУЗЫКА! Каждый вечер для вас поет Света Сон!» — Сценический псевдоним Светланы? — Их обеих — ее и Миленки Онопченко. Они у нас взаимозаменяемые. Хотя, если хотите знать мое мнение, Милена поет намного лучше Цыпки. Хвост своей фразы Тимур проговорил громко, преувеличенно восторженным тоном, глядя куда-то за плечо Михаила Федоровича. Сыщик быстро обернулся. К столику приближалась девушка — миловидная и худенькая, в достаточно скромном трикотажном бежевом платье и коротких уггах. Высветленные пергидрольные волосы свисали ей на лицо безжизненными сосульками, и в целом в их обрамлении она смотрелась бледноватой. Ненакрашенные красные веки выглядели припухшими. — Привет, Тим, — девушка поцеловала Тимура в щеку привычным быстрым поцелуем, не наполненным особым чувством. — Это вы к Свете, да? Здравствуйте! Она сейчас звонила, сказала — стоит в пробке, скоро будет. Судя по звукам на фоне — едет морем. Ну или просто только проснулась, спохватилась и поспешно принимает душ. Когда я полчаса назад выходила из дому, она дрыхла как сурок. Мы снимаем с ней квартиру пополам, — пояснила Милена. — Очень приятно познакомиться, — сыщик изобразил некий компромисс вежливости — встать не встал, но ухитрился отодвинуть для Милены соседний стул и жестом пригласил садиться. — Я бы и вам задал пару вопросов, если не возражаете. Это ведь вы открыли Виктору Петровичу, когда он искал Светлану в тот вечер, девятого? — (Боровик, разумеется, успел ознакомиться с показаниями из папки следователя по делу.) — Я перепугалась, — просто сказала девушка. При ближайшем рассмотрении оказалось, что у нее красивые серые глаза, смотревшие искренне и чуть устало. — Витя был… в ярости, как бык на корриде. Глаза красные, рукав порван, он меня сразу оттолкнул от двери — больно, — она потрогала левый локоть, аккуратно, бережно, как если бы он все еще саднил. — Кричал — где она, я ей звоню, она не берет телефон! Я ее найду! Она не пойдет к нему! Только через мой труп! Через ее и его труп! — Через ее и его труп? — переспросил Михаил Федорович. — Итого три трупа? — Угу. Потом еще кричал про сережки — те, с изумрудами, которые Петр Семенович обещал Светке подарить. Что с одной стороны эти сережки куплены на деньги, у него, у сына, украденные, а с другой стороны что отец должен ими подавиться, поэтому он засунет ему их в зад… — Альтернативная анатомия Моногаровых, — ввернул Тимур, внимательно слушавший. — Потом он схватил меня за горло, — Милена поежилась, подтянула трикотажный ворот, — и стал требовать, чтоб я призналась, что Светка пошла к его отцу. Он причем — что меня поразило — именно не спрашивал «где она?», а так и кричал — «сознайся, шлюха, что она поперлась к этому старому кобелю». Как будто хотел, чтоб оно так и было. — Светлана была любовницей Моногарова-старшего? — напрямки спросил Боровик. Тимур хмыкнул и закатил глаза. Милена же покачала головой. — Нет, наверняка нет. Иначе чего он так упорно добивался? Давно бы потерял интерес, если бы получил свое. Нет, у Светки с мужчинами всегда стиль такой — она их водит за нос и смеется. Досмеялась, — мрачно резюмировала девушка. — Вы остановились на том, что он требовал от вас ответа, держа за горло, — напомнил Михаил Федорович. — Угу. Я ему, главное, пытаюсь показать, что говорить-то в таком положении не могу, а он сильнее только давит… Потом чуть ослабил руку, я на пол так и села. Откашлялась кое-как, говорю, да не у Петра Семеныча она, совсем нет! Она на халтуре в клубе «Адмирал», на корпоративе! Никому говорить не велела, потому что вообще-то это у нас правилами запрещено. Мне только шепнула. Но он мне не поверил, словно не слышал. У него, кричит, к нему пошла, я знаю! Потом дико так глазами повел, схватил с комода у двери Светкин «Золотой микрофон» — и исчез. — Золотой микрофон? — Да это мы ей на день рождения придумали, ну, вроде как приз вручили музыкальный. Там такой кулак на подставке, а в нем микрофон зажат, и гравировка — с одной стороны «Лучшему голосу всех времен и народов», это так уже было написано, а с другой мы сами заказали — «Золотому Цыпленочку», и дата. Сувенир, в общем. Такой примерно, — Милена показала руками расстояние сантиметров в пятнадцать. — Не золотой, конечно, но тяжеленький. — Тот самый, которым потом ударили по голове Геннадия Ивановича, — пробормотал Боровик. — Кстати, Милена, — вдруг вспомнил он, — а кто вы по образованию? — Учитель младших классов, а что? — А то, что не училась ты музыке! Потому Светка и поет намного лучше тебя, — жизнерадостно и громко изрек Тимур, и Михаил Федорович с готовностью обернулся, чтобы в первый раз увидеть роковую женщину Светлану Цыплакову. Боровик не успел не то что сформулировать какой-нибудь сыщицкий вопрос, а даже поздороваться с ней, а она едва прошла несколько шагов, как Тимур добавил тише и серьезнее, кивнув в сторону Боровика: — Свет, это тот сыщик, которого Машка Высоцкая наняла. Сказано это было так, как если бы он говорил ей это на ухо, а другие слышать бы не могли. Светлана шла медленно: наверное, мешали высокие каблуки. Михаил Федорович мысленно отметил, что к такой обуви, она, вероятно, не очень-то привыкла. Для чего тогда, интересно, надела сейчас? Не выступать же ей сегодня вечером. Все-таки хозяина ресторана недавно убили. — Светлана? — Боровик сделал шаг к вошедшей и улыбнулся. — Здравствуйте. Ваш коллега меня только что совершенно верно представил, так что мне остается только подтвердить. Можно с вами поговорить? — Здрасьте, — тихо ответила Светлана Цыплакова, и ее голос оказался выше и мелодичнее, чем ожидал Боровик. — Можно, давайте. Она остановилась и посмотрела на него, склонив голову набок, как птичка. — Скажите, — по наитию начал Боровик, — вы знакомы с Марией Андреевной? Виделись с ней лично?

***

— Будьте добры, круассан с шоколадом и черный чай ноль три. — Круассан подогреть? — Да, пожалуйста. Маша приложила карту к терминалу, и оплата прошла совершенно беззвучно: пару секунд повисела загрузка, а потом высветилось лаконичное "спасибо!". Маше больше нравилось, когда приложишь карту — и раздается громкий звук. В этом как-то больше завершенности. А вообще есть, безусловно, своя приятность в том, чтобы жить одной. Встаешь утром — и можно делать, что хочешь, никому не объясняя. Хочешь — завтракай дома, хочешь — вообще не завтракай. Сегодня вот в кафе выбралась. Пошла, потому что, с одной стороны, есть по утрам последнее время как-то вообще не хотелось, а с другой стороны — потому что надо все-таки съесть хоть что-то, иначе будет еще хуже. Может быть, хоть круассан с чаем влезет. — Заказ будет готов через пять минут. Пока можете присесть, — сказала девушка на кассе, и Маша заозиралась по сторонам: за ней уже очередь, да? Опять она задумалась и зависла. Неудивительно в ее состоянии, конечно, но… надо держать себя в руках. Совершенно необязательно, чтобы все окружающие замечали, что с ней происходит что-то не то. Их это не касается. К счастью, сзади не было вообще никого. Видимо, она просто нервировала кассиршу своим стоянием возле прилавка. А Машу вот нервировало слово "присесть". Вот зачем говорят "присесть"? На корточки, что ли? Или сесть и тут же встать? Почему не сказать просто "сесть"? Никому же не будет хуже от этого… Маша выбрала столик в уютном дальнем углу, под красивой — действительно красивой! — фотографией города с высоты птичьего полета, свалила куртку на стул и устроилась на диване напротив. В соцсетях ничего нового не было, Витька последний раз был в сети вчера в 21:26, а Олег — почему-то в его профиль тоже дернуло зайти, видимо, от нечего делать — уже сегодня, в 01:43. Что это он так долго не ложился?.. Статью писал? Зачем тогда вчера вечером гулял с ней допоздна? И сказал еще, что ничем срочным не занят… Она вздохнула. Над входной дверью зазвенел колокольчик, предупреждая о новом посетителе. Маша повернула голову на звук. Первое, что привлекло ее внимание во всем облике вошедшей девушки, был ее пуховик — черный, глянцево блестящий и очень короткий, едва доходящий до кромки брюк с завышенной талией. От этой кромки Маша почему-то перевела взгляд вниз — на очень даже милые коричневые угги с меховой оторочкой. Джинсы и угги, правда, не состыковывались между собой, оставляя щиколотки ничем не защищенными от мороза и ветра. И только потом Маша скользнула глазами выше — мимо больших пушистых варежек, которые девушка как раз снимала, и мимо такого же большого и пушистого шарфа, явно составлявшего с ними комплект, — на лицо вошедшей. Тут-то сердце у Маши и подскочило: как-то не сразу, а как будто сперва задумавшись, хотя никакого усилия, чтобы подумать и вспомнить, Маша нарочно не прикладывала. В эту секунду за стойкой как раз запищала микроволновка, и кассирша стукнула тарелкой о поднос: — Круассан с шоколадом, чай ноль три! Заберите, пожалуйста! Маша встала и пошла к стойке, зачем-то держа в руке телефон, хотя вряд ли кому-то он понадобился бы, оставь она его на столе. Да и не было тут никого, кроме нее самой, девушки за стойкой и той, которая только что вошла. Просто почему-то — у нее точно сейчас не было времени это обдумать и понять — появилось мимолетное ощущение, что, если она оставит телефон, другие смогут каким-то образом увидеть, куда она только что заходила. Бред, конечно, — она ведь закрыла вкладку и выключила экран. — Спасибо, — тихо сказала Маша кассирше, как будто от громкости ее голоса зависела отсрочка: она понимала, что должна будет встретиться лицом к лицу с той, которая вошла, но все равно очень не хотелось, чтобы это произошло прямо сейчас. Вот бы чуть-чуть позже, когда она возьмет себя в руки и придумает, что сказать… Дал бы ей, Маше, кто-то еще, скажем… минут десять?.. Но некого было попросить об этом. Поэтому она положила телефон на поднос, взяла поднос покрепче обеими руками и развернулась туда, ко входу. Та, которая была там, оказалась ближе, чем Маша представляла себе, и в этом, так-то, не было ничего неожиданного: и правда, не стоять же ей на пороге? Маша не знала, хорошо ли у нее получилось изобразить удивление, но, может быть, благодаря тому, что у нее были заняты руки, получилось хотя бы немного естественнее, чем если бы она могла жестикулировать. Они ведь ни разу не встречались глазами; могла же она, Маша, в конце концов, совершенно честно ее не замечать вплоть до этого момента? Почему бы и нет? — Светлана? Сердце с силой стукнуло от мысли, что эта самая Светлана сейчас окинет ее с ног до головы презрительно-непонимающим взглядом и пройдет мимо. Или — еще того хуже — вскинет брови и спросит "мы с вами встречались?". Но ничего такого не случилось. — Маша, да? — она улыбнулась, и Маша с точностью не определила бы, была ли это искренняя улыбка или вымученная. — Привет. Ага, не хочет на вы, значит. Ну что же, наверное, и правильно. Маше в ее двадцать три все еще странно было называть ровесников на вы, как будто игра во взрослых людей получается. Но и на ты иногда странно. Хорошо, что собеседница выбрала за нее. — Да, — Маша тоже улыбнулась. — Я вон там села, — она качнула головой в сторону своего столика в углу, — можешь подсаживаться. — Хорошо, спасибо, — пискнула Света и почему-то опустила голову, как будто нарочно изображая смущение. Зачем?.. — Давай, — для чего-то сказала Маша. Это было похоже на окончание телефонного разговора: "ну давай, пока" — "давай" — "пока" — "ну давай". Только вот они, к сожалению, далеко еще не прощались. Маша вернулась за столик, методично составила все с подноса, отнесла его на стойку над мусоркой (есть у нее какое-нибудь специальное название, интересно?), переложила куртку со стула к себе на диван, села, принялась заваривать чай. Все это она делала не быстрее и не медленнее, чем обычно, но было ощущение, что совершенно неестественно, как будто участвовала в сценке, где ей надо было все это разыграть с бутафорским реквизитом. А между тем Света на нее даже не смотрела. Она внимательно разглядывала пирожные на прилавке, и в голову к Маше вдруг закралась мысль — а что, если она сейчас чувствует то же самое? Ну то есть чувствует, что за ней наблюдают, каждое действие оценивают, делают выводы из каждого движения? Вполне возможно. Не совсем же она дура. Света, наконец, обратилась к девушке за стойкой — очень тихо, Маша не услышала — и что-то заказала, но не пошла садиться за стол, а осталась стоять возле прилавка. К Маше она так ни разу и не обернулась. Есть прямо сейчас Маша, конечно, не могла — слишком сильно колотилось сердце. Она поднесла бумажный стакан с чаем к губам, по тому, что нос обдало жаром, поняла, что еще слишком горячо, чтобы пить, но не сразу поставила обратно, а все равно сделала вид, что отпивает. Интересно, у нее у одной есть ощущение, что все вокруг могут пить горячий чай (ну или кофе там), и только она — нет? В детстве мама постоянно говорила — пей уже, сто раз остыл, а она отпивала и обжигалась. И потом у Маши-подростка и у уже взрослой Маши (если она могла себя считать взрослой — в этом она все время сомневалась очень сильно) выработался какой-то инстинкт (или рефлекс? да, скорее все-таки рефлекс), который удерживал ее от того, чтобы обжечься. Это вообще-то не только с чаем, кофе и супом работало. Нельзя сразу глотнуть, а там — как пойдет. Надо поднести ко рту, проверить, понаблюдать, понюхать, опустить сначала не палец, а веточку, посмотреть, что случилось с другими, погуглить, почитать про это книжки, спросить маму, папу, подругу, Олега… ну, в смысле, кого-то из знакомых… А сразу взять и начать действовать самой нельзя. Можно же обжечься! "Трусиха ты", — сказала себе Маша и задумалась опять о какой-то не относящейся к делу фигне: а почему от слова "трус" нет нормального феминитива? Такого, нормального, не дурацкого. Что, никогда никому не приходило в голову называть женщин этим словом? Со смелостью та же штука — про мужчину можно сказать и "храбрый человек" и "храбрец", например. А для женщин существительного не придумали, только прилагательное. А потом от труса какой-никакой феминитив образовали, а от храбреца или смельчака — почему-то нет. "Ну и ладно, — вдруг подумала Маша, — да, она неожиданно появилась, да, она застала врасплох. Но можно не быть трусихой хоть один раз в жизни? Не трогать воду пальчиком, а нырнуть в нее полностью, и будь что будет? Надо попытаться, хуже-то уже не сделать", — она мысленно подбадривающе улыбнулась самой себе. — "Ну что, Машк, включай режим женщина-храбрец". И зачем-то — вот с феминитивом от слова "дурак", кстати, все нормально, — она со зверски-героическим выражением лица отпила из стакана. Вот нафига? Иногда мозг творит странные вещи. Про чай — это же была сначала мысль, натолкнувшая ее на дальнейшие размышления, потом метафора, но никак не живая иллюстрация, которая должна наглядно показывать ее решимость. Ладно, лимит глупых поступков на сегодня она исчерпала. Оставалась одна надежда — что Света этого не заметила. А чай, кстати, оказался не такой уж и горячий. Света была уже на полпути к ней. И как она пропустила момент, когда она взяла заказ и отошла от стойки? Следила же так внимательно, а что нужно — как всегда, упустила. В руках у Светы был не поднос, а всего один стакан — точно такой же, как у Маши, только ярлычок от чайного пакетика, свисавший сбоку на ниточке, был другого цвета. "Наверное, зеленый чай, а не черный, или какая-нибудь еще более замороченная хрень", — подумала Маша. Она вообще часто думала словами, которыми не говорила. То есть ничего плохого в этих словах она не видела, но чаще всего ей было не с кем их говорить. Родители, например, всегда выступали, как мама говорила, "за чистоту языка"... В голове пронеслась мимолетная картинка: вспомнился случай, когда они с Олегом сидели в фудкорте после кино, а рядом, за соседним столиком, мужик разговаривал по телефону и практически каждые пять секунд раздраженно произносил всем известное матерное слово, то, которое на букву "б" (примерно так Маша объясняла бы эту ситуацию, если бы пришлось о ней кому-нибудь рассказывать, — надо же, как родители и школа постарались!). Успевал ли собеседник хоть что-нибудь вставить в этот поток сознания, история умалчивает, но говорил мужик громко, и весь фудкорт, по крайней мере большая его часть, отлично его слышали. Маша подняла глаза на Олега и улыбнулась — вот это да, мол. А он сделал движение бровями — есть у него такое, характерное — и перегнулся к ней через стол. — Что он себе позволяет? У нас прекрасный, богатый язык, а он… всего одно слово, еще и не склоняет! Вот в этой фразе, например, почему бы не сказать… И он сделал причудливый жест рукой, ничего не произнося, но шевеля губами, как будто суфлировал мужику с телефоном, подсказывая правильный ответ. Маша подхватила начинание, делая вид, что предлагает другие варианты. Олег иногда спорил с ней, хмурясь и задумчиво спрашивая: "правда думаешь, что подойдет? А по-моему, гораздо лучше…" — и снова с многозначительным видом беззвучно шевелил губами. Маша смеялась так, что на глазах выступили слезы, а мужик из-за соседнего столика закончил разговаривать, доел свои наггетсы и ушел, так и не узнав, на что их спровоцировал. И почему ей это сейчас вдруг вспомнилось? — Хорошо, что мы с тобой друг друга узнали, — сказала Маша, когда Света села напротив нее. — Я тебя только на фотках видела. А ты меня что, по фотке из ВК отождествила? Я там сама на себя не похожа. — Да нет, — голос у Светы оказался все-таки не такой писклявый, как можно было подумать, судя по тому, как она поздоровалась, но высокий, гораздо выше, чем у Маши. — Я твоих фоток вообще не видела, но ты меня узнала, и я думаю — некому больше. Значит, ты. А ты что, в мою инсту заходила? Почему тогда не подписываешься? Последнюю фразу она произнесла как бы не совсем всерьез, с легкой улыбочкой, и Маша тоже с трудом раздвинула губы в улыбке. — Нет, не заходила, — соврала она, — дашь адрес? Я имела в виду те фотки, которые в ресторане на стенах. Ты же поешь там. — Пою, — отозвалась Света, — иногда. Фигура у Светы была под стать ее голосу — такая же тоненькая. Она сидела нога на ногу, но, казалось, совершенно не занимала места под столом. Маша так сидеть не умела. Под пуховиком, который она никуда не свалила, как Маша, а аккуратно повесила на крючок (черт! а Маша крючка вообще не заметила!), у нее оказался ярко-розовый топ с длинными рукавами. "Бывают ли топы с длинными рукавами? Или тогда это как-то по-другому называется?" — задумалась Маша. Так или иначе, на Свете было именно это — кофта из довольно плотной ткани, закрывавшая руки, но заканчивающаяся под грудью, открывая плоский живот с — Маша успела заметить, пока Света не села за стол, — блестящим пирсингом возле пупка. — У тебя только чай? — спросила Маша, чтобы поддержать беседу. — Да, — не кивнула, а скорее царственно наклонила голову Света. — Не люблю с утра наедаться. И она бросила в сторону Машиного круассана быстрый взгляд из-под полуопущенных накрашенных ресниц. Снаружи Маша не отреагировала, но внутри желудок как будто прилип к спине. Эта Света хочет, чтобы она больше вообще никогда не смогла нормально есть? — М-м-м, а я вот что-то голодная, — сказала Маша, стараясь, чтобы это прозвучало как можно бодрее. Света на это ничего не ответила. — Тебя не напрягает работать у Моногарова? — все-таки не тянет она, Маша, на женщину-храбреца. Не может с разбегу кинуться вниз головой в омут горячего чая, ей все равно нужно подступать издалека. Ну ничего, хотя бы нужная фамилия теперь прозвучала. — Он же не очень-то приятный тип, согласись… — Да не такой уж непри-я-я-ятный, — вдруг возразила, почти перебив ее, Света. Она противно растягивала слова. — Ста-а-арый, конечно… Но в принципе, ничего. Я, может быть, и соглашусь… И опять эта едва заметная улыбочка. — На что согласишься? — воздух будто бы застыл у Маши в легких и не шел больше ни вперед, на выдох, ни назад, на вдох. Если это то, о чем она подумала… — Как "на что"? — Света явственно сыграла свое удивление. — Тебе Витя разве… не рассказывал? Я за его отца, за Петра Семеновича, возможно, скоро замуж выйду. — Серьезно? — вырвалось у Маши. Нет, она об этом слышала, конечно, как же не слышать, и не только от Вити. В смысле — как раз не от Вити, потому что он-то вообще с ней о Свете не говорил. Зато о ней говорил весь город, так что о ее… взаимоотношениях с обоими Моногаровыми Маша знала. Не знала только, что с папашей у нее это всерьез. Неужели не перевелись еще содержанки? Никакой другой причины такой девушке, как Света, выходить за такого жуткого человека, как Моногаров-старший, Маша не видела. Дело вовсе не в возрасте, совсем-совсем не в возрасте. — Конечно, — дернула острым плечом Света. — Он задорный старичок. И обеспеченный. Она отпила чай из стакана, не морщась, не зажмуриваясь и не проверяя заранее его температуру. — А… а… а как же Витя? — спросила Маша неожиданно для самой себя. Блин! Всегда, всегда надо думать, прежде чем говорить! Всегда! — Ви-и-итя, — протянула Света, — а Витя ведь твой парень. Разве нет? Вы что, поссорились? — Нет-нет, — Маша взяла стакан в руки и спрятала за ним часть лица. Отступать было поздно. — Мы не поссорились. Просто мне показалось… что у вас с ним что-то есть. Я ошибаюсь? — Как же у нас с ним что-то может быть, если он не мой парень, а твой? — нарочито медленно проговорила Света. — Я не собираюсь мешать вашему счастью, ты не думай. Да и куда мне против тебя, даже если бы я и захотела? — она тихо засмеялась. — Ты умная, образованная, в Петербурге живешь… Ты его обязательно изменишь… к лучшему. Она вдруг подняла глаза и посмотрела на Машу в упор. Маша не ожидала этого и не успела сообразить, что это, наверное, вызов и ей нужно выдержать этот взгляд. Она отвела глаза и, чтобы скрыть ошибку, снова принялась пить чай, будто ничего и не заметила. Круассан так и лежал на тарелке нетронутый. — Да какая я умная, — отмахнулась Маша, — я самая обычная. Зато ты очень красивая. Она постаралась, чтобы последнее замечание прозвучало проникновенно и искренне, как если бы оно не имело прямого отношения к предыдущей теме их разговора, а вырвалось у нее внезапно. — У тебя маникюр классный очень, — надавила Маша добрым и даже немного наивным тоном, когда Света снова пожала плечами. Это было даже искренне. Было бы — при других обстоятельствах. У Светы был аккуратный салонный маникюр, на удивление не вульгарный — просто средней длины белые ногти, без украшений и излишеств. — И макияж, — Маша почему-то еле вспомнила это слово, в голову пару секунд не приходило ничего, кроме "раскраска" или "окраска". — Это ты сама?.. — Спасибо, — Света внезапно улыбнулась шире. — Маникюр не сама, конечно, это моя девочка в салоне. Она так и сказала — "девочка в салоне". Маша только моргнула. Сколько же лет ее маникюрше, если она для нее "девочка"? — Могу дать контакт, если хочешь. Или в инсте посмотри у меня в подписках, — тут выражение искренности исчезло с ее лица и она ехидно прищурилась: вспомнила, видимо, как Маша врала, что не заходила к ней в инстаграм. Получается, совсем не дура эта Света, если не поверила. — А красилась сама, ага. Я же деньги не печатаю. Последнее прозвучало раздраженно, как будто она, Маша, печатает. Она правда думает, что она сильно ее богаче? Как бы не наоборот… — Я обычно тоже с утра не крашусь, — Света заглянула в ее лицо, — просто сегодня так получилось. У меня скоро… м-м-м… одна встреча. Задолбалась стрелки рисовать. Бесит, что приходится отдавать кучу времени и денег только за то, что ты девочка. Она явно не сама это придумала это высказывание, а процитировала какой-то мем. И явно это не бесило ее всерьез. — Ты обычно сколько времени тратишь, чтоб накраситься? Это был не подкол — будничный вопрос. — Я вообще не крашусь, — сказала Маша. — Как, вообще-е-е? — округлила глаза Света. — А почему? Маша толком не могла бы ответить на этот вопрос. Как-то так получилось. Глаза, например, она красила всего дважды в жизни: один раз в детстве, когда просто захотелось попробовать, — лет в четырнадцать, с маминой помощью, а другой — в институте, когда на Новый год был тематический вечер в эстетике восьмидесятых. А больше — ни разу. — Да как-то не люблю, — ответила Маша спокойным тоном, — не нравится, когда что-то на лице. Это иногда мешает. — М-м-м, понятно, — бросила Света и опять взяла в руки чай. Маша взяла свой, и с минуту они молчали. Маша старалась пить маленькими глотками, во-первых, чтобы надолго хватило и не пришлось искать другие способы занять руки и хоть немного спрятаться, а во-вторых, чтобы восстановить сбившееся дыхание. Нет, надо было все-таки дожать и выяснить. Хватит ходить кругами. Пришло время поставить большую жирную точку и стукнуть сверху кулаком. Еще минут десять (или сколько там прошло?) назад она считала, что все выдержит, в том числе любую неизвестность, и сколь угодно долго, но теперь, когда ключик от разгадки был у нее в руках, точнее, сидел напротив нее за столом, она почувствовала, что ее хватит максимум еще на час. И если в течение этого часа она не узнает точно, кто есть кто в этой истории, а главное — кто в этой истории она сама, то она отсюда уедет. На скорой. — А ты… а тебе, получается, Витя не нравится, да? Если ей не показалось, Света посмотрела на нее, как на идиотку. — Нра-а-авится, конечно, — она улыбнулась уголками губ. — Он классный. — Нет, а… в другом смысле… Тебе не хотелось бы с ним встречаться? — выпалила Маша и добавила, чтобы нельзя было улизнуть ни в какую словесную лазейку: — быть его девушкой? Света смотрела на нее и молчала секунд десять. А потом склонила голову набок и произнесла таким тоном, что тут не только Маша, а, наверное, сам Шерлок Холмс не определил бы, издевается она или говорит всерьез: — Иногда хочется. А иногда и нет. Я знаешь как: иногда сильно-сильно захочу, только соберусь ему об этом сказать, смотрю — а больше не хочется. А потом ночью проснусь — сдохнуть можно, как хочется! — она рефлекторно поднесла руку к горлу. Или не рефлекторно, а нарочно? Света допила свой чай и с негромким стуком поставила стакан на стол. А потом, чуть прищурившись, посмотрела Маше в глаза. — Зна-а-аешь, — протянула она еще медленнее, чем раньше, — сейчас вот с тобой поговорила — и что-то очень захотелось. У Маши зазвенело в ушах. А Света встала из-за стола. — Я пойду уже, наверное. Пока. Приятно было с тобой познакомиться. — Пока, — пробормотала Маша. Она вообще не знала, что говорят в таких ситуациях. — Сейчас только куртку одену и уйду, не буду тебя беспокоить, — уже с нескрываемой, явно считываемой издевкой пообещала Света и действительно, быстро сунув руки в рукава и накинув на шею шарф, пошла к выходу, даже не вытащив из карманов варежки. А была ли у нее шапка, Маша почему-то не помнила. — Надену. Надену куртку, а не одену, — прошептала Маша. И слизнула докатившуюся до верхней губы слезу, пока она не упала в остатки чая. Круассан с шоколадом так и лежал на тарелке. Маша взяла его и откусила большой кусок. Надо же, остыл — а все равно вкусный.

***

— Нет, — неожиданно сухо и твердо произнесла Светлана, — я с ней не встречалась. Ну, если не считать того, что видела ее мельком тут, когда работала, в праздники. Но тогда я спела и уехала. Я никогда с ней не разговаривала.