Дело Моногаровых

Михаил Федорович шел быстрым шагом, иногда переходя на бег. Саша, разумеется, все равно то и дело опережал его и тревожно оглядывался, замедляясь, тем более, что оба они не имели идеального представления о том, куда идут. Олег замыкал процессию и указывал дорогу, изредка кидая односложные реплики. Он шел, подняв плечи и спрятав руки в карманы куртки, и по большей части глядел себе под ноги. — Бросайте меня тут и бегите вперед, если я вас торможу, — выдохнул Михаил Федорович, шумно переводя дыхание, пока они пропускали машины, стоя на светофоре. Он приложил тыльную сторону руки к разгоряченному лбу. Олег снял запотевшие очки. — А ничего, что вы нам так и не объяснили, зачем мы туда так спешим? Боровик закивал. — Да-да, вы абсолютно правы, Олег Петрович, простите, объясню обязательно, только сперва бы надо… Поток машин прекратился, и они перебежали улицу на красный свет. — …добраться, — закончил Боровик. — Теперь куда? Долго еще? — повернулся к Олегу Саша. — Направо и во двор, — ответил Олег коротко и сухо, как бесстрастный навигатор. Возле самого подъезда Олег с Сашей все же ускорились, но Михаил Федорович нагнал их без труда: на домофоне горела нажатая кем-то из них цифра 8, раздавались гудки, но дверь никто не открывал. С минуту или две они втроем молча стояли под дверью. Саша озирался по сторонам. У него, как и у Михаила Федоровича, от бега на морозе, хоть и несильном, раскраснелись щеки, и в своей яркой шапке он напоминал какого-то новогоднего гнома-переростка. Олег не отнимал пальцев от ручки двери и раз в несколько секунд нервно тянул ее на себя, хотя гудки не менялись и не прерывались. У него порозовели уши — выходя из дома, он то ли забыл, то ли не захотел надеть шапку — и кончик носа, но щеки и лоб оставались болезненно бледными. Михаил Федорович взглянул на него с легким беспокойством. — Вы с утра так же заходили? Он открыл? — Ну а вы как думаете?.. — устало огрызнулся Олег. — Если бы он не открыл, я бы, наверное, к нему не попал, да? — Конечно-конечно. Что-то я не сообразил, — примирительно поспешил признать Боровик. Олег отнял руку от двери и обхватил себя за плечи. — Может, его дома нет? — Саша сбросил восьмерку и снова ее нажал, но ситуация не изменилась. Он вопросительно посмотрел на Михаила Федоровича. — Давайте ему позвоним? — Вы что ли в гости к кому? — внезапно раздалось сзади. Маленькая сгорбленная старушка с палочкой и с сумкой на колесах замерла в каком-нибудь метре от подъезда, разглядывая их с нескрываемым подозрением. — Точно не перепутали ничего? А то я на лавке тут сижу, — старушка бодро ткнула клюкой в сторону небольшого скверика рядом с детской площадкой посреди двора, демонстрируя, что при желании могла бы использовать свою опору в качестве оружия, — смотрю — минут пять уже стоят. Что-нибудь подсказать вам? Может, подъезд не тот? Пока Олег и Саша переглядывались, молча советуясь, что предпринять, Михаил Федорович, словно по какому-то наитию сделал самое легкое, но вместе с тем и самое неочевидное, что можно было сделать, — сказал правду. Он неторопливо порылся во внутреннем кармане, как будто действительно искал какую-нибудь бумажку с адресом, выудил потертое удостоверение, мягким жестом раскрыл его и поднес старушке поближе. Когда он заговорил, Олег и Саша, как по команде, перестали смотреть друг на друга и повернулись ловить старухину реакцию. — Я частный детектив, — тихонько и как-то очень просто объяснил он. — Нам с этими молодыми людьми нужно попасть в квартиру восемь в этом доме, но пока, как видите, нам не открывают. И удостоверение снова утонуло в недрах куртки Боровика, как будто и не было. Но на старушку правда произвела, видимо, гораздо большее впечатление, чем любой предлог, который они могли бы выдумать. — Ох, так его, может, дома нет… Давайте я вас в подъезд-то хоть пущу!.. Она нашарила в авоське связку ключей и действительно открыла им дверь. — А что, — спросила она, сильно, даже нарочито понизив голос и заговорщически сузив глаза, когда Михаил Федорович проходил мимо нее, — вы его в преступлении каком подозреваете, этого, из восьмой, да? Он, знаете, совсем недавно въехал, до него тут хорошие люди жили, пожилые, такие приличные, я-то тут сорок лет живу, всех знаю… А потом им дети за городом дом купили, вот они и съехали, всем подъездом провожали, а потом этому вот сдали, а мы и не знаем, что он за человек… — Спасибо вам большое за помощь, — прервал Боровик поток ее откровений, присоединяясь к Саше, уже отыскавшему дверь с нарисованной маркером цифрой 8 и нажавшему кнопку звонка. Олег прошел за ними, отпустив дверь, которую на всякий случай сразу поймал и придерживал — вдруг старушка передумает. Она, разумеется, никуда не ушла, а осталась на наблюдательном посту возле двери, и под ее пристальным взглядом всем троим стало как-то не по себе. — Пойти, может, соседей поспрашивать — вдруг кто видел, как он уходил? — предложила она громким шепотом. — А то я не знаю, дома он или как… А вы… вскрывать как-то будете, что ли? Дверь ломать? — Спасибо за помощь, — еще раз кивнул ей Боровик и беспомощно улыбнулся. Олег отвернулся, отойдя на несколько шагов в темноту под лестницей, и на несколько секунд закрыл глаза, сжав пальцами переносицу. Саша еще раз позвонил в дверь и растерянно обернулся к Михаилу Федоровичу. — Ох, я вам, наверное, мешаюсь, — догадалась вдруг старушка и, опираясь на клюку, засеменила вверх по лестнице. — Вы, если что, заходите, я тут на втором этаже живу, двенадцатая квартира. Она скрылась за углом лифта, но отражение в мутном оконном стекле выдавало, что подниматься до самой квартиры она не торопилась. — Ну что, звоню ему? — Саша занес палец над Сениным номером в телефоне. Боровик рассеянно кивнул. Он нервно потирал руки и с каждой секундой казался все более и более встревоженным. Олег выглядел не менее напряженным и тоже как будто не знал, куда девать руки, — снова спрятал их в карманы. Только Боровик был скорее грустно встревожен, а Олег — недоумевающе. Сначала ничего не происходило. Саша слышал только гудки, а остальные и вовсе ничего не слышали, хоть по Сашиному взгляду и могли без труда догадаться, что Сеня трубку не берет и как-то как будто и не собирается брать. Потому что иначе за это время он, конечно, успел бы добежать до телефона отовсюду, где бы ни находился. А потом Боровик вдруг поднял палец и подался ухом к двери, прислушиваясь. И вскоре и до Олега с Сашей донесся звук — за дверью тихо, но явно и отчетливо звонил телефон. Это была не музыка, а обычный встроенный системный сигнал звонка. Сомнений быть не могло — телефон звонил именно в восьмой квартире: Саша вплотную прижал ухо к двери и утвердительно кивнул Олегу и Михаилу Федоровичу. Он сбросил звонок — и звук немедленно прекратился. Лицо Боровика приняло еще более настороженное выражение, а Олег вскинул бровь и дернул углом рта. — Он ушел без телефона? Или затаился? Почему тогда звук не выключить? Саша пожал плечами. — Наверное, его правда дома нет… — Ну-ка дай, я попробую, — вдруг сказал Олег, стремительно подходя к двери и отодвигая Сашу в сторону. И прежде, чем Саша успел задуматься, что он собирается делать, он с размаху несколько раз ударил кулаком в дверь и крикнул в щель между дверью и косяком: — Сеня! Если ты дома, открывай! С нами сыщик! Ты уже не отвертишься! Возле лифта зашевелились тени: уже несколько, если Саше не показалось. Олег еще раз занес кулак, но Саша придержал его за локоть. Боровик засуетился. Его брови тоже поднялись, но не так, как у Олега, а домиком — жалостливо и чуть грустно. — Олег Петрович, простите, но, я боюсь, это не поможет. Видите ли, если, к несчастью, мое предположение верно, то Семен сейчас не может открыть нам дверь. Даже если очень хочет. Олег резко развернулся к нему. — Почему? — раздражения в голосе он уже совсем не скрывал. — Что у вас за предположение?! Несколько секунд они молча стояли друг напротив друга, как дуэлянты перед боем, и словно бы каждый никак не мог решить, что делать с противником. Саша переводил взгляд с одного на другого. И внезапно у обоих — и у Олега, и у Михаила Федоровича — изменился взгляд, как будто им вдруг пришло в голову по новой идее. — Вы же не думаете, что он мог… — медленно проговорил Олег и так и не закончил мысль. Боровик задумчиво поглядел на него и на миг закрыл глаза — как бы в подтверждение его догадки и в знак какого-то печального сочувствия. Саша не понял до конца, в чем было дело, но после этого жеста Михаила Федоровича и он почувствовал нарастающую тревогу. Михаил Федорович вдруг быстрым шагом пошел ко входной двери. Куда и зачем он идет, он не объяснил, только пробормотал себе под нос: — А давайте-ка еще проверим… может, увидим… На улице он пошел вдоль дома, заглядывая в окна первого этажа, и его идея, в общем-то, стала понятна без объяснений. Возле одного из окон он замер. Саша с Олегом быстро догнали его и тоже заглянули в окно — Саше пришлось забежать с другой стороны от Боровика и выглянуть из-за его плеча. За окном была маленькая комнатка, судя по всему, кухня: посреди стоял стол, накрытый клетчатой клеенкой, у стены — мойка и холодильник. На первый взгляд кухня показалась Саше какой-то жутко захламленной, но разглядеть, чем именно она была заставлена, он не успел: на полу возле стола в кухне лежал человек. — Сеня, — тупо произнес Саша. — Труп, думаете? — спросил Олег каким-то не своим, скрипучим голосом, поворачиваясь к Михаилу Федоровичу. Саша вздрогнул. — Нам бы все-таки попасть к нему, — тихо сказал Боровик. Олег, не говоря ни слова, снял шарф и обмотал им руку. Боровик сделал несколько шагов назад и, мягко коснувшись Сашиной руки, увлек его за собой. Но предосторожность оказалась излишней: не то что не полетели осколки стекла — оно даже не треснуло, хотя Олег ударил сильно, с яростью, вложив в этот удар, как показалось Саше, что-то большее, чем просто силу — ударил с каким-то остервенением. Вслед за первым ударом без передышки последовал второй — и на этот раз вниз по стеклу поползла трещина, разветвленная, как молния. Олег размахнулся снова, шире, чем в оба прошлых раза, и Саша успел на секунду поймать взглядом его лицо: Олег был болезненно, уже как-то ненормально бледен, губы плотно сжались, а глаза за очками нехорошо блестели. И Саша отчетливо представил, как сейчас его кулак войдет в стекло, и оно разлетится стеклянным дождем. И никакой шарф не защитит его от острых осколков, которые вопьются ему в руку с такой же силой, с какой он ударит. Саша будто опомнился. — Стой! Ты так не разобьешь! Олег обернулся, и странный блеск в его глазах стремительно угас. — Почему? — бесцветно спросил он. Саша обернулся к Боровику — что он-то просто стоит и смотрит? Мог бы и поддержать, потому что Олег сейчас правда только навредит себе, а делу не поможет. Не залезешь же в дыру с острыми краями посреди окна… Но Боровика рядом с ним не было. Он стоял чуть поодаль, зачем-то склонившись над сугробом. Когда Саша это заметил, он как раз выпрямился и вернулся, отряхивая от снега обломок кирпича. — Вот, — он протянул им кирпич, и его взгляд забегал между Олегом и Сашей, как будто он не мог решить, кому из них вручить свою находку. — Я подумал, это может пригодиться. Приметил, еще когда подходили. Саша взял у него кирпич и осторожно отстранил от окна Олега — примерно так, как тот отодвигал его от двери квартиры. Олег подчинился и отступил. Взгляд у него теперь был рассеянный, как у разбуженного, и он не отрываясь смотрел через стекло на лежащее в кухне на полу тело. Руку, обмотанную шарфом, он так и не разогнул и не разжал кулак, а второй рукой машинально ощупывал локоть и запястье, будто бы проверяя, не вывихнуты ли суставы. Саша стукнул кирпичом прямо в отросток трещины, который был ближе всего к краю. Трещина поползла дальше, он ударил еще пару раз по нескольким точкам вдоль нее, и из стекла выпал кусок, образовав небольшую дырку. Саша просунул в это отверстие руку, нащупал ручку, потянул вверх и, наконец, толкнул всю створку от себя. В помещение ворвался ветер, у Сени зашевелились волосы, а по столу поползла какая-то белая бумажка. Саша слегка подтянулся и влез на подоконник. — Давайте я вам дверь изнутри открою. Он смотрел на одного Михаила Федоровича, когда это говорил, но Олег тоже не спешил лезть за ним в оконный проем, а стоял рядом с Боровиком и в ответ на Сашину реплику молча кивнул. Следившая за ними старушка уже куда-то делась: ни ее, ни других жильцов не было видно, когда Саша отпер изнутри дверь квартиры номер восемь и, оставив ее открытой, побежал открывать Олегу и Михаилу Федоровичу дверь подъезда. Они зашли быстро и тихо, и сам Саша тоже молчал, потому что пробежал мимо Сени, не останавливаясь и почти не глядя на него, чтобы поскорее добраться до двери, так что точно так же, как и они, не знал ответа на самый главный беспокоивший их вопрос — тот, который Олег задал Боровику. Кухня оказалась не то чтобы действительно захламленной, а просто слишком маленькой для всего, что туда попытались впихнуть: в длинный шкаф-сушилку над раковиной вся посуда, видимо, не помещалась, потому что и стол, и оформленная под камень поверхность возле мойки едва не ломились от всевозможного кухонного инвентаря. Посуды как таковой здесь было сравнительно немного — пара-тройка тарелок разного размера, кружка и небольшая коллекция бокалов, висящих за ножки на специальной подставке. Преобладало то, что правильнее было бы назвать приспособлениями и оборудованием: миски, мерные стаканы, угрожающе остро заточенные ножи, разделочные доски с разным покрытием, но явно подобранные друг к другу под серию, лопатки и сковородки — и так далее. А вдоль стены даже стояли в ряд, как слоники в советской квартире, ступки разного размера, от большой к маленькой, и из каждой торчал подходящий к ней пестик. Как будто команда маленьких бабок-ежек собралась участвовать в гонках и выстроилась на старте. А еще на столе высилась небольшая горка таблеточных упаковок — пустых, выдавленных, с прорванной фольгой. Боровик тяжело присел на корточки над неподвижно лежащим Сеней. Саша попытался заглянуть в лицо Олегу, который, так же как и он, молча застыл у Михаила Федоровича за спиной, но Сашиного взгляда Олег не заметил — пристально смотрел, как Боровик прижимает пальцы одной руки к горлу Сени, пытаясь поймать биение пульса, а другую подносит к его носу и рту, улавливая дыхание. Наконец Боровик поднял голову. — Скорую. Быстро. Саша отреагировал молниеносно — секунд через двадцать он уже стоял в коридоре и в объяснял в телефон, стараясь, чтобы голос поменьше дрожал, что по адресу «улица Красноармейская, дом 19, подъезд 1, квартира 8» человек лежит без сознания; да, рядом с ним находятся трое, нет, не родственники, ну то есть как… неважно, нет, не родственники; нет, но предположительно — передозировка снотворного; да, приезжайте; спасибо. А потом начались самые долгие четырнадцать минут в Сашиной жизни. Когда он вернулся в кухню, Михаил Федорович с Олегом уже перетащили Сеню с пола на узкий кухонный диванчик. Михаил Федорович придвинул табуретку и так и просидел все время до приезда скорой, не сводя глаз с Сениного лица и поминутно проверяя, на месте ли пульс и дыхание. Олег, казалось, совсем не знал, куда себя деть, и минуты через три вышел в другую комнату, пробормотав что-то о том, что будет смотреть в окно, не подъезжает ли скорая, хотя и из кухонного разбитого окна все было прекрасно видно. А Саша не выпускал из рук телефон, как если бы мог этим как-то ускорить прибытие врачей. Потом ему пришло в голову посмотреть по картам, сколько ехать от больницы, и получилось, с учетом времени, которое уже прошло, что должны приехать через восемь минут. Через девять минут Саша перестал отходить от окна. А еще через две минуты в арку въехала долгожданная машина. Когда Сеню грузили на носилки, Саша понял, что он словно бы паникует меньше всех. Михаил Федорович выглядел как всегда, но у него совершенно по-стариковски тряслись руки. Олег был весь как-то физически напряжен и собран, как будто зажимал в глубине себя лишние эмоции. Он делал все, что от него требовалось, и взаимодействовал с врачами, отвечая на возникшие у них вопросы, не меньше, а то и больше, чем Саша, но голос у него был странный, хотя Саше уже немного знакомый: тот металлический голос, который добавлял к сказанному мысль «все мы прекрасно понимаем, что чувствует в этой ситуации любой живой человек, поэтому не будем тратить драгоценное время, выражая очевидные эмоции». А Саша — ничего, нормально. Было страшно, конечно, что врачи не успеют, но в целом — ничего. Он просто делал, что надо, — и все. Он зачем-то проводил скорую до выезда на дорогу, а потом постоял и посмотрел ей вслед. И вернулся в квартиру. За лифтом опять мелькнула тень, но на этот раз Саша заметил это про себя равнодушно. Пусть подглядывает, если ей хочется. В конце концов, ее можно понять: она тут давно живет — сколько там она сказала? — а такого, наверное, никогда не видела. Боровика нигде поблизости не было, а Олег стоял возле стола и, закусив дужку очков, рассматривал какую-то бумажку. Услышав Сашины шаги, он вздрогнул и поднял голову. — Он оставил записку. На, посмотри. Тут вот на столе лежала. Саша взял бумажку у него из рук, но вместо того, чтобы прочесть, сложил пополам текстом внутрь. Он встретился глазами со взглядом Олега. — Он писал это на случай своей смерти. Но он не умрет. Я не уверен, что мы имеем право… Олег сначала посмотрел на него с удивлением, а потом усмехнулся и бросил как-то желчно: — Я уже прочитал. — Ну и ладно, — ответил Саша, — прочитал — и ладно. А я не буду. Пусть Сеня потом сам скажет, если ему захочется что-нибудь нам сказать. Олег опять усмехнулся, еще более нервно. — С чего ты взял, что он обязательно выживет? Может, он в больнице умрет? — Он не умрет, — твердо сказал Саша, не отводя глаз, и Олег не выдержал его взгляда, опустил глаза на Сашины руки — и вовремя: Саша как раз собирался надорвать записку. — Стой! Рвать-то зачем?! Это вещдок, в конце концов. Не хочешь читать — не читай, но Михаилу Федоровичу показать надо. Тем более, там очень странная фраза. Тухлая какая-то. Саша пожал плечами и вышел в коридор — искать Боровика. Но искать его не пришлось — он сидел в прихожей на галошнице. Видимо, Саша прошел мимо него, не заметив, а тот затаился и не окликнул его. Михаил Федорович прижимал к уху телефон и, увидев Сашу, поднял палец — сейчас мол, секунду. — Галина Михайловна? — сказал Боровик в трубку. — Как хорошо, что я до вас наконец дозвонился! Что? Да-да, очень важное. Галина Михайловна, Семен в больнице. Передозировка снотворного. Он пытался взять на себя вашу вину. Скажите, пожалуйста, а каким именно предметом вы ударили по голове Петра Семеновича? Повисла пауза. Саша посмотрел на Боровика ошарашенно, а тот в ответ закрыл глаза — точно так же, как тогда, в подъезде, в ответ Олегу. И слушал, что говорила в телефоне его собеседница. — Спасибо, — наконец сказал он очень серьезно. — Я, конечно, не специалист, но мне показалось, что врачи настроены оптимистично. Нет, в первую. Да, конечно, надо будет подписать. Могу подъехать к вам, если хотите. А, ну как вам будет… удобнее. Охотно верю. Нет-нет, нисколько не сомневаюсь. Спасибо. И он сбросил звонок. В Сашином взгляде читалось, наверное, слишком много вопросов, чтобы отвечать на них все сразу, поэтому Боровик не стал их предвосхищать. Он просто встал ему навстречу и протянул руку. — Это у вас, Александр Петрович, предсмертная записка Семена? Позволите взглянуть? Саша только моргнул и отдал записку. Михаил Федорович нашарил в нагрудном кармане очки, основательно их протер и водрузил на нос — и развернул бумажку. Содержимое он прочитал вслух себе под нос — тихонько, но Саше, как бы он ни был против, все равно было слышно. И, пожалуй, он понял, что имел в виду Олег под «тухлой» фразой. В записке было написано следующее: Я сам решил покончить с собой, никто меня не заставлял и не подталкивал. Это нужно для того, чтобы никого больше нельзя было обвинить.

***

Маша окинула взглядом стену тюрьмы и поежилась. Стена тянулась и тянулась вверх, хотя здание было не таким уж высоким, вроде бы. Просто она была какая-то монотонная. Серая влево, серая вправо, серая вверх. Сморгнув, она перевела взгляд на ворота. Ворота были голубенькие. Именно вот не голубые, а такого нежного цвета, который хотелось назвать с уменьшительным суффиксом. А еще в воротах была калитка. И если верить смс-ке от Михаила Федоровича, Витя вот-вот выйдет именно из этой калитки. Маша еще раз (в четвертый раз) открыла сообщение и проверила — да, «к воротам», значит, не к той двери с торца, через которую у Маши принимали передачи, и — «после двенадцати». После двенадцати, если говорить честно, еще даже и не думало наставать. Маша просто не в силах была усидеть на месте — вот и оказалась у здания тюрьмы за добрых сорок минут до указанного времени. А «после двенадцати» — это ведь даже не в двенадцать. Это может быть и в час. И в два. Очень не по себе было именно оттого, что она стояла тут совсем одна. На долю секунды мелькнула мысль о том, кого она бы предпочла сейчас видеть рядом, но это было глупо. С Олегом они не виделись с самого его отъезда. То есть с самой ссоры. Конечно, Маша знала, что он вернулся, что он уже давным-давно в городе, живет у Саши, что Боровик долго беседовал с ним и что потом это именно он успел к Сеньке вовремя, вызвал скорую, и Сеньку отвезли в больницу, где, слава богу, откачали. Ну, не один Олег успел — Саша и Михаил Федорович тоже там были, конечно. На самом деле, хорошо бы стоять сейчас под воротами вместе с Михаилом Федоровичем, вот! С ним было бы не в пример уютнее и спокойнее как-то. Маша даже почувствовала некоторую досаду на частного сыщика, хотя в сообщении он своего присутствия не обещал, а уточнить она не сообразила, ошарашенная самим фактом новости: Витю выпускают! Но логично было бы, если б Боровик пришел и сам. В конце концов, его же заслуга! И вопросов у Маши к нему накопилось много. Все произошло так стремительно, что она едва знала, чему верить. Сеня покончил с собой и оставил записку с признанием? — а, нет, он жив, и к тому же не виноват! — Сенина мать созналась в убийстве? Она-то тут вообще при чем, чушь какая-то! К тому же — в этом Маша себе не сознавалась хотя бы потому, что не вполне это осмыслила сама — ей не хотелось быть одной, когда Витя выйдет. Черт, надо было позвонить Саше, вот кому, дошло до нее запоздало. Конечно, он бы тоже пришел встречать брата! Впрочем, может быть, Боровик послал смс-ку и ему? Чувствуя себя очень и очень неуверенно на ветру перед тюремными воротами, Маша начала прохаживаться взад и вперед по тротуару, поэтому даже чуть проглядела появление в конце улицы, против света, трех фигур. Одна, приземистая, катившаяся колобком, принадлежала, конечно, частному сыщику. Две другие… Две другие, высокие, широкоплечие, одна чуть выше и шире, вторая чуть ниже и тоньше, могли быть только братьями Моногаровыми. На долю секунды Маша замерла, а потом, дав волю чувствам, бросилась вперед, навстречу: — Олег! Олег, Саша! Михаил Федорович! Как я рада, что вы пришли! — Ты чего без варежек, — Саша протянул ей свои. — На, надень, может, долго стоять придется. Не очень понимая, что ей говорят, Маша послушно сунула руки в колючее и теплое, а потом и не только рукам стало тепло, на сердце тоже как-то потеплело. «Послушай, это я виновата» — «Нет, это я во всем виноват» — «Просто для меня это слишком важно» — «Ты уверена? Потому что это слишком важно и для меня, и если ты не ошибаешься…» Безмолвный обмен взглядами прервал опять-таки Саша. — Михаил Федорович! Пока ждем Витю, вы нам все-таки ответите на наши вопросы? Михаил Федорович отказывался объяснять без тебя, — обернулся он к Маше. — А вопросов у нас у всех много! Почему Витьку освобождают? То есть — классно, конечно, но, значит, они кого-то другого взяли? Из-за чего Сеня травился? Он виноват или нет? И при чем здесь Галина Михайловна! Маша согласно закивала. Все это были и ее вопросы, которые она себе, почти теми же словами, задавала в последние дни неустанно. — Охотно отвечу, — Боровик оглядел собравшихся, удостоверился, что завладел всеобщим вниманием. — Все довольно просто, друзья мои. Семен Геннадьевич хотел своим… поступком взять вину на себя и отвести подозрения от своей матери. Боюсь, он знал, что убийство Петра Семеновича — ее рук дело. Конечно, в ту ночь он лишь притворялся пьяным, чтобы… ммм… не вмешиваться в случае конфликта Виктора Петровича с отцом, — (услышав это, Маша нахмурилась — и встретила совершенно зеркально озадаченный взгляд Олега), — а потому видел все — и визит Виктора Петровича, закончившийся короткой схваткой с Геннадием Ушаковым, и бегство Виктора через калитку, и то, что за этим последовало. — Галина Михайловна — убийца? — Маша передернула плечами. — В голове не укладывается, если честно. Зачем она его убила? Нет, не «зачем» — за что? — Она его ненавидела, я полагаю, — ввернул Саша. — Если вспомнить, каково Сеньке в детстве приходилось… Боровик покачал головой. — Александр Петрович и прав, и не прав, — мягко заметил он. — Ненависть, конечно, тут присутствовала, и достаточно застарелая, принимая во внимание то, при каких обстоятельствах появился на свет Семен… — тут Михаил Федорович похлопал глазами и, явственно смутившись, прибавил как-то скороговоркой: — Увы, молодые люди, мне неприятно об этом говорить в вашем присутствии, поскольку речь идет о вашем родителе, но отсутствие добровольного согласия со стороны женщины, и… Маше так понравилось это его почти юношеское смущение, что она не сразу вникла в суть произнесенного. А когда вникла и готова была уже вскрикнуть в голос, обнаружила, что в наступившей тишине доносится металлический голос Олега: — Вы хотите сказать, что этот мудак ее изнасиловал? Боровик выдержал его взгляд и просто кивнул. — Геннадий Иванович знал, — тихо прибавил он. — Он уже дал показания, мы надеемся, что это послужит смягчающим обстоятельством для его супруги. — Господи, — выдохнула Маша. — Но… но зачем она столько лет его терпела, жила, фактически, в одном доме с ним? Ушла бы с сыном, куда глаза глядят! — Боюсь, вы не в полной мере понимаете две вещи, Марья Андреевна, — глаза Боровика за очками чуточку погрустнели, будто Машино непонимание чего бы то ни было могло быть более печальным обстоятельством, чем все, о чем он говорил до того. — Во-первых, нравы городка, подобного этому, четверть века назад. Во-вторых — характер Галины Ушаковой. Выйти замуж за Геннадия Ивановича на тот момент казалось ей, юной девушке из строгой патриархальной семьи, без образования и без профессии, попавшей в беду — единственным спасением, а он, боюсь, на протяжении их супружества не забывал напоминать, кто здесь спаситель… — Он Сеньку терпеть не мог всегда, — отрывисто бросил Олег. — Поэтому?.. — Поэтому. При том она никогда, как ни парадоксально, не переставала надеяться, что, если Сеня будет маячить на глазах у Петра Семеновича достаточно регулярно, господин Моногаров-старший припомнит былое — и обеспечит его будущее. Только вот от этих надежд оставалось все меньше и меньше, пока не забрезжила вовсе уж нешуточная опасность. — Витины угрозы? — догадался Саша. — Да нет, при чем тут Виктор Петрович, — Боровик покачал головою. — Опасность представляла, конечно, Светлана Цыплакова. Ведь Петр Семенович кроме шуток собирался на ней жениться, с удовольствием рассуждал на эту тему, дразня домашних. Женись он на юной особе — глядишь, и новые дети бы появились, а уж новые расходы наверняка, и тогда едва ли его щедрости хватило на какого-то там незаконного сына. А угрозы Виктора Петровича сыграли роль катализатора. Галина Михайловна увидела в старшем отпрыске Моногарова идеального козла отпущения. Возможно, она даже искренне верила в его способность совершить убийство, а когда ночной визит пьяного сердитого гостя с таким подходящим тяжелым предметом окончился пшиком, поспешила завершить задуманное сама. Если угодно, — раздумчиво прибавил Боровик, — она была в состоянии аффекта, самом натуральном. В ее голове уже сложилась картинка — Виктор Петрович над телом поверженного отца, и вдруг картинка начала расползаться, как туман, и она со свойственной ей аккуратностью навела в картине мира гм… порядок. То, каким он ей представлялся. — А что если она врет? — отрывисто спросил Олег. — Берет вину на себя, чтобы оправдать сына? — Да, как понять, кто из них говорит правду, а кто выгораживает другого? — подал голос и Саша. — А вот для этого, ребятушки, существуют следователи, — Боровик даже чуть посмеялся их встревоженному виду. — Семена, конечно же, допросили, едва он пришел в себя. Он сознавался в преступлении связно и уверенно, честь по чести. Но наиболее интересными следствию показались его ответы на два вопроса — чем именно таким он приложил господина Моногарова по голове, это раз. И какая судьба постигла изумрудные сережки, предназначавшиеся в подарок очаровательной Светлане? Ведь их так и не нашли. — И что он ответил? — Маша с Олегом произнесли это хором. — О, он отвечал не задумываясь, как и положено во всем сознающемуся человеку. Что удар он нанес латунным пестиком для специй, каковой потом выбросил в полынью, пониже Старого моста. Выбросил — вместе с изумрудными сережками, которые унес специально для того, чтобы навести тень на Виктора. Михаил Федорович обвел их радостным взглядом, словно из сказанного все уже должно было стать ясно, как божий день, но — Маша видела — Сашино лицо изображало такое же недоумение, как, вероятно, и ее собственное. Олег же был очень серьезен и сосредоточен, и как-то подался вперед к сыщику, ожидая продолжения. Продолжение воспоследовало. — Вот-с, а Галина Михайловна, будучи допрошена по получении следствием ее чистосердечного признания, показала, что удар был нанесен массивной статуэткой каслинского литья «Шурале»… Его вдруг прервал нервный, какой-то клокочущий смех Олега. Все воззрились на него с недоумением. Маша этого уж стерпеть не могла. Она сделала три шага в сторону, встала совсем рядом с Олегом и решительно взяла его под руку. Смех в тот же миг прекратился, и Олег глянул на Машу вопросительно, но она не стала на его взгляд отвечать, просто стояла так, проводя рукой в толстой Сашиной варежке по его рукаву. Боровик поглядел на них с полсекунды пристально и кивнул. — Так я продолжаю. Скульптурка занятная, погуглите при случае, и тяжеленькая, больше двух кило. Может служить и орехоколом. Можно в ней, конечно, отыскать и формы, напоминающие хоть пестик, хоть принесенный Виктором хммм артефакт, хоть про последний мы и знаем, что на нем нет следов удара, нанесенного Петру Семеновичу… — Но? — не выдержала Маша, потому что рука Олега, было расслабившаяся, опять как-то напряглась под ее рукой. — Но Галина Михайловна затейливую фигурку выбросить пожалела, а вместо того, отмывши от следов крови, попросту припрятала ее в кладовке. А при нынешних методах экспертизы, сами понимаете, тут как не отмывай, а хоть каплюшечку-то найдут… — А сережки? — спросил зачем-то Саша. Маша подумала, что это он на автомате, что ему в общем-то наплевать на сережки, просто он по привычке считает себя обязанным поддерживать беседу, чтобы она не забуксовала, а на самом деле он пока что так же поражен, как и они все, и еще не переварил услышанное, и по правде лучше бы потрясенно молчал или так же истерически засмеялся вдруг, как Олег. — А сережки она с готовностью выложила перед следователем на стол, ребятушки. Вынула из кармана кофты и на заявление сверху положила. Их уже опознали — и Виктор, и сотрудники ресторана. Так что сомнений никаких быть не может. Семен невиновен. — Слава богу! — искренне воскликнул Саша. — То есть, что я говорю такое! Ужасно жалко, конечно, и его, и Галину Михайловну. То есть я не в том смысле говорю, что жалко, она же убила отца, и… — он совсем смешался. Маше тут стало ужасно жалко самого Сашу. Руки у нее и так уже согрелись, тем более теперь, когда правая охватывала Олегов рукав, и она стянула варежки и левой протянула их Саше: — Спасибо! — Я еще кое-чего не понимаю, — начал Олег. — Пожалуй, не понимаю двух вещей. Во-первых, как наш с вами разговор вообще навел вас на мысль, что с Сеней может быть что-то неладно, и его надо спасать? Я много об этом думал, но, кажется, ничего такого сказано не было. — Задавайте второй уж сразу, — Боровик кивнул, вполне доброжелательно. — Второй такой: зачем Сенька вообще стал кончать с собой? Нет, взять на себя преступление матери — это я могу понять. Но ее же никто не подозревал! А его — подозревал только я, и доказать бы ничего и не смогли, раз это на самом деле не он. В конце концов, если он побоялся, что на нее выйдут методом исключения — ну ладно, взял ты на себя вину. Травиться-то зачем? Михаил Федорович немного поколебался, услыхав оба этих вопроса. Оттягивая ответ, он принялся отряхивать перчаткой свои плечи и шапку — оказывается, уже давно шел снег, а Маша и не заметила. — Видите ли, Олег Петрович, — начал наконец сыщик, но закончить ему не дали. Голубенькая калитка с лязгом распахнулась, из нее появился Витька — обычный Витька, ничуть не замученный и не помятый, достаточно самодовольный, даже в залихватски расстегнутой куртке. — Ну!!! — заорал он, распахивая объятия всем разом и никому в отдельности. — Что я вам говорил? Моя полиция меня бережет! Все доказали, все распутали, подчистую оправдан! И никакие твои, Машк, шерлокхолмсы не пригодились! Стоило огород городить! Кто-то, Саша, что ли, попытался что-то ответить, но тут Маша боковым зрением заметила кое-что неожиданное. От соседнего дерева — дерева, собственно, под которым они стояли все время разговора, по сути (липа, это, кажется, липа, почему-то пронеслось в Машиной голове), отделилась тоненькая тень и неуверенно сделала пару шажков в сторону их живописной группы у ворот. — Витя? — позвала тень хрипловатым голоском, и в тот же миг, с воплем «Светкаааа!» Витя скакнул вперед и завертел девушку, подхватив ее на руки. Маша в некотором остолбенении смотрела на эту картину, впервые начав ощущать, что холодные хлопья опускаются ей на лицо и тают. И тут рука Олега, на мгновение высвободившись, сама перехватила ее пальцы. — Пойдем, что ли, Маш? — проговорил он неуверенно, и видно было, что ему невероятно важен ответ на этот скомканный, будто мимоходом заданный вопрос. — Угу, пойдем, — твердо отвечала Маша, поудобнее перехватывая его руку. — Ах, я же тут уточнить еще хотел… у Трофимова… в документах-то… — скороговоркой забормотал вдруг Боровик, торопливо пробираясь через калитку на тюремный двор, и был таков. Так что когда Света наконец позволила Виктору разжать объятия, их взорам представилась почти пустое белое пространство с уходящей вдаль двойной цепочкой следов, и Саша, стоящий на фоне ворот с виноватой, бог знает почему, улыбкой.