Дело Моногаровых

Олег стоял перед зеркалом в ванной, придерживаясь руками за стены. Ванная в их с Сашей съемной однушке была до того узенькая, что упереться в стены можно было обеими руками, и для этого не требовалась даже полностью разгибать локти. А вот за раковину хвататься было страшно: чего доброго, отклеится от стены и упадет тебе на ноги (еще и разобьется, потом где-то новую искать), вообще непонятно, на чем она там держится. У него кружилась голова и стучало в висках и в затылке, как иногда бывает, если резко встанешь из какой-нибудь позы, в которой к голове приливает кровь. Только тогда быстро проходит, а у него вот уже держится… сколько, кстати? Он вышел из ванной, чтобы посмотреть на кухонные часы и выпить очередной стакан воды — почему-то казалось, что это поможет, хотя вот уже несколько раз не помогло. Час семнадцать минут. Именно столько времени — с тех пор, как вернулся домой, — его мутило так, что это мешало соображать. Когда шел по улице, было еще ничего, а настигло в прихожей, ну, если можно назвать прихожей тот маленький кусочек пола, на который они ставили ботинки. Сашиных ботинок, кстати, не было, но он на всякий случай крикнул в сторону кухни «Саш?!», прежде чем вспомнил, что Сашка собирался вечером уйти пасти свою малышню и даже предупреждал его. Тут-то он и почувствовал себя больным: как будто в отсутствие брата, когда понял, что окончательно остался один, стало можно себе это позволить. На столе в кухне обнаружилась записка на вырванном из тетради листочке в клеточку: «Я сварил овощной суп, он в холодильнике. Макароны купил, они в шкафчике над мойкой. Саша». Минуты через две Олег поймал себя на том, что все еще стоит с этой бумажкой в трясущейся руке, закусив губу от внезапно нахлынувшего раздражения. Бесило все: и Сашин аккуратный почерк, и то, что расписал ему все так, как будто он сам не в состоянии найти, и то, что Сашка вообще готовит на них обоих без мяса, как если бы это само собой разумелось. Злился не на Сашу, конечно. На себя. Как его вообще угораздило допустить, что брат вон у плиты с утра стоял суп варил, а он сам за эти дни ни разу ничего по дому не сделал? Пора либо съезжать, либо начинать хоть что-нибудь делать, вот Саша вернется, надо с ним поговорить и распределить обязанности… Ну, если понадобится, конечно. Если он, Олег, еще будет тут жить. Бумажку Олег смял и выкинул — все-таки бесила. А потом ощутил, что его еще и тошнит, и холодно до дрожи. Час и семнадцать минут тянулись очень медленно, могли бы, в конце концов, и побыстрее. Он ходил из комнаты на кухню и из кухни в комнату, туда и обратно, туда и обратно, садился на стулья, на кровать, вставал, снова ходил. Пил воду. Не помогло. Потом ходить стало трудно, и он просто встал в ванной у зеркала. Тошнота накатывала приступами, где-то раз в полминуты: между ними почти хорошо, а как нахлынет — терпеть трудновато. Но как-то ничего больше не оставалось делать, а потом — «трудно» еще никогда не означало «невозможно». Чтобы допить воду, он сделал над собой огромное усилие: с одной стороны, пить хотелось, но с другой — будто бы что-то внутри мешало глотать. Он представил, как объяснял бы это врачу, и еще раз мысленно утвердил решение ни к какому врачу не идти. Больно надо создавать самому себе лишние проблемы. Само пройдет со временем, надо просто подождать. А еще очень сильно билось сердце: он ощущал каждый его удар судорогой по всему телу и, несмотря на внезапно навалившуюся свинцовую усталость, хотелось куда-то бежать и обязательно что-нибудь делать. Он не мог ни на секунду замереть так, чтобы полностью оставаться в покое: все время то постукивал пальцами по столу, то кусал губу, то — если сидел — качал под стулом ногой. Это происходило совсем без его воли и даже иногда практически без его ведома. Он еще раз посмотрел на часы — с его прихода домой прошло теперь девятнадцать минут сверх все того же часа — и так и побрел обратно в ванную, со стаканом в руках. Это он зря сделал, надо было стакан оставить на кухне, потому что, когда сердце едва не вылетело через горло, а потом с этой высоты рухнуло в живот, удержать стакан в руках оказалось крайне непросто. Удержал все-таки, конечно: стакан был не его и даже не Сашин, а хозяйский, поэтому разбивать не стоило. Сердце, кстати, не на ровном месте так странно себя повело: в зеркале вместо отражения Олега почему-то был кто-то другой. Не закричал он благодаря стакану — та часть сознания, которая все еще пыталась за что-то отвечать и исступленно цеплялась за стакан, смогла подавить крик. Потом он медленно, придерживаясь за дверной косяк, нагнулся и аккуратно поставил стакан на пол. Страх в это время постепенно разлился по телу и теперь бегал по шее и плечам и стучал в кончиках пальцев. Он посмотрел в зеркало еще раз. На этот раз хватило просто сжать губы — не закричать было гораздо легче. Как с одного раза-то привык. В лице того, кто был в зеркале, в общем-то, ничего однозначно пугающего не было. Это был мужчина за сорок, может быть даже за пятьдесят, с небольшими глазками, одутловатым лицом и ярко выраженными морщинами вокруг рта. Наверное, последнее обстоятельство делало его лицо несколько похожим на звериную морду, но Олег не стал останавливаться на этой мысли. Первым делом он прикоснулся к собственному лицу. Человек в зеркале его жеста не повторил, но зато склонил голову набок и широко улыбнулся — Олег мог поручиться, что ничего подобного не делал. Соответственно, отражением это никак быть не могло. — Вы кто? — спросил Олег, оглядываясь и вжимаясь спиной в угол. Хотелось как минимум быть уверенным, что чего-то подобного не стоит за спиной. — Знаешь, — сказали в зеркале, и голос говорившего оказался глубоким и как будто каким-то маслянистым, — все-таки человеческий мозг — весьма интересная штука. Вот смотри, у тебя уверенность в том, что в зеркале можно увидеть только отражение реальности и ничего больше, оказалась первичнее представления о собственной внешности. Зря ты так. Реальность богаче и разнообразнее, чем ты думаешь. Не в одном тебе могут происходить изменения, знаешь ли. Может быть, попробуешь обращать внимание на что-нибудь, кроме себя, как тебе идея? — Кто вы? — повторил вопрос Олег. — Да ты зна-а-аешь, кто я, не придуривайся, — протянул незнакомец в зеркале и опять заулыбался. — Хотя бы догадываешься, не отрицай, это бесполезно, все равно я уже здесь. А даже если и не знаешь и не догадываешься — мне лично пофиг, вот честно. У меня дело к тебе. Олег медленно сделал несколько шагов вперед. Как вообще кто-то мог оказаться в зеркале? Так же не бывает, верно? А значит, должно быть какое-то другое объяснение. Олег протянул руку и коснулся стекла кончиками пальцев. Поверхность была гладкая, твердая и холодная, как, наверное, и полагается настоящему зеркалу. Незнакомец дернулся и отпрянул с видом оскорбленной добродетели. — Эй-эй-эй, пальцАми попрошу не тыкать! Что это за манера такая — разговариваешь с ним, а он тычет! Лучше было, когда ты там стоял. Ну-ка, сделай мне три шага назад! Давай, давай, живее. — Щ-щас, — прошипел сквозь зубы Олег, надеясь, что это прозвучало хоть немного дерзко, а не жалобно. Он попытался заглянуть за зеркало, но ни снизу, ни с боков ничего неожиданного не обнаружилось и не нащупалось — он провел рукой почти по всему периметру рамы, докуда достал. Зеркало как зеркало. — Как ты это делаешь? — он поднял голову и встретил взгляд незнакомца: пристальный, жидко-водянистый, теперь, когда подошел близко, особенно жуткий. Последнее обстоятельство, впрочем, можно было списать на собственные очки: издалека можно было нормально сфокусироваться, а вблизи все расплывалось. — Ах ты ж, уже на ты перешел, — всплеснул руками незнакомец и так и не убрал руки, а оставил их у груди, сцепив в полумолитвенный-полуиздевательский замок. Ручки у него оказались пухлые, с коротко подстриженными ногтями и торчащим из каждой фаланги небольшим пучком волос. — Быстро ты. Ну хватит меня изучать, хватит. Лучше вот скажи-ка мне, кто папашу твоего замочил. А, так вот оно что. Так вот почему все это время за головной болью и тошнотой, за испугом и изумлением ему было так тревожно. Тревога висела где-то на фоне, и — спасибо незваному гостю! — он справлялся, даже не стараясь, почти ее не замечать. Отвлекся. А теперь вот напомнили — и все вернулось, с одной стороны, стало яснее, но с другой — настолько тяжело, что лучше уж жить со смутным беспокойством на периферии сознания, чем с этим. — Ну давай, скажи, кто? Кто его по башке шандарахнул? — торопил человек в зеркале. — Ты же прекрасно знаешь. — Ну, предположим, знаю, — Олег снова отступил к двери. — Имя! Назови имя! — взвизгнул незнакомец, подаваясь вперед так резко, что Олегу показалось, что сейчас со всего размаху он впечатается в стекло. Олег молчал. Может быть, попытаться это зеркало чем-нибудь разбить? Хрен бы уже с хозяевами, тут ситуация настолько экстраординарная, что и Саше не объяснишь. Ладно, объяснение он выдумает потом. Сейчас бы самому себе это как-нибудь… — Говори давай! — не унимался незнакомец, — твоего папашу убил… Ну?!.. Ну?!.. Я же тут такого шороху наведу, что все соседи сбегутся, а я как раз ноги в руки — и фьють! И что ты им скажешь? Олег закусил губу. — Попал, попа-а-ал!!! Нащупал! — дико закричал незнакомец, чуть ли не приплясывая на месте от восторга и довольства собой. — А ну колись! Кто? — Сеня Ушаков, — выдавил Олег сквозь зубы. Получилось шепотом, хотя он не планировал этого. — Отлично! Молодец! Горжусь тобой, — человек в зеркале изобразил аплодисменты, нарочито широко разводя руки. — Теперь прошу тебя, еще одно усилие. Еще одно малю-ю-юсенькое усилие! — его голос зазвучал так, как если бы он разговаривал с тяжелобольным ребенком, отказывающимся принимать горькое лекарство. — Давай-ка припомним: были у нашего убийцы сообщники? — Не было, — сказал Олег. Разумеется, он уже понял, куда клонит этот, в зеркале. Только расскажет он это полиции и суду, а не роже, непонятно откуда возникшей на стене в ванной. Тут — нет уж, извините. Это как-то слишком. — Как же? — голос незнакомца сделался осуждающе-разочарованным, и сам он уронил руки, весь как будто осунулся и жалостливо свел брови. — Неправильный ответ, к сожалению. Подумай еще. Давай я тебя на мысль наведу: кто знал о том, что убийство планируется? Ну, кроме убийцы. Кого убийца предупреждал, помнишь? Олег шагнул назад, задел стоявший на полу стакан и вздрогнул от звона, с которым он упал на кафель. Пока сердце из горла возвращалось на свое законное место, стакан докатился до двери в коридор и замер, не преодолев порога. — Вспомнил! — заулыбался незнакомец. — И года не прошло! Что, может, вспомнишь тогда и то, как улепетывал отсюда, когда тебя напрямую предупредили, что без тебя тут человек погибнет, а? — улыбка с его лица исчезла так же внезапно, как появилась, взгляд стал холодным и цепким. — Ты самый настоящий дезертир, милый мой, а если боишься это признать — то еще и трус. Понравилось угли чужими руками загребать? Нигде не жмет? Все это Олег, конечно, и сам себе говорил, но вот так вот, со стороны, слышать это было… гораздо менее приятно. Но хоть один плюс — стало не так холодно, особенно в области шеи, щек и ушей. — Да не напрягайся ты так, поздно уже напрягаться, — вернулся к заботливому тону незнакомец. — Хочешь, сменим тему? Я тут одну штуку нашел: помнишь? Олег посмотрел в зеркало. Незнакомец показывал ему тетрадку в зеленой бумажной обложке — самую обыкновенную, двадцать четыре листа, разлинованное поле для заполнения: учени-, класса, школы и так далее. Все про школу, правда, было зачеркнуто, а на последней строчке его давнишним детским почерком было написано «тетрадка Олега Моногарова, без разрешения не открывать». — Я же все это выкинул, — бесцветным голосом попытался протестовать Олег. — Конечно, ты выкинул! А я подобрал. Почитаю? С прозы или с поэзии начнем? Ну что ты морщишься, это же твое собственное творчество, чего уж тут стесняться? А знаешь, в двенадцать лет ты все-таки мне больше нравился. Такой хороший был пацан. Кринжовый немножко, конечно, но в целом лучше, чем сейчас. Молодежно-сленговое «кринжовый», так легко произнесенное этим человечком среднего возраста, резануло своей неуместностью. — А сейчас… — незнакомец прищелкнул языком и вздохнул. — Ну, что выросло, то выросло. О-хо-хо… Что, устроим литературный вечер? Сейчас на рандомном местечке открою… хе-хе… Он облизнул пальцы, высунув длинный, тонкий и очень красный язык, и принялся листать тетрадку. Олег вышел в коридор, закрыл за собой дверь и привалился к ней плечом. Теперь он не мог видеть человека из зеркала, но продолжал его слышать, и честно — лучше бы наоборот. Его вид тоже не особенно радовал, но все лучше, чем слышать — да что слышать, почти физически ощущать то холодными, то горячими противными мурашками по всему телу его вкрадчивый голосок, произносящий вслух то, что он и внутреннему-то голосу старался запретить произносить. В последнее время истории из детства преследовали его редко — на их место вполне годились гораздо более свежие воспоминания. Интересно, есть статьи, объясняющие, по какому принципу такие мысли вообще выбирают момент, чтобы внезапно всплыть в мозгу? Если есть, он почитал бы — вдруг от этого можно как-то сбежать, как-то это отсрочить или хоть предугадать за несколько минут? Очень пригодилось бы. Но, кажется, нет такого средства. А неудобные воспоминания есть всегда: старые не стираются, даже и не думают стираться, а новые только прибавляются и прибавляются, и черт его знает, какое из них, в какой момент, а главное, зачем вылезет наружу. Это всегда внезапно. Всегда очень остро, до желания застыть на месте и спрятаться, забиться в самую узкую и незаметную щель — как будто мысли, по крайней мере, мысли такого порядка, могут увидеть со стороны и, конечно же, осудить его за них. Всегда это сильное, почти физическое ощущение, а помножь его на не самое хорошее самочувствие — как сейчас — даже и не почти. Но впервые это чувство, точнее, его источник, главный провокатор оказался полностью, абсолютно неконтролируемым. Потому что он был вовне. Его юношеские стихи человек из зеркала читал совершенно безжалостно. Любой недостаток формы — не слишком удачную рифму, сбой ритма, проблему с ударением, когда его приходилось поставить не на тот слог, где оно должно стоять, чтобы сохранить размер, — он нарочно выделял голосом, утрируя так, что получалась какая-то совсем уж «палка-селедка». Ладно бы с ней, с формой, все-таки, к счастью, — эта мысль пронеслась где-то на самых дальних задворках сознания Олега — даже этой сволочи из зеркала тут мало где было порезвиться. Куда хуже дела обстояли со смыслом. Оно и само по себе странно — возвращаться к эмоциям, которые передал бумаге кучу лет назад, да еще и в детстве. Сейчас это воспринималось как чужое, и противно скрипело где-то внутри осознание: это написал все же он, он сам. Но теперь ощущения были, разумеется, гораздо хуже, чем если бы он, к примеру, в свое время не уничтожил тетрадку и сейчас нашел бы ее в каком-нибудь долгом-предолгом ящике. Чтец стихам достался самый отвратительный, какого только можно было вообразить, и с каждой строчкой Олег все сильнее и сильнее чувствовал себя тупым и, как выразился гость, кринжовым, потому что только такой мог написать настолько пошлую безвкусицу. Даже в двенадцать лет. Жар, который поначалу — если отстроиться от того, чем он был вызван, — казался даже приятным, потому что перекрывал озноб, постепенно становился нестерпимым. Он поднес руку к лицу и не понял, что горячее — рука или лоб и щеки. Мерзкий голосок из ванной проник внутрь черепа и угнездился там, и через какое-то время — конкретизировать Олег бы не смог — стало почти все равно, что именно он там говорит. Просто хотелось, чтобы он замолчал, и если представить себе, что он так и не замолчит через пять, десять, пятнадцать минут, в ушах начинало подозрительно звенеть. Не дав себе ни секунды подумать и собраться с духом, Олег рванул на себя дверь ванной и снова вздрогнул — то, что там было, смотрело прямо на него. — Ух ты, вернулся, — рожа расплылась в улыбке. — Ну что, продолжаем поэтический вечер? Или есть другие предложения? Олег молчал, сжав губы. — Ой, а у меня вопрос, — если бы не ехидные искорки в глазах, можно было бы поверить, что незнакомец действительно чем-то обеспокоен. — Вы уже договорились с Семеном, как папашкино наследство поделите? Старшему-то вашему фиг с маслом, ему сидеть теперь, это вы молодцы, хорошо устроили; одна беда — с младшим, с Сашкой твоим придется делиться. Может, и его тоже того-этого? Ну что ты так смотришь, я-то что? Не говори только, что он никогда тебя не бесил. Ну-ну-ну, не хочешь — не надо, я же не заставляю! Хотя я бы на твоем месте задумался, конечно… Может быть, ты и прав: слишком подозрительно было бы, если бы и он скоропостижно… Вам с Семеном и так неплохая сумма достанется. Но с ним-то уж не обессудь, как-никак по-честному придется. Смотри не обнеси его, а то еще шантажировать начнет: нельзя людям верить, вообще никаким, ему — тем более. Да ты и сам это прекрасно понимаешь, не мне тебя учить. Это я все к чему: когда с Семеном делиться будешь, не забывай, что надо не поровну, а по справедливости. Он, между прочим, руками работал и собой рисковал, пока ты прохлаждался, так что учти, что он может с тебя большую часть стребовать. И будет в своем праве, как ни прискорбно. Хорошо бы и его тоже, конечно… дезактивировать, но это уж будет как-то слишком, заподозрят, не рискуй. Он криво усмехнулся и подмигнул Олегу. Странно, но с первых слов этого монолога стало значительно легче. Эти новые обвинения — в желании загрести побольше денег и кого-то там еще убить — были настолько необоснованными и пустыми, что воспринимать их всерьез было невозможно. Сперва он пытался протестовать, но его не то что не слушали — не давали вклиниться. Дальше не слушал уже он, потому что в голову пришла неожиданная идея, простая и неочевидная одновременно: а ведь он пока не видел, чем продолжается рожа, к чему она крепится. Стоит ли там целый человек? Или башка витает в воздухе? Есть ли там другая, зазеркальная ванная комната? На ходу снимая очки, чтобы вблизи все не расплылось как в прошлый раз, Олег быстро подошел к зеркалу, встал на цыпочки и заглянул как можно глубже и дальше, как выглядывают в открытое окно, в результате едва не касаясь стекла лбом. Голова крепилась к телу. Тело было облачено в желтовато-белую футболку и водружено на стул. Это бы еще ладно, ничего удивительного. Но вот ниже… Ниже на незнакомце были просторные полосатые трусы, и больше ничего. Ноги у него были довольно тонкие и очень волосатые. А еще был хвост. Обыкновенный хвост, не слишком толстый, но и не веревочка, не голый, но и не пушистый, не то чтобы длинный и мощный, но явственно сильный — примерно как у большого дога. Олег несколько раз моргнул и улыбнулся, сам не зная почему. А потом тихо произнес вслух, чтобы поверить увиденному: «хвост». Что-то хрустнуло, захрипело, и зеркало почернело, как если бы оно было телевизором и его провод внезапно выдернули бы из сети, а потом просветлело снова, но незнакомец в нем не появился. Олег встретился взглядом с собственным отражением. Но голос незнакомца все же раздался, хоть было и непонятно, откуда его слышно: — Вот же блин! Ну куда ты полез, ну нафига, а? Да, в трусах я, и что? А что мне, костюм-тройку надевать, если я онлайн из дома выхожу? — голос сделался плаксивым. — Мне с утра начальство сказало, что сегодня дистанционка, откуда же я знал, что ты станешь тыкать? Тычет он, ты-ы-чет!.. Раздался еще один громкий щелчок, и наступила тишина. Олег остался наедине с привычными стенами, обыкновенным собственным отражением в зеркале, усталостью и пульсацией в висках и в груди. Он постоял немного, держась за стену, а потом, не найдя в себе сил даже выключить в ванной свет и перешагнув через лежащий на пороге стакан, добрел до дивана и лег на самый край вниз лицом — переползти ближе к центру тоже не было сил. Все равно, все равно, плевать, что все это было! Главное — оно закончилось. — В таком виде я тебе больше нравлюсь? — раздался над головой все тот же вкрадчивый голосок, в прямом смысле знакомый до боли — до такой боли, какая бывает, если нажать на синяк, который только-только перестал было болеть. Человек из зеркала сидел на диване — ближе, чем он думал, прежде чем поднял голову. Одет он был гораздо приличнее, чем только что: как минимум, одет он был полностью. На нем была голубая рубашка в гусиную лапку, коричневый замшевый немного засаленный пиджак, очень узкие и слегка коротковатые джинсы и ослепительно белые кроссовки. Носков не было, и щиколотки между кроссовками и джинсами ничто не закрывало. — Ты лежи, лежи, отдыхай, — он протянул руку, и Олег внутренне сжался, готовясь к тому, что он сейчас его коснется, но этого не произошло. — А я тебе еще стихов почитаю. Не волнуйся, не твоих. Знаешь вот это вот: «маленький мальчик по стройке гулял… хочешь узнать, что с ним случилось дальше? Отправляй смс на короткий номер такой-то»? Вот эти и почитаю, тебе даже смс отправлять не придется. И платить, — он усмехнулся, — за стихи тоже не придется. У меня их целая серия, вот послушай первый. Он откашлялся. — Маленький мальчик боялся отца: Пара ударов — и нет подлеца. Пойман преступник, да только вот вроде Оба убийцы еще на свободе. Олег с усилием поднял голову и уставился на незнакомца. Тот с веселой ухмылочкой глядел ему в лицо. — Да-да, ты все верно понял, мой хороший, — проворковал незнакомец, — куплеты основаны на реальных событиях. Вот послушай-ка еще: Маленький мальчик искал справедливость, К мелочам жизни питая брезгливость. И, задаваясь вечным вопросом, Не замечал, что творится под носом. — Каким это «вопросом»? — тихо спросил Олег. — Это для рифмы, для рифмы, — отмахнулся гость. — Не нравится? У меня получше есть! Вот, например: Маленький мальчик играл в благородство, А выходило уродство и скотство, Он все твердил: «больше к вам не ездок!», Но не отпустит его городок. Лучше, правда? А послушай еще вот такой: Маленький мальчик боролся со злом, Брата считая отпетым козлом. Девушка брата милее ему. Будет свободна, ведь братца — в тюрьму. Олег пытался не слушать, вызвать шум в ушах или хотя бы не вдумываться в смысл, не принимать на свой счет, но с каждым куплетом это удавалось все хуже и хуже. — Это ведь на самом деле, наверное, не стихи, — сказал Олег вслух, — в смысле, когда я очнусь, мне перестанет казаться, что это стихи. Это как во сне. Они только выглядят более-менее складными. На самом деле ведь это не так?.. Последняя фраза прозвучала как вопрос, и незнакомец вдруг залился беззвучным смехом. Диван, на котором лежал Олег, затрясся. — Хи-хи… ты сам-то понимаешь, что делаешь? Ты со мной разговариваешь, о чем-то меня спрашиваешь, а сам считаешь, что я тебе кажусь… С галлюцинацией разговариваешь, да? Скажи мне, ты ку-ку? Хи-хи-хи!.. У тебя же наследственность плохая, ты помнишь? Мамочка твоя… Если бы у Олега было больше сил, он бросился бы на этого мерзавца и заставил бы его заткнуться. Но усталостью его почти парализовало, и все, что он смог сделать — помотать головой. Незнакомец снова засмеялся и смеялся с минуту, а потом продекламировал, утирая слезы, выступившие от смеха: — Маленький мальчик зря маму тревожит: Мама сыночку ничем не поможет. Маленький мальчик сходит с ума, Только вот мама безумна сама. — Заткнись, заткнись, — прошептал Олег сквозь зубы, — замолчи! Пожалуйста, замолчи! — Ох ты ж, уже просить начал! Быстро ты! Слушай, а тебя это не унижает? Ничего такого не чувствуешь, м? Олег зажмурился, уткнувшись лицом в диван. Перед глазами на черном фоне мелькали красные пятна, и каждый звук извне — а особенно каждое слово незваного гостя — будто бы забивал в череп гвоздь. — Нет… то есть не знаю… я ничего уже не знаю! — крикнул Олег, но прозвучало это, наверное, как шепот. — Пожалуйста, замолчи! Я… я знаю, что я замешан… что я сообщник… что я виноват в убийстве! Но дай мне время! Да, дай мне десять минут, пожалуйста, помолчи десять минут! Пожалуйста, дай мне отдохнуть. Десять минут! Пожалуйста!.. — Эк тебя разобрало, — отозвался гость. — Хе-хе… Ну ладно, раз уж ты так просишь… Пойду, пожалуй, отдыхай, набирайся сил, они тебе пригодятся, приятель. Аста ла виста, Олег Петрович. И стало темно. На кухне громко тикали часы, отсчитывая начавшиеся десять минут.

***

Лифта в обшарпанном подъезде не оказалось. К счастью, подниматься по выщербленным ступенькам было всего лишь на второй этаж, но Саша, молодой и длинноногий, все равно обогнал Михаила Федоровича на пол-пролета. — Олег, это я! — крикнул он с порога вглубь квартиры и, не дожидаясь ответа и не раздеваясь, только скинул ботинки и прошлепал в носках в комнату. — Со мной тут пришел детектив, которого Маша пригласила, Михаил Федорович. Ему нужно узнать новый Сенин адрес. Ты же был у него? Михаил Федорович пристроил куртку на вешалку, тоже разулся, хотя чистота пола внушала ему, признаться, некоторые опасения, и скорее прошел за Сашей следом. Что ж, предстояло познакомиться с еще одним братом Моногаровым, и Боровик почувствовал, что ждет встречи с нетерпением и любопытством. Олег сидел на продавленном диване в углу маленькой комнатки, и вид у него был какой-то ошалелый. Разбудили они его, что ли? Он вскинул на сыщика взгляд — такой отчаянный, словно за ним только что черти гнались, и он никак не может поверить, что от погони удалось уйти, и вокруг просто люди, и некоторые даже знакомые. — Десять минут… прошло? — проговорил он, почему-то шепотом. Точно спал — и явно еще не вполне проснулся. — Прошу прощения, что потревожил, Олег Петрович, — Михаил Федорович внимательно смотрел на третьего из братьев Моногаровых. В их родстве с Сашей усомниться было невозможно — они были очень похожи, пусть Олег и несколько уступал младшему брату в богатырскости телосложения. — Позвольте отрекомендоваться, Михаил Федорович Боровик, частный детектив. Александр мне тут поведал, что вы недавно навещали Семена Ушакова и можете подсказать, как его найти. А то это просто какой-то неуловимый Джо, честное слово! А мне очень хочется с ним побеседовать. — МихалФедорыч! Вам чай или кофе? — раздался Сашин голос уже с кухни. — Чай, — машинально крикнул в ответ Боровик, отметив, что Олегу вопроса адресовано не было — вероятно, младший брат был полностью осведомлен о предпочтениях старшего. За эти несколько секунд Олег успел будто бы каким-то усилием собрать себя из кусков. Поднялся, сделал пару шагов по комнате, подцепил на незастекленной книжной полке очки в тоненькой стальной оправе (зачем-то внимательно оглядел), надел и стал более похож на человека спокойного и серьезного (кто он там по профессии? эко-журналист, кажется?), а не на разбуженного ночным кошмаром. — Здравствуйте, Михаил Федорович. Вы садитесь, — он указал на единственное кресло у письменного стола, а сам вернулся на все тот же диван — больше присесть в комнате было не на что, и мелькнувший было у Боровика вопрос о втором спальном месте разрешился, когда он заметил за диваном алюминиевую трубку сложенной старой раскладушки. — Да, я был у Сени. Вчера вечером. И еще сегодня один раз. Это на Красноармейской. Дом 19, квартира 8, если вам нужен адрес. Но прежде чем вы туда пойдете, я должен вам кое-что рассказать… о нашем с ним разговоре. Разговорах. Собственно говоря, Михаил Федорович, я хочу сделать признание. Это я виноват в смерти отца. — Странно, — Боровик нахмурился. — У меня есть точные подтверждения факта вашего отсутствия в городе в ночь преступления, так что едва ли вы хотите сказать, что вы его убили. В чем же ваша вина? Олег, кажется, намеревался что-то ответить, и весьма обстоятельное — поправил очки, сел ровнее, но тут в комнату снова заявился младший брат — притащил кружку с чаем и отдельно, на тарелке, уже без предварительных вопросов — горку какое-то печенья. Олегу однако ж ни чаю, ни кофе не принес. Сгрузив посуду на стол около Михаила Федоровича, он обернулся к брату: — Слушай, может, и тебе все ж чайку горячего сделать? Что-то ты мне не нравишься, по-моему, у тебя все-таки температура… Ты не мерял? Олег ни на один из этих вопросов не ответил. Вместо того, немного помолчав (на скулах его перекатились раз-другой желваки), он сказал очень ровным голосом: — Саша, у меня к тебе две просьбы. Первая: мы пока поговорим с Михаилом Федоровичем, ты посиди на кухне, ладно? — Оттуда все равно все будет слышно, — буркнул Саша смущенно. — Я знаю. Это неважно. Посидишь? — А вторая какая? — А… — Олег на секунду замялся. — Я там, кажется, стакан забыл в ванной… на полу. Подними, хорошо? А то споткнемся. Саша просто кивнул и вышел, но Олег не спешил начинать разговор, сидел в прежней позе и будто тревожно прислушивался к его передвижениям. — Тут нет никакого стакана! — раздался громкий Сашин голос, и мгновение спустя уже из кухни донеслось: — они оба в мойке валяются, еще с вечера! — Ага, спасибо! — крикнул Олег в ответ, как-то громче чем надо, и, подумав, добавил: — Я перепутал, все нормально! Всё, — проговорил он уже тише, поворачиваясь к Боровику. — Я готов. — Я спросил, в чем, по вашему мнению, ваша вина, Олег Петрович, — напомнил сыщик. — Да, — собеседник его кивнул. — Моя вина состоит в том, во-первых, что я желал отцу смерти и ненавидел его. — Таких виноватых много, — заметил Боровик. — Ваш старший брат, Виктор Петрович, неоднократно вообще угрожал его убить, при свидетелях. Мария Андреевна… гм… тоже в разговоре со мной совершенно не скрывала своей антипатии. Олег сделал рукой широкий отметающий жест. «Во у парня самомнение», — мелькнуло у Боровика в голове. «Ваша ненависть — это игрушки, вы послушайте про мою!» — Я знаю, что отца не любили. Он был неприятный тип, грубый, неуравновешенный, склонный к злым шуткам, с садистическими наклонностями. Он испортил нам детство — нам с Сашкой больше психологически, а Сеню так вообще регулярно избивал, хоть и не всегда своими руками. Вите, наверное, в меньшей степени испортил, — прибавил Олег раздумчиво. Боровик ждал, не перебивая. Продолжение действительно последовало безо всяких вопросов. — Во-вторых, я виноват в том, что девятого числа уехал. В результате отец остался в доме ночью один, и убийце не составило труда войти и ударить его. — А почему вы уехали, если не секрет? — Боровик чуть наклонился вперед. — Я… это личное. По личным причинам, никак не связанным с отцом и не относящимся к делу, — запнувшись, Олег Моногаров слегка покраснел, и остаток фразы произнес громко и четко, будто вбивая каждое слово гвоздем. — Да-да, — оживился Боровик, откладывая на блюдце надкушенное печенье и поспешно прожевывая то, что уже было во рту. — Вот и Мария Андреевна так же рассуждает точно! Это, говорит, моя вина, что Петра Семеновича убили, потому что, говорит, если бы Олег не уехал, убийца не полез бы в дом при свидетеле, а Олег не уехал бы, говорит, если бы мы с ним не поссорились. — Маша-то тут при чем! — Олег, кажется, искренне изумился такому повороту. — Это уж совсем… нельзя же нести ответственность за поступки других взрослых людей! Да, мы поссорились — но угадывать, что я из-за этого решу уехать или там не решу, думать за меня, думать за других она не обязана! — А вы, значит, обязаны, — покивал Боровик. — Не слишком самоуверенное заявление? Нигде не жмет? Собеседник дернулся, как от удара, и взглянул прямо в лицо Михаилу Федоровичу. Сыщика поразил воспаленный взгляд его покрасневших глаз — и вправду, может, младший брат не ошибся насчет температуры? Но тут Олег Моногаров невесело усмехнулся и покачал головою. — Не в этом дело, — медленно начал он, — я ведь не просто потому говорю о своей вине, что я уехал. Конечно, я слышал Витины угрозы, и в ресторане, и до того… неоднократно. Но я не верил в то, что за его пьяными угрозами стоит что-то кроме пьяных угроз, и был прав, как видите — иначе вы бы тут не сидели и оправданием его не занимались. Витя никого не убивал. Дело в другом. Дело в том, что меня предупредил о готовящемся преступлении… настоящий убийца. И несмотря на это, я наплевал на предупреждение и сделал так, как мне самому было удобнее. Еще подумал что-то вроде «да пусть они тут хоть все друг друга поубивают, мне-то что». Это и есть настоящее сообщничество. Убийца должен понести наказание, и я вместе с ним. — То есть вы знаете, кто убийца? Не томите! Кто же? Кто? Назовите имя! Олег опять чуть поморщился и потер лоб (голова болит?), но ответил на вопрос прямо и четко: — Это был Семен Ушаков. — Олег, да ты что такое говоришь? — Саша, не вытерпев, ворвался с кухни. — Зачем ты Сеньку обвиняешь? Не надо никого обвинять! Пусть полиция ищет доказательства, а ты… — А я их уже нашел. Саша, пойми, у меня есть доказательства. И я не имею права о них умалчивать, потому что справедливость есть справедливость, и Виктор должен быть на свободе, а сидеть в тюрьме должен убийца… — И его подельники, — ввернул Боровик, и уже говоря, подумал — зря, не надо так. Саша, впрочем, на эту фразу внимания не обратил, а Олег поймал взгляд сыщика и тяжело и веско кивнул ему. Младший брат так и застыл в дверях, забыл, что его попросили сидеть в кухне, — но забыл об этом, похоже, и Олег, он продолжал, не глядя на Сашу, осторожно и взвешивая слова, продвигаться вперед: — Для начала, еще до моей ссоры с Машей — раз уж вам известна причина моего отъезда, будем называть вещи своими именами, — числа шестого, наверное, как раз после той безобразной сцены в ресторане, на другой день, — Сеня подошел ко мне во дворе и затеял какой-то… тухлый разговор. — Тухлый? — удивился Михаил Федорович. — Ну не знаю, не тухлый… мутный. Он спросил, не собираюсь ли я в ближайшее время назад в Питер. Что, мол, там в редакции меня заждались. Хотя я как-то с ним не обсуждал мою работу никогда… Неважно. Я сказал, что наверное все же скоро поеду, пора и честь знать, загостился — ну, отшутился как-то, что ли. Еще мелькнуло в голове, помню — может, ему что-то в Питере надо, не знаю, купить там, или что, вот он и начал издалека, и сейчас перейдет к просьбам. Он и перешел — принялся уговаривать меня никуда не ехать и ни в коем случае не оставлять отца одного. Я ответил… Черт, я плохо помню, что я ему тогда ответил! Что-то пошутил опять, что ли, что, мол, ему сделается. Отцу, в смысле. А Сеня очень всерьез начал вспоминать Витин пьяный бред, говорить, что вот как после такого можно оставлять отца одного в доме… На это, я помню, сказал — «а ты-то на что». А он на меня как-то очень странно глянул — будто глазами пытался мне что-то сообщить, чего словами не мог — и говорит со хихиканьем таким дурацким: «а вдруг я просплю, не услышу, пьяный буду, например». — Сенька не пьет, — сказал Саша. Стоял у дверного косяка, внимательно слушал брата. — Сенька вообще не пьет! — с готовностью подхватил Олег. — Это звучало просто смехотворно, такое предположение. И я, кажется, засмеялся, ну, потому что представить Сеню пьяным совершенно невозможно. По-моему, он обиделся. То есть это я уже потом так подумал, что он мог обидеться. А тогда я внимания особого не обратил, просто повторил опять — «Я на тебя надеюсь, если что, ты об отце позаботишься», чушь, в общем, какую-то сказанул и ушел. — Переходим к двум недавним разговорам? — бодро подогнал беседу Михаил Федорович. — Переходим, да, — Олег вздохнул, почему-то хлопнул себя по карману, отдернул руку и вздохнул еще раз. Этот жест Боровику был знаком. — Вы курИте, мне совершенно не помешает, — это ж он явно пачку сигаретную нащупывал, готовясь к непростому рассказу. Впрочем, может, это он ради младшего брата в квартире не курит? — Бросил, — жестко ответил Олег, и сразу, без перехода: — Так вот, вчера вечером я пошел к Сене поговорить… — Пардон, перебью, — вклинился Михаил Федорович. — А откуда у вас Сенин адрес? — У матери его спросил, давно еще, сразу, наверное, как он съехал. Я пошел к нему поговорить, — он снова развернул фразу в нужном ему направлении, с ощутимым усилием. — Потому что я хотел посоветоваться и понять, что он думает об убийстве отца. Саша вон не желает об этом думать… — Я об этом думаю каждый день двадцать четыре на семь, как и ты, — довольно резко заметил младший брат. — Но я не считаю корректным это бесконечное… переливание из пустого в порожнее. Это какая-то игра в сыщиков получается, а у нас тут не игра. У нас убийство, и убили нашего с тобой отца, напомню. — Не забывал, — огрызнулся Олег. — Но разве правильно надеяться, что кто-то за нас все обдумает и поднесет нам правду на блюдечке — вот, этот убил, верьте, мы все проверили! А я смотрю на то блюдечко и не верю. И что я должен делать? Вон Витю уже арестовали — но ты же не веришь, что это он убил? — Нет, конечно! Но обвинять Сеню… — Не Витя и не Сеня, ага. А кто тогда? Ты? Я? — Я… я не знаю!.. Чего ты заладил! Есть полиция, есть вон… Михаил Федорович, он профессионал, он разберется! — Саша даже как-то поднес ладони к ушам, словно готовый зажать их в любой миг и не слушать слов брата. Олег несколько секунд глядел на него с досадой, а потом обернулся к Боровику, и снова, с едва ли не слышным вслух тележным скрипом, вернул разговор в нужную ему колею: — Я. Пошел. К Сене. Поговорить. Вчера вечером. Мне показалось, что он сначала испугался, а в следующий момент как-то мне очень обрадовался, когда я стал его мнения об убийстве спрашивать. Но при этом он был очень нервный, и все время дергался, и еще сильнее задергался, когда я дошел до того, как же так вышло, что он ничего не услыхал. Начал врать, что правда напился — ну не бывает так! Это завзятые алкаши так напиваются, что в беспамятный сон проваливаются. Я ему про тот разговор, когда он меня предупреждал — он говорит, что правда Витю боялся, испугался, что тот придет с отцом отношения выяснять. Вроде как он верит, что это Витя убил на самом деле. Боровик только кивнул, переваривая полученную информацию. Пока она хорошо совпадала с его собственным представлением о том, как все происходило. В истинность опьянения Семена Ушакова он и сам не верил ни на грош. — Про код он мне тоже сказал, — продолжал тем временем Олег. — Ну, намекнул — толстый намек на тонкие обстоятельство. Такой, прямым текстом намек. Я начал приводить аргументы, почему это не Витька, то, се, и вот что он кода не знал, а Сеня мне — «А может, и знал он тот код. Может, кто ему сообщил, какой доброжелаааатель», — и только что не подмигивает. Я поначалу разозлился — говорю, я не называл ему этот код! А он мне — да я не вас и имею в виду, Олег Петрович! — Вы с Семеном на «вы»? — поразился Боровик. — Да черт его знает, всегда были на «ты» вроде, в детстве общались, а в этот мой приезд он мне с чего-то выкать начал. В общем, изо всех сил он мне намекал, что это от него Витя код узнал. А потом вообще завернул что-то в духе — я ж вас прямо спрашивал, уедете вы или не уедете, а как вы уехали, сразу понял, к чему вы клоните. Понял, что это вы мне так намекаете в ответ. Вы, говорит, решили — пусть эти два барана без нас бодаются, как хотят! И если насмерть друг друга забодают, нам же лучше! Как я с вами согласен, говорит! Я чуть ему не врезал на этих словах, — Олег задумчиво осмотрел свою сжатую в кулак руку, не то удивляясь, что все-таки не врезал, не то не понимая, как это вообще возможно — вот этим вот кулаком кому-нибудь врезать. — А он еще свернул на наследство, начал говорить, что еще бы немножко, и папаша — седина в бороду, бес в ребро, — на Светке бы женился, и нам бы ничего не досталось, а так все наше будет, да еще минус один наследник, если Витю осудят. И так все удачно, говорит, само собой сложилось, а мы с вами ни в чем не виноваты! Мол, молодцы мы и только! Тут я ушел, — он снова задумчиво осмотрел свой кулак, — потому что не врезать ему становилось все труднее. Но ночью я все это обдумал хорошенько. Все эти его намеки, все эти примазывания — «мы с вами» это мерзкое… Думал-думал, и все понял, наконец. Это Сенькиных рук дело! Поначалу он, может, и впрямь надеялся на Витино бешенство, во всяком случае, сразу его в козлы отпущения определил, а когда понял — наверное, своими глазами увидел, не мог на шум не выбежать, пьяного-то он только изображал! — что Витя приходил и убежал, он, вместо того, чтоб Геннадию Иванычу скорую вызвать, скорей в дом, своим ключом отпер — и ударил отца чем-то тяжелым… — Он мог решить, что Геннадию Иванычу уже не помочь, — прозвенел в паузе Сашин голос. — На статуэтке, которой нанесен удар Ушакову, нет следов крови вашего отца, — заметил Михаил Федорович, хорошо помнивший результаты экспертизы. — И нет ничьих отпечатков, кроме Виктора и хозяек квартиры, откуда была позаимствована вещица. — Вот! Потому что Сеня чем-то другим бил. Мало ли там всяких тяжелых вещей в доме. После помыл или выкинул. И потом он ушел опять в свой коттедж и опять лег в кровать и давай мертвецки-пьяный сон изображать, а мать его не смогла добудиться, когда на крики Геннадия выбежала! Так у меня все это сложилось четко, и я понял, что это сделал Сеня. Поэтому сегодня я снова пошел к нему. — Как он выглядел? — быстро спросил сыщик, прерывая нить рассуждений своего собеседника. — А? Выглядел? — Олег глянул чуть обалдело, видно было, что этот вопрос не слишком его занимал. — Ну… хорошо выглядел. Нормально. Лучше, чем накануне, — казалось, это соображение только что пришло ему в голову. — Когда я пришел вчера вечером, он был какой-то… как сказать-то… помятый. Словно все эти дни, с убийства отца, толком не мылся, не причесывался, не спал, не знаю… Будто вообще на улицу не выходил. — Может, он болел, сейчас грипп ходит — это опять Саша. — Ходит… Но сегодня ему видимо полегчало — он приободрился как-то. Рубашку чистую надел, это точно — вчерашняя была с грязным воротником и без верхней пуговицы. И опять он был как-то очень рад, что я пришел. Первым делом чаю предложил — а накануне не предложил. — А вы чай пить не стали, и сразу с порога ему — бух! Обвинение в убийстве, — тихонько подсказал Боровик. — Угу, — Олег снял очки, повертел в руке и снова надел. — Все ему вот это расписал, какие против него улики, и что, по моему мнению, Витю оправдывает. Ты это, говорю, Сень, больше некому. Так что давай, иди с повинной. Невиновный из-за тебя сидит. — А он что? — Саша подался вперед. — Он — он все стал отрицать. Руками замахал, закричал на меня. Ты что, кричит, Олег, это не я! — Перешел на «ты»? — с интересом заметил Боровик. — Хм… Да, выходит, перешел. Я как-то не отследил, но получается, что так. Так вот — кричит, это не я, ты что, я не убивал! Я ему — а кто же тогда убил? Если не Витя и не ты? Не Геннадий же, говорю, и не мама твоя? А больше там и не было никого! Тут он, кажется, понял, что ему не отвертеться, перестал кричать, как-то попритух. Заявил мне только — а что, неправильно, что ли, сделал? Ты уже все забыл, память короткая, как он с нами в детстве-то? Я говорю, я ничего не забыл, и все на суде это расскажу, это тебе зачтется в смягчающие обстоятельства. Только убийство, говорю, есть убийство, и ты должен за него ответить. А он — я, говорит, это для всех нас сделал, и для тебя, между прочим! Ты тем, что уехал, мне разрешение дал, я вообще буду, говорит, утверждать, что ты все знал и мы были в сговоре, вот! Сам сказал — «я на тебя надеюсь, что ты об отце позаботишься», понятно, что имел в виду! Я так и сделал, как ты намекал! И ты не смеешь меня теперь за это презирать! — Это глупо, за предварительный сговор срок больше, — как ни странно, юридическое уточнение прилетело от Саши, а не от Михаила Федоровича. Сыщика же заинтересовало другое: — Вы что-то ответили ему, Олег Петрович, на это — про презирать? Глаза Олега блеснули за тонкими очками. — Ответил, — пробурчал он с неудовольствием. — Что я с ним в сговор не вступал, что вины своей не отрицаю, потому что уехал зря, а мог остаться и преступление предотвратить, но никакого убийства я с ним вместе не планировал и никакого «разрешения» ему не давал, и что я больше видеть его, мерзавца, не желаю после такого, никогда. — И ушли? — И ушел. Тут Боровик не на шутку затревожился. — Мальчики, — проговорил он, суетливо поднимаясь, — А далеко это, Красноармейская, 19? Может, вы меня туда проводите? Потому что Семен не убийца. Вы ошиблись, Олег Петрович. Мы все немного ошиблись…