Холодный ветер

— О чём ты вообще? — Рин отпрянула, но её спину встретила холодная поверхность стены. Отступать было некуда. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — Сатору сделал шаг вперёд, сокращая и без того ничтожную дистанцию. Его голос потерял привычную игривость, став тихим, густым и настойчивым. Когда Рин отвернулась, пытаясь скрыться от его пронзительного, бездонного взгляда, его пальцы мягко, но неотвратимо, как судьба, обхватили её подбородок и вернули её лицо обратно. Кожа под его прикосновением будто загорелась. — Ну, Рин? — его вопрос, тихий и властный, повис в воздухе, требуя ответа. Скажи ему Ледяной голос прозвучал в сознании, яснее и чётче, чем когда-либо, не оставляя места для сомнений. И на этот раз она не стала убегать. Не было сил. — Слышал? — выдохнула она, глядя прямо в его синие глаза, лишённые теперь всякой защиты очков. — Нет, — так же тихо ответил Сатору, не отпуская её взгляд. — Голос сказал «Скажи ему». Пальцы на её подбородке слегка сжались. — Так значит, ты слышишь голоса? — его тон был не осуждающим, а анализирующим. — Не голоса. Голос. Один-единственный. Раздражающий, — она резко вырвала лицо из его хватки. Город Камакура. Поместье Камакура. Библиотека. Лунный свет едва пробивался сквозь высокие витражные окна, окрашивая пол в призрачные синие и багровые пятна. — Нашёл что-нибудь? — Рин вошла в полумрак, её шаги бесшумно скользили по отполированному до зеркального блеска полу. — Нет, — Каваки с глухим стуком отложил толстый фолиант, подняв облако пыли. — Потомки Ияши никогда не страдали слуховыми галлюцинациями. Их техника была сугубо физиологической, Это что-то другое. — Что, например? — Рин опустилась в кожаное кресло напротив. — Не знаю. О тайнах других кланов нам известно лишь то, что они сами позволяют узнать, — развёл руками Каваки, и в его жесте читалось раздражение учёного, наткнувшегося на стену. — Других? Но насчёт Ияши ты уверен? — Абсолютно, — он с силой постучал пальцем по стопке книг перед собой, словно пригвождая их к столу. — Про них здесь больше всего информации. — Будто уходя от ответа сказал Каваки. Рин на секунду задумалась, её взгляд скользнул по бесконечным рядам полок. Странно. — Может, попробуешь сама завязать с этим голосом диалог? — предложил Каваки, нарушая гнетущую тишину её размышлений, что было даже логично. — И что я должна ему сказать? «Привет, как дела?» — скептически подняла бровь Рин. Отчаяние заставляло хвататься за соломинку. — Спроси имя. Всё начинается с имени. Рин закатила глаза, но, сделав глубокий вдох, будто готовясь к прыжку в бездну произнесла вопрос: — Как тебя зовут? Тишина в ответ. — Может, надо обратиться к нему? Вдруг не поймёт, что вопрос к нему? — продолжил свои изыскания Каваки, потирая переносицу. — Серьёзно? Ты хочешь, чтобы я вела светскую беседу с галлюцинацией? — Рин сдалась. Что терять? — О, незнакомый голос, как тебя величать? — Ответил? — нетерпеливо, как ребёнок, ждущий фокуса, спросил Каваки. — Нет. — Тогда спроси, кто он. Нет, лучше, что ему нужно. И обращение обязательно! — О, незнакомый голос… Клоуны Холодная, отточенная насмешка, прозвучала в голове, отчётливая, как удар хлыста по обнажённым нервам. — Слышал?! — Рин вскочила с места, как ошпаренная, её стул с грохотом откатился назад. — Нет. Что он сказал? — Клоуны — Ты уверена? — Каваки сморщил лоб, его учёный интерес сменился настороженностью. Это слово не вписывалось ни в одну из его теорий. Не отвечая, Рин уже почти бежала к выходу, её силуэт растворялся в темноте коридора. — Я спрошу у учителя. Он должен знать. Город Камакура. Поместье Даичи. «Доехала, первогодка?»Сообщение от Сатору пришло, когда она переступала порог дома, сбрасывая промокшую обувь. «Да. Час назад. Ты?» Он ответил селфи, на котором с вызывающей ухмылкой демонстрировал роскошный десерт в фешенебельном ресторане. Фон был размыт, но угадывались дорогие интерьеры. «Приятного аппетита. Гэто всё ещё не с тобой?» Вспомнив о нём, спросила Рин, пытаясь отогнать тяжёллые мысли. Короткое, как щелчок «Нет» Стало единственным ответом. Двери в главный зал раздвинулись с тихим шелестом — Учитель! — её голос прозвучал громче, чем она планировала, выдав всю её внутреннюю тревогу. — Да, Рин? — Даичи появился из глубины коридора, как будто возник из самой тени. Его лицо, как всегда, было спокойным, непроницаемой маской абсолютного покоя. — Я хотела кое-что спросить, — сказала она, следуя за ним в кабинет. Он молча опустился на татами, его движения были плавными и полными незыблемой уверенности. Жестом он предложил ей изложить суть. — В последнее время я слышу голос, — начала она, подбирая слова, чувствуя себя ребёнком, признающимся в шалости. — Мужской. Короткие, язвительные фразы. Сначала я думала, что устала, но сейчас он стал… отчётливее. Реальнее. — Такое бывает, Рин. В библиотеках много чего написано про клан Ияши, но не самое главное. Но для них голоса были нормой, частью их природы. Их даром. — Вы знали, что я искала информацию? — удивилась она, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — С Каваки Римото? — он слегка усмехнулся, и в его глазах мелькнула снисходительная мудрость. — Римото очень высокомерны. Они уверены, что самые мудрые и всё знают. — Простите, что не сказала сразу, — она опустила голову, чувствуя укол стыда, жгучий и острый. Этот человек дал ей всё кров, знания, семью, а она соврала ему, предпочтя довериться чужаку. — Ничего страшного. Ты растешь. Ищешь свои ответы. А теперь иди спать, — он мягко, почти по-отечески, похлопал её по голове, проходя мимо в свою комнату, оставив её наедине с тишиной и чувством вины. В своей комнате Рин отключила звук у телефона, где Каваки засыпал её сообщениями с вопросами. «Что сказал учитель?», «Он что-то знает?». Она ему не ответила. Она доверяла Даичи. Он был её якорем. Три года спустя. Голос, приходивший к Рин, постепенно терял свою силу, как уходящий прилив. Сначала его язвительные комментарии стали реже, затем превратились в отдалённое эхо, и, наконец, через год исчезли совсем. Последние два года она не слышала ничего. Даичи, как всегда, оказался прав. За эти три года её связь с Сатору превратилась из натянутого, взрывного партнёрства в прочный, почти инстинктивный альянс. Верхушка магов, видя эффективность дуэта, завалила их совместными заданиями. Сначала это были точечные устранения проклятий особого уровня, затем более сложные операции, связанные с расследованиями, магическими артефактами. Они научились сражаться, не обмениваясь словами: Рин, брала на себя ближний бой и тактику, Сатору контролировал пространство и наносил сокрушительные удары. После миссий они неизменно оказывались в кафе или закусочной. Эти разговоры за едой стали их священным ритуалом, островком нормальности в море крови и хаоса. Сатору постепенно отучил её от автоматического «спасибо» за каждую оплаченную им трапезу, а она от его самых раздражающих проявлений эгоцентризма с помощью убийственных взглядов и точных, саркастичных замечаний, которые заставляли его смеяться таким искренним смехом, которого никто больше не слышал. Рин продолжила тренировки с Даичи, но теперь с новым, острым фокусом. Она изучала, как работает его «Безграничное», чтобы её атаки не мешали его технике, а дополняли её, как клинок ножнам. Тень отсутствия Гэто висела над ними тяжёлым, неозвученным грузом. Сатору упоминал его всё реже, и когда это случалось, его ухмылка становилась натянутой, а глаза теряли свойственный им блеск. Рин научилась не спрашивать, а просто быть рядом, молча сидя с ним на крыше, когда он впадал в одно из своих редких, но глубоких задумчивых состояний. Они начали иногда, украдкой, говорить о более личном: она об отголосках своего прошлого в Камакуре, он в шутливой, защитной форме, о давящем бремени быть «Сильнейшим». У них появились свои «места». Парк, где они тренировались на износ до седьмого пота; крыша с видом на Токио, где они молча смотрели на огни города после особо тяжёлых дней, их плечи едва соприкасаясь; тот самый обувной магазин, куда Сатору затаскивал её каждый раз, пытаясь подсунуть ей очередную немыслимую пару обуви, и где она в конце концов начала улыбаться, а не злиться. Даичи наблюдал за её взрослением со смешанными чувствами гордости и лёгкой, постоянной тревоги. Он видел, что его ученица выходит из-под его полного контроля, обретая собственную, непоколебимую опору в лице непредсказуемого Годжо Сатору. Идеальный тандем. К третьему году они стали легендой в узких кругах. Их слаженность в бою была пугающей. Они могли вести полноценный диалог всего парой фраз и красноречивых взглядов. Их физическое притяжение стало очевидным даже для них самих. Оно проявлялось не в страстных объятиях или признаниях, а в мелочах: в том, как он поправлял её волосы, проверяя не замерзла ли она после боя, как согревал её замерзшие руки, которые Даичи когда-то объяснял как ещё одну особенность Ияши; как её рука иногда задерживалась на его плече чуть дольше необходимого; в их привычке стоять так близко, что их плечи почти соприкасались, передавая ток напряжения. Иджити относился к ним как к стихийному бедствию, которое нужно аккуратно направлять, чтобы оно не смело с лица земли всё на своём пути. Каваки, к своему собственному удивлению, стал для Рин чем-то вроде брата-зануды, постоянно сыплющего непрошеными советами о клановых интригах и вечными возражениями насчёт двух «особенностей» Рин, в которые он отказывался верить. Мэгуми, которого часто навещал Сатору, иногда вместе с Рин после задания, смотрел на них с благоговейным ужасом и почти восхищением. — То есть он хочет создать мир без людей? Как он вообще это представляет? — возмущённо воскликнула Рин, выслушав рассказ Сатору о новой, мрачной философии Сугуру. Они шли по пустынным, мокрым после дождя аллеям заброшенного парка. Хмурое, свинцовое небо отражалось в лужах под ногами, как в разбитых зеркалах. На Рин было асимметричное платье с высоким воротником, украшенное сложным узором: волны, облака и птицы, вытканные в насыщенных красных, чёрных и золотистых тонах. Яркий наряд кричал о жизни в этом мёртвом месте. — Я… не знаю, — в голосе Сатору впервые зазвучала неуверенность, чужая и потому особенно тревожащая нота. Он шёл, опустив голову, руки в карманах. Рин резко остановилась, её каблуки громко щёлкнули о мокрый асфальт. — Подожди. Ты же не винишь себя в этом? — её взгляд стал пристальным и жёстким. — Возможно, я должен был… должен был увидеть, должен был остановить… — он не успел договорить. Резкий, оглушительный звук её ладони, встретившейся с его щекой, отозвался эхом в гробовой тишине парка. Птицы с криком взметнулись с веток. Сама Рин на мгновение удивилась тому, что смогла прикоснуться, значит он отключил технику. — Это его собственный выбор! Его уродливый, больной взгляд на мир! С какой стати ты берёшь на себя ответственность за его решение, Годжо Сатору? Мир не крутится вокруг тебя одного! — её голос звенел от чистой, беспощадной ярости. Она дышала тяжело, грудь вздымалась под шёлком платья. Сатору замер в лёгком шоке, касаясь пальцами покрасневшей кожи. В его глазах плескалось что-то тёмное и беспомощное. — Он был моим лучшим другом. Я должен был понять, что с ним что-то не так, — пробормотал он, глядя в пустоту где-то позади неё. Рин будто вскипела. Она была высокой, но всё же ниже его. Сгоряча она вцепилась ему в плечи, с силой встряхивая, пытаясь вытрясти из него эту ядовитую мысль. — Ты меня вообще слышишь, чёртов самодур?! В ярости она не заметила скрытую в траве ступеньку позади него. Потеряв равновесие, он рухнул на спину, а она, не успев среагировать, свалилась прямо на него. Неловко приподнявшись на руках, она всё ещё сидела на нём, её юбка задралась, обнажив бедро, кожа которого резко белела на фоне тёмной ткани. — Я с тобой разговариваю! — она трясла его за плечи, пытаясь вернуть его из омута ступора, её распущенные волосы падали ему на лицо. — Сатору, — впервые за долгое время она назвала его по имени по серьезному — Тогда выходит, что в смерти Охары виновата я? Она тоже была моей лучшей подругой. Я тоже недоглядела. Эти слова, горькая отсылка к истории, которую она однажды рассказала ему, когда он спросил что за подвеска которую она никогда не снимает, ударила с той же силой, что и её ладонь. Он моргнул, и взгляд его прояснился, вернувшись из прошлого в настоящее. — Ладно. Ты права, первогодка, — он выдохнул, и его взгляд на секунду, непроизвольно, но осознанно, скользнул по её оголённому бедру, задержавшись на нём. Рин заметила это и тут же влепила ему вторую пощёчину, на сей раз более ритуальную, демонстративную, чем по-настоящему злую. — Извращенец! Она неловко, поднялась на ноги, отряхивая испачканную землёй юбку. — Вообще-то это ты уселась на меня, первогодка, — Сатору медленно поднялся, потирая щёку, но обычная, наглая ухмылка уже возвращалась на его лицо, сметая тень былой боли. — Потому что ты упал и потянул меня за собой! — Потому что ты начала меня бить! — Из-за того что ты нёс какую-то чушь! Их голоса, полные уже не ярости, а знакомого, почти домашнего раздражения, снова заполнили тишину парка. Они ссорились, спорили, пинали лужи, но они были вместе. И в этом, в этой шумной, живой связи, был их главный ответ всем тёмным голосам, предательствам и ускользающим друзьям. Отстав от него на несколько шагов, Рин заметила, что при падении он ударился затылком о камень. На его белоснежных, всегда идеальных волосах алела маленькая, но кровавая рана. — Зачем он вообще отключил бесконечность? — пронеслось в голове у Рин с внезапной остротой. — Не может же быть такого, что… он хотел, чтобы его ударили? Хотел почувствовать боль, чтобы заглушить другую? — Посмотрев на свою отпечатавшуюся на его щеке ладонь, потом — на его широкую спину, думала Рин, и в груди что-то сжалось. — Исцеление — Исцеление Тихо, почти шёпотом, сказала Рин, и рана на голове Сатору тут же затянулась, как будто её и не было. Она почувствовала знакомый, но всё же ощутимый упадок проклятой энергии, легкую дурноту. — Зачем ты это сделала? Твой запас проклятой энергии от такой техники быстро истощается. — С тех пор прошло три года, не стоит меня недооценивать. Самодур, — парировала Рин, пряча дрожь в пальцах. Вдруг на телефон Рин пришло сообщение от Каваки, заставившее экран ярко вспыхнуть в сумерках. «Срочно приезжай в поместье. Это важно» Сатору, который не признавал её личного пространства и всегда читал всё через плечо, тут же уловил сообщение. — Он ещё не оставил попыток оспорить вердикт Даичи? — спросил Сатору, уже полностью выпрямившись, его поза выражала лёгкое раздражение. — Каваки три года не может успокоиться. Он не верит, что мои руки замерзают и я слышала голос просто из-за того, что во мне течёт кровь Ияши, — печатая ответ, сказала Рин, чувствуя, как возвращается старая головная боль. «Если в этот раз ты не нашёл ничего путного, я тебя убью», — отправила она. — Так ты же не слышишь голос уже два с лишним года, всё как и говорил Даичи. Да и руки у тебя редко мерзнут, — заметил Сатору. — Я говорю ему то же самое. Город Камакура. Поместье Камакура. Не успела Рин переступить порог библиотеки, как Каваки, с лицом, искажённым смесью торжества и одержимости, и чего-то еще, набросился на неё, почти силой усаживая в кресло. — Смотри, — его голос дрожал от возбуждения. Он приподнёс ей старую, почти развалившуюся на части книгу, переплетённую в потёршуюся кожу. — Эта книга написана ещё в период Муромати. Ей больше пятисот лет. — Это заметно, — сказала Рин, боясь перевернуть страницу, будто она рассыпется в прах от одного прикосновения. Каваки, не слушая, аккуратно, специальной палочкой, открыл книгу в самой середине и дрожащим пальцем указал на строчку, выведенную старомодными иероглифами. — Прочитай. — «…и в момент моей смерти всё моё естество замерзло…» — прочитала Рин вопросительно, смотря на Каваки. Но он уже пододвинул к ней следующую книгу, более новую, но не менее древнюю, открывая её на закладке. — Читай. — «…и мне показалось, что я попал на снежную гору…» — всё еще не понимая, читала Рин. Каваки, не давая ей опомниться, открыл и положил перед ней тонкую тетрадь, похожую на чей-то личный дневник. Страницы были испещрены сбивчивым, нервным почерком. Он ткнул пальцем в запись. — «Моя душа замерзла…» И, лихорадочно перевернув страницу, он указал на следующее предложение. — «…и этот голос сводил меня с ума…» — прочитала Рин, и голос её сорвался. Через несколько мгновений тягостного молчания, она подняла на него глаза, в которых плескалось недоумение и рождающееся осознание. — Подожди… это записи членов клана Ияши? — Нет, — Каваки выдохнул, и его глаза горели триумфом первооткрывателя, нашедшего ключ к страшной тайне — Эти книги и дневники написаны членами клана Камакура.