Холодный ветер

Воздух в поместье Даичи был неподвижным и спёртым, будто в гробнице. Рин шла по пустынным коридорам, и её шаги отдавались в тишине, как удары молота по наковальне собственной судьбы. — Где Даичи-сама? — её голос был безжизненным и плоским. — Уехал… по неотложным делам. Вернётся через день, — ответил досин, невольно отшатнувшись от её ледяного, пронизывающего до костей взгляда. Слова прозвучали как приговор. Следующие сутки растянулись в вечность. Рин сидела в своей комнате, в той самой, где он когда-то утешал её после кошмаров, и не двигалась. Перед её внутренним взором проносились образы: как его тёплые руки поправляли её стойку, как его спокойный голос разбирал каждое её движение в бою, как он с гордостью смотрел на неё, когда она осваивала новую технику. «Моя лучшая ученица», — говорил он. Каждое воспоминание, каждая улыбка, каждый жест заботы теперь были не исцелением, а ядом. Она вспомнила, как он гладил её по голове после смерти Охары, и её буквально стошнило. Она до конца надеялась, держалась мертвой хваткой за мысль будто это все неправда. До утра ее телефон мигал, освещая стену в синеватый свет. Как только первые лучи солнца осветили ее комнату, Рин стянув с себя грязную одежду, натянула темную и собрала волосы в высокий хвост. *** Воздух в резиденции всегда был другим густым от запаха страха, пота и крови. С тренировочного поля доносились не крики, а предсмертные хрипы. Сегодня был день жатвы, и Инари-сама собирала урожай. Ханако, девочка с глазами затравленного зверька, рыдала, стоя на коленях на окровавленном татами. Камору, её одержавший победу соперник, отвернулся, его плечи тряслись от отвращения к самому себе. Никто не хотел быть палачом. Но никто не хотел умирать. Самой Инари, Рин не увидела, но ее самурай, бесчувственный истукан, поднял меч. Лезвие блеснуло в тусклом свете. И в этот миг между ним и его жертвой возникла Рин. Её катана с оглушительным лязгом, высекающим снопы искр, приняла на себя удар. Самурай, ошеломлённый, на мгновение застыл, а затем атаковал с яростью. Бой был не схваткой. Её клинок был не сталью, а продолжением ледяного ветра, что выл у неё в душе. Она не парировала, она уворачивалась с сверхъестественной лёгкостью, её движения были безжалостно эффективны. Рин вскрыла его защиту, как консервную банку. Лезвие её катаны остановилось в сантиметре от его сонной артерии. Она отвела клинок и, не удостоив побеждённого взглядом, повернулась к Ханако. — Где учитель? — спросила Рин. — В… в саду, — всхлипнула та, смотря на Рин в неподдельным шоком. Никто не смел нарушать исполнения приказа Инари. Рин побрела в сад. Каждый шаг давался ей с нечеловеческим усилием. Она шла через ад своих воспоминаний, и каждый лист, каждый камень напоминал ей о предательстве. — Это… правда, ты знал? — вырвалось у неё, и эти слова были полны такого надрыва, что, казалось, раскалывают сам воздух, она до конца надеялась, что Каваки ошибся. Он медленно обернулся стоя под кровавой сакурой. Его лицо было маской, высеченной изо льда. Ни тени раскаяния. Ни искры тепла. — Да, — ответил он просто. — Я действовал по приказу. Что-то в ней окончательно рухнуло и замёрзло. С оглушительным криком, в котором смешались вся боль, всё отчаяние и ярость всех лет лжи, она выхватила катану. — Доставай катану — её голос был совершенно спокоен. Но он не двинулся. Его руки оставались спокойно сложенными. С рыком зверя, попавшего в капкан, она ринулась вперёд. Её клинок свистел. Это был удар, несущий в себе всю её сломанную жизнь. Но в последнее мгновение её запястье дрогнуло. С душераздирающим криком, полким такой агонии, что, казалось, само небо дрогнуло, она с нечеловеческой силой вонзила катану в землю у его головы, так что рукоять задрожала, издавая гневный звон. — Чьего?! — закричала она, падая на колени, её тело билось в конвульсиях беззвучных рыданий. — Господин Фудзикоро Римото. Саико-комон, — прозвучал его ровный, бесстрастный голос. Она выдернула клинок из земли. Она больше не смотрела на него. Смотреть было не на что. Там, где когда-то был её учитель, её отец теперь зияла лишь пустота. Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Её приход в поместье Камакура было не шествием. Она не шла она крушила. Наконец-то Голос. Тот самый. Он прозвучал не в ушах, а в самой глубине её души, ясный, как удар колокола, и холодный, как вечная мерзлота. В нём слышалось леденящее удовлетворение. Рин шла по богатым коридорам, в его бордовых оттенках она двигалась как черное пятно. — Что это на тебя нашло? — прозвучал медовый, сладостный голос. Инари выплыла из тени, как паук из своей паутины. На её лице играла утончённая, ядовитая улыбка. А белоснежные волосы были уложены в сложную прическу, как всегда. — Ах, вот как… Значит, прозрение наступило, — она произнесла это с притворной нежностью, от которой кровь стыла в жилах. — С дороги — Когараси, — имя прозвучало из уст Инари как заклинание, призывающее тьму. — Проклятый дух нашего рода. Холодный зимний ветер, что вымораживает души и сметает целые кланы с периода Камакура. — Говорила она. — Поверь, я больше, чем кто-либо, не желала этого дня. Но раз ты здесь… Старик Римото молчун. Он не расскажет тебе всей саги. Позволь же мне сделать это. — Инари сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом. — В ночь твоего рождения твои родители посмотрели на тебя и поняли, что не смогут смотреть как ты становишься Камакура. Тебе не исполнилось и года как они сбежали, и меня, ту что должны были казнить, сделали главой клана. — Впервые на ее лице появилось что-то помимо насмешки, но она быстро стерла эту эмоцию. — Назвали тебя плебейским именем Рин, спрятав наше великое имя под грудой мусора. Но они знали, что мы найдём. — Инари сделала паузу, смотря в пустые глаза Рин. — И они готовили тебя. Жестокость и холодность были щитом. Щитом, чтобы, когда за ними придет наказание за предательство твоё сердце не разорвалось от горя, а твой разум не пал перед натиском Когараси. Родители сломали тебя, чтобы ты не разбилась вдребезги. В этом был их отчаянный акт любви — Глаза Инари блестели нечеловеческим блеском. — А потом он. Даичи. Человек, который построил для тебя клетку из любви и заботы, хотя именно он в ту ночь своими собственными руками сделал тебя сироткой, оказался самым большим лжецом, каждое его слово, враньё. И Охара да, и она тоже. Мы все играли свои роли в этом спектакле для тебя одной. После её так называемой смерти Когараси впервые пошевелился. — Расползаясь в улыбке рассказывала Инари. — Но потом явился отпрыск клана Годжо. Его слепящее эго, его абсурдная сила, они согрели тебя. Убаюкали бурю внутри тебя. И Ветер уснул. А тот мороз, что ты чувствовала три года назад это была реакция Когараси на то, что особое проклятие с минуты на минуту убьет тебя. Когараси спас тебя — Инари сделала шаг вперёд, её шёлковые одежды шелестели, как змеиная кожа. — И вот финал. Любовь — сценарий. Боль, Агония — это то, что нужно для пробуждения Когараси, для того чтобы поднялся холодный ветер. Это единственный ключ, что отпирает дверь к истинной силе Камакура. Думаешь, почему в нашей семье всегда царило братоубийство? Потому что нет боли сильнее, чем предательство крови. Нет муки страшнее, чем своими руками угасить свет в глазах того, кто тебе дорог. Это та цена, что мы платим за силу способную смести этот грязный мир. Её улыбка стала широкой, безумной и торжествующей. — Добро пожаловать домой, моя дорогая племянница Камакура Камелия Кацураги.