Холодный ветер

В тот вечер я шла по заснеженной траве, мои ноги покалывал обжигающий холод. Если сначала снег ложился на губы, принося мимолётную влагу и таял то потом ложился слоями. Ресницы покрылись инеем. Кожа трескалась от мороза. Я шла, шагала и шагала пытаясь найти тепло, и вдруг врезалась в глыбу, которая разбила остатки тепла.

***

Камелия сидела во главе длинного стола в зале старейшин. — …и, соответственно, клан Камакура должен поддержать решение Верхушки о незамедлительной казни сосуда Рёмена Сукуны, Итадори Юджи, — закончил свою тираду Саико-комон Фудзикоро. Тишина. Все ждали её вердикта. Камелия медленно перевела на него взгляд. — На основании чего? — спросила она. Её голос прозвучал тихо. Старейшина слегка наклонил голову, будто объяснял очевидное ребёнку. — На основании смертельной опасности, которую он представляет. Сосуд неконтролируем. Мы не можем предсказать, когда двуликий… Камелия тихо засмеялась — Думаю, Холодный Ветер и Двуликий мало чем отличаются, — перебила она.— Разрушительная сила. Древняя воля. Способность стереть с лица земли не только город, но и целую эпоху. Пробуждение холодного ветра вы, уважаемые, активно поддерживали. Даже направляли. — Холодный ветер наследие клана и этой земли! — вскричал Фудзикоро, и в его голосе впервые прозвучала трещина не страха а гнева. — Факта это не отменяет, — парировала Камелия, и её губы тронула холодная, безрадостная усмешка. — Когараси, — произнесла она имя нараспев, и воздух в зале резко похолодел, выморозив дыхание у присутствующих в лёгких, — может уничтожить Японию ничуть не хуже Рёмена Сукуны. Так что настоятельно советую всем сохранять мне хорошее настроение. На этом собрание окончено. Приятного вечера. Она поднялась, и её тёмно-синее кимоно, расшитое серебряными волнами, шелестнуло по камню. Никто не осмелился сказать ни слова, пока её шаги не затихли в коридоре. Она шла к своим покоям, и холод внутри сжимался в тугой, болезненный узел. Впереди, у резной двери в бывшие апартаменты Саико-комон, мелькнула знакомая тень. Каваки, озираясь, скользнул внутрь. Дверь бесшумно закрылась. — Я никогда не задумывалась о его чувствах к отцу, — тихо пробормотала Камелия себе под нос, останавливаясь. — А ты должна? — прошипел в голове Когараси, его тон был полон ядовитого любопытства. — Должна. Пока я слепо верила учите… — Она резко замолчала — Всем тем кто меня окружал он три года рылся в пыли библиотек, чтобы узнать правду. Он узнал. Чем-то ты и ему обязан. — Что?! — дух фыркнул с нескрываемым презрением. — Эти старые кроты в любом случае растоптали бы тебе душу. Наивная. Камелия лишь закатила глаза и пошла дальше. За ужином, на террасе Каваки был необычайно молчалив. Он отодвигал еду по тарелке, взгляд его был прикован к узору на лаковой поверхности стола. — Ты не хочешь навестить отца? — мягко спросила Камелия, откладывая палочки. Каваки вздрогнул, будто её слова были щелчком бича. — Зачем? — Затем, что он твой отец. Какая ещё причина может быть? — Она отломила кусочек дораяки. — Он поступил ужасно, — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а сдавленная, детская боль. — По отношению ко мне. Не к тебе. — Он не должен был! — Каваки поднял на неё взгляд, и в его глазах горел огонь непримиримой, юношеской справедливости. — Ни с кем так нельзя! — Наоборот, должен был. Именно поэтому он ещё жив и находится под домашним арестом в Римото, а не в камере, — её голос был спокоен, как поверхность лесного озера. Она протянула руку через стол и положила свою ладонь поверх его сжатого кулака. Кожа её была холодной, почти ледяной, и он невольно дёрнулся. — Я не прошу понять. Я спрашиваю, не хочешь ли ты увидеться. — Даже если так… он причинил боль тебе. А я не могу… я не хочу видеть того, кто сделал это с тобой, — прошептал он, опуская голову. — Не со мной, Каваки, — поправила она ещё тише. — С наследницей Камакура. Так что иди. Он твой отец. Ты его сын. — А кто будет выполнять мои обязанности? — отчаяние заставило его выкрикнуть это, найти последний, жалкий бастион. Камелия улыбнулась, и в её улыбке было что-то грустное и тёплое одновременно. — А вот это уже весомый аргумент. Ты незаменим. Посмотрим, на что ещё способны мои драгоценные старейшины. — Я не ослышался? У твоего дворецкого оплачиваемый отпуск? — из темноты веранды раздался насмешливый, знакомый голос. В дверном проёме, нарушая всю атмосферу уединения, стояли Сатору и Юта. На последнем был походный рюкзак, а сам он выглядел как школьник, пойманный на месте преступления. — Прошу прощения за вторжение, госпожа Камелия, господин Каваки, — поклонился Юта, его уши горели румянцем. — Приятного аппетита. — Не только у маленького Римото, кажется, отпуск, — язвительно отметил Когараси. — А вы куда собрались в таком походном виде? — Камелия откинулась на спинку стула, её брови поползли вверх. — Далеко-далеко. Появилось одно деликатное поручение, — с пафосом развёл руками Сатору, его тёмные очки скрывали взгляд. — Юта, — Камелия обратилась к мальчику, полностью игнорируя учителя, — куда именно? — Мне… учитель велел не говорить, — пробормотал Юта, косясь на Сатору. — Тогда зачем вы вообще приперлись? — вскипел Каваки. Его терпение, и без того иссякшее, лопнуло. Сатору лениво подошёл к столу и, будто отодвигая ненужную вещь, взял Каваки за палец и мягко, но неоспоримо отстранил его руку от руки Камелии. — Клоуны, — констатировал Когараси с ледяным презрением. — Заглянули попрощаться перед долгой дорогой, — заявил Сатору, и его ухмылка стала шире. — Ну, а если серьёзно… — он наклонился к Камелии так близко, что она уловила знакомый запах — Нам поручили одно очень-очень серьёзное дельце. Связанное с одним потерянным… пальчиком. Вернее, с местом, где он может прятаться. Так что скучай по мне, первогодка. Он выпрямился, щёлкнул пальцами перед самым носом ошеломлённого Каваки и, повернувшись на каблуке, вышел, увлекая за собой Юту. Дверь закрылась, оставив после себя гулкую тишину, звонкую, как удар по хрусталю. — Даже я не понял что сейчас произошло – Сказал Когараси. После ужина. Она вошла в резные двери своих покоев, когда воздух позади нее дрогнул. — Ты же не думала, что я уйду, не попрощавшись как следует? — Годжо Сатору стоял, прислонившись к косяку её двери, словно ждал там всё время. Его тёмная повязка съехала, и синие глаза, яркие даже в полумраке ловили каждую её реакцию. — Словечко с Римото-малым это так для галочки. А вот это… Он сделал шаг вперёд, и Камелия инстинктивно отступила, её спина мягко уперлась в холодную стену. Он не дал ей опомниться. Одна его рука легла на стену у её головы, отрезая путь к отступлению. Другая тёплая, не знающая слова «бесконечность» в этот миг скользнула ей под подбородок, заставив поднять лицо. — …это для нас, — закончил он шёпотом, и его дыхание смешалось с её, тёплое с ледяным. — Троих — Ненавидящим все это голосом простонал Когараси. — Не искушай судьбу, — она попыталась вложить в голос угрозу, но получилось скорее уставше. Он только усмехнулся и наклонился ближе. Не для поцелуя. Сначала его губы коснулись её лба быстро, почти невесомо. Потом переносицы. Каждое прикосновение было кратким, как вспышка, и оставляло после себя пятно жара на её холодной коже. — Это за то, чтобы ты не забывала думать, — прошептал он у щеки, и его губы коснулись точки под скулой. — Это за то, чтобы не замёрзла — следующее мимолётное прикосновение у уголка губ. — А это… Он сделал паузу, его взгляд утонул в её глазах, таких близких и таких бездонных. В них плескалась буря — раздражение, усталость, и что-то ещё, глубоко запрятанное, что заставляло её ресницы трепетать. — …потому что я захотел. И на этот раз его губы нашли её губы. Это не был стремительный захват, как в саду. Это было медленное, почти исследующее прикосновение. Давление было нежным, но непререкаемым. Он как будто проверял, запоминая форму, температуру, едва уловимый вкус вечернего чая на её губах. Она застыла, её тело напряглось струной, но… не отпрянуло. Её веки медленно опустились. В ушах зазвучал ядовитый смешок Когараси, но он был далёким, как сквозь толщу льда. Он оторвался так же внезапно, как и начал. Его рука ушла из-под её подбородка, оставив кожу странно оголённой, почти голой без этого тепла. — До скорого, первогодка, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые, насмешливые нотки.