Холодный ветер

Камелия возвращалась из храма Когараси в свои покои, её шаги едва касались отполированных половиц. — Отдохну хотя бы от этих клоунов, которые окружают тебя, — прозвучало в сознании, и тон был неприкрыто довольным. — Когда же я тогда смогу отдохнуть? — мысленно спросила она, уже зная, куда клонит дух. — Тогда, когда родишь наследника, и я перейду к нему, — последовал ожидаемый ответ. — Я не дам тебя мучить моих детей, — отрезала Камелия, но в её внутреннем голосе не было былой стальной уверенности, только усталое сопротивление. — Не обязательно делать из них мучеников, — парировал Когараси, его мысленный голос приобрёл оттенок почти что философского размышления. — Достаточно боли от расставания с первым парнем. Или от предательства лучшей подруги. Банальности. Но тогда я буду не настолько силён. Моя мощь питается масштабом твоих душевных скитаний. — У меня нет братьев, чтобы родить для тебя чистокровный сосуд, — с горьковатой усмешкой заметила она, отпирая дверь в свои покои. — Римото — твои ближайшие кровные родственники. Да и тот мальчишка к тебе явно неравнодушен. Годится, — равнодушно констатировал дух. — Да хоть будь у меня десяток братьев, я не собираюсь заниматься селекцией для твоего удобства, — её мысль прозвучала резко, почти с отвращением. — Твоя мать и так была из клана Ияши, — вдруг сменил тему Когараси, и в его тоне скользнуло редкое презрение. — Папаша твой был невероятным глупцом. Сердце Камелии ёкнуло. Она замерла посреди комнаты. — Расскажи про них. — Он влюбился в неё на задании. Чуть не отправился к предкам получил по полной. А твоя мать, целительница, вытащила его с того света. Банально. Стандартно для любовных романов, которые она, кстати, обожала читать. — А где был ты, когда папа умирал? — Не пробудился ещё. Но я помню. Помню, каким ты была ужасным младенцем — вечно плачущим, ноющим комочком. — А как они решили сбежать? Пауза в сознании затянулась, будто дух листал пыльные страницы веков. — Тебе было около двух. Твоя мамаша лечила каждый твой синяк, каждый испуг. Любила безмерно. Как и отец. Как каждый… «нормальный» родитель. Они не хотели, чтобы их ребёнок страдал. И потому решились. Променяли власть, роскошь, силу клана на рыбацкую лачугу. С точки зрения Камакура — идиоты высшей пробы. С любой другой — люди, которые поставили дочь выше всего. Я помню… они писали для тебя дневник. — Где он сейчас? — вопрос вырвался у Камелии шёпотом, её пальцы непроизвольно сжались. — Хранился в их спальне, если ту конуру можно было так назвать. После всего, скорее всего, твоя тётка забрала его. В качестве сувенира. В следующее мгновение Камелия уже мчалась на юг, к морю. Скорость, подаренная Когараси, превращала мир в размытую полосу, но внутри неё всё было чётко и холодно. Она остановилась перед неприметным поместьем в префектуре Сидзуока одним из многих тихих владений клана, затерянных среди чайных плантаций и бамбуковых рощ. Оно было неброским: одноэтажное здание в стиле сёинзукури с тёмными деревянными балками и бумажными сёдзи, утопающее в зелени ухоженного, но запущенного сада. В нём витала атмосфера вечного ожидания и тихого забвения. Инари, застигнутая врасплох в простом изношенном халате, вскочила, увидев племянницу в дверях. — Откуда ты здесь?! — в её голосе смешались шок, страх и злоба. — Ты думала, я не знаю, где ты отсиживаешься? — Камелия вошла внутрь. Воздух в комнате был спёртым, пахло пылью, старым деревом и одиночеством. Инари выпрямилась, пытаясь собрать остатки достоинства. — Я Камакура и имею право тут жить — Имела. Ровно до моего рождения. После которого, по правилам самого клана Камакура, должна была быть казнена, — Камелия сделал шаг вперёд, — Впрочем, неважно. Живи где угодно. Только не попадайся на глаза. Где дневник? Инари усмехнулась, и в её глазах вспыхнул знакомый, ядовитый блеск. — Так Холодный Ветер рассказал и про это? Как трогательно. — Где дневник, Инари? — Скажу, если позволишь вернуться домой. В Камакуру. — Возвращайся. Но первым делом, ступив на нашу землю, извинишься на коленях перед могилами и семьями тех, кого убила и искалечила. — Я Камакура! — Инари вспыхнула, её аристократическое высокомерие взметнулось, как пламя. — Я не опущусь так низко! Кацураги никогда не унижались, не валялись в ногах! — Я внучка Камакура Тэтсуя, наследница Холодного Зимнего Ветра и глава клана. И я решаю, кто и перед кем валяется. Даже если это ты, тётя. Инари замерла. Затем её губы растянулись в безрадостной, кривой улыбке. Она подошла ближе, её шёпот был полон древней, отравленной ненависти. — Ты также наследница клана Ияши. Клана, который твой собственный дед, Тэтсуй, вырезал под корень. Из-за тебя. Камелия не дрогнула, но внутри всё оборвалось. — Думаешь, твоих родителей не пытались выманить? — Инари продолжала, смакуя каждый слог. — Твой дед был солдатом. Идеальным солдатом. Но он и не смог поднять руку на Камакура и он лично возглавил карательную экспедицию. Он вошёл в их деревню не как родственник, а как палач. И вырезал всех. Стариков, женщин, детей. Каждого целителя, каждого носителя их дара. Твоих дедушку и бабушку. До сих пор помню как кричали твои тетушки когда убивали их детей, даже на их крики твоя мать не вышла, твоя «счастливая» жизнь была для Каори ценнее. Твоя жизнь, племянница, стоит 168 жизней клана Ияши. Целого рода целителей стёрли с лица земли, чтобы ты могла жить. Так что береги её. В ней — кровь и твоих гордых предков, и всех тех, кого они убили ради тебя. В комнате повисла тишина, густая и давящая. Камелия чувствовала, как лёд Когараси клокочет внутри, но сейчас это был лёд не ярости, а шока, пронизывающего до самых костей. — Где дневник? — её собственный голос прозвучал откуда-то издалека, плоский и безжизненный. Инари, увидев эффект, слегка отступила, удовлетворённая. — В моих покоях. В лазейке под половицей у токонома. — Возвращайся, тётя. Камакура явно не пристало питаться объедками и жить в грязи, — Камелия бросила взгляд на захламлённую комнату с остатками «еды» на столе, и её голос вернул стальную твёрдость. Прежде чем Инари успела что-то ответить, она исчезла. Она материализовалась в личных покоях Инари. Камелия опустилась на колени у токонома, где висел одинокий свиток с изображением пейзажа. Её пальцы, холодные и точные, нащупали на отполированном полу едва заметную щель. Лёгкое движение, нажатие и деревянная панель бесшумно отъехала, открывая потайную нишу. Внутри лежал толстый, потрёпанный томик в тканевом переплёте цвета выцветшей лаванды. И несколько фотографий. Первое, что она увидела, это они. Молодой мужчина с её упрямым подбородком и мягкими глазами и женщина с добрым лицом и тёмными волосами. Они обнимали маленькую девочку с белыми, пушистыми волосиками, которая смеялась, показывая крошечные зубки. «Нашей Камелии 1 год. Сделала первые шаги сегодня. Упала ровно 15 раз. Ни одной слезинки. Наша маленькая самурайка.» Листая страницы, она погружалась в другой мир. Мир, где её называли «наше солнышко» и «снежная принцесса». Фотографии с дедушкой Тэтсуем суровым стариком, который, однако, на снимке держал её на коленях и смотрел с неловкой нежностью. И подпись под фотографией «Отец называет ее снежинкой» С бабушкой, которую она никогда не знала. С дядями и тётями, чьи имена теперь были лишь строчками в родословной. И… Каваки. Маленький, серьёзный мальчик в строгом кимоно, сидящий рядом с ней на циновке, пока она пыталась дотянуться до его игрушечного меча. А потом… её дыхание перехватило. На пожелтевшей фотографии был мальчик лет трех с ослепительно-белыми волосами и большими, капризно надутыми губами. Рядом с ним она, совсем крошка, сидящая в траве. И она… плакала. На обороте женским, изящным почерком было написано: «Встретили маленького наследника клана Годжо. Несносный, но как мне кажется очень добрый ребенок. Толкнул нашу Камелию, чтобы завладеть её игрушкой, она ревела на всю округу. Его нянька чуть не плакала от ужаса. Надеюсь вырастет ли из него что-то путное. — Ужасный ребёнок, — вдруг прозвучал в голове голос Когараси, но без привычной язвительности. — И ты тоже. Орала, пока не покраснела. Но это было не главное. Дневник был полон любви. Любви, которая боялась. «Сегодня Такаши вернулся поздно. Сказал, что старейшины снова вызывали. Говорят, что сила Когараси в Камэ растёт слишком медленно. Говорят, что нужно… «ускорить процесс». Я видела ужас в его глазах. Мы не позволим. Что бы ни случилось.» «Инари сегодня опять говорила с ним наедине. После этого он молчал весь вечер. Я боюсь. Боюсь нашего же дома.» «Наша девочка сегодня впервые назвала меня «мама». Такаши плакал. Мы решили. Мы должны бежать. Даже если это будет стоить нам всего. Даже если это будет стоить нам жизни. Лишь бы она была свободна. Лишь бы она могла просто жить.» «Если ты читаешь это, наша дорогая, любимая Камелия, значит, у нас не получилось. Прости нас. Прости за всё. Знай, что каждое мгновение с тобой было самым большим счастьем в наших жизнях. Мы любим тебя. Больше всего на свете. Будь сильной. Будь свободной. Люби и будь любимой. Мама и Папа.» С каждым словом что она читала комната все больше и больше покрывалась инеем. Она не плакала. Слёзы замерзали, не успев скатиться. Но её тело содрогалось в беззвучных, ледяных спазмах. А где-то в глубине, Когараси, древний дух холода и страдания, молча наблюдал за этой тихой агонией. И был удовлетворён. Ибо эта боль, чистая и всепоглощающая, была сильнее любой ярости. И питала его так, как не могли питать десятилетия льда и одиночества. Стены больше не были деревянными панелями. Они представляли собой сплошные, искрящиеся на свету глыбы чёрного льда, пронизанного тысячами серебряных трещин, словно застывшая молния. Иней вырос на них причудливыми, болезненными узорами Запись от Такаши Камакура. «Сегодня мне пришлось наказать Камэ. Ей семь. Я видел, как Каори стоит за сёдзи, прикрыв рот ладонью, её плечи трясутся. Когараси… он шептал сегодня. Говорил, что боль хорошее удобрение. Иногда мне кажется, я уже не её отец. Я садовник, который ломает ветви дерева, чтобы оно росло в нужном им направлении. А Каори та кто тайком подвязывает эти сломанные ветви, чтобы они не умерли. Боже, как я их ненавижу всех. И себя в первую очередь. Вот бы все было по другому, если бы я встретил ее не как Камакура-Ияши а как Такаши-Каори я бы отдал за это все. Запись от Каори Ияши «Он вернулся сегодня ночью. Весь в… в том, чего нельзя смыть. Запах крови был таким густым, что я задохнулась, даже не видя его. Он не смотрел на меня. Положил на стол… свёрток. Знал, что это. Даже не распаковала. Мама всегда носила этот шёлковый шарф с вышитыми ирисами. Он рискнул пойти туда, когда я умоляла остаться и не рисковать чтобы принести мне единственное, что теперь осталось от моей семьи, которую — Слово отец как она обращалась к свекру было зачеркнуто — Камакура Тэтсуй полностью уничтожил. Он сказал только: «Теперь им нечем нас шантажировать» Его голос был пустым. Как у куклы. Я хотела закричать. Но увидела через раздвижную дверь нашу Камелию. Она спала, свернувшись калачиком, её белые волосы растрепались по подушке. Такие беззащитные. Я не плакала. Слёзы просто текли. Без звука. Я мыла его окровавленные руки, а по моему лицу струилось что-то солёное и горячее. Он дрожал. Целый час дрожал, и я не могла его обнять. Не могла. Он заснул на рассвете, как убитый. А я вышла на улицу и просто смотрела на восток. Там, за горами, была деревня моего отца. Теперь её нет. И мне даже нельзя пойти туда, чтобы посадить цветок на пепелище. Не позволю себе знать, где их ямы. Чтобы не было места, куда можно принести цветы и попросить прощения. Я — последняя Ияши. И даже моего ребёнка они отняли у меня. Они забрали её кровь, её будущее, её душу. И забрали моё прошлое, стёрли с земли мои корни. Оставили только эту проклятую землю Камакура и холод, который прорастает внутри моей дочери с каждым днём. Иногда я ловлю себя на мысли, что смотрю на неё и не вижу своего ребёнка. Я вижу сосуд. Вижу зимний ветер в её глазах, когда она злится. И тогда я ненавижу её на миг. А потом ненавижу себя за эту ненависть. И так по кругу. Мы в ловушке. Все трое. И единственный выход — в пропасть. Низкий, влажный СКР-Р-РАХ, похожий на ломающийся ледяной покров огромного озера. Это была кровать. Её массивные деревянные опоры, промёрзшие насквозь до сердцевины, не выдержали собственного веса, превратившегося в вес льда. Лёд проник в поры дерева, расширился и раскрошил его изнутри. Сначала одна ножка, превратившаяся в комок бело-сизой крошки, затем другая. Вся эта конструкция рухнула вперёд, как подкошенная, и со страшным грохотом врезалась в ледяной пол. Удар породил новую паутину трещин. Подушки застыли в момент удара, брызги ледяных осколков от них повисли в воздухе, словно замороженные слёзы. Ещё одна запись от Такаши (несколько дней спустя после резни): «Она боится моих прикосновений. Вчера я протянул руку, чтобы поправить ей волосы, а она инстинктивно прикрыла голову. Как будто ждала удара. Это хуже любого клинка. Я видел, как Каори наблюдала за этим из коридора. В её глазах не было ни злобы, ни упрёка. Только пустота. Та же пустота, что и у меня внутри.» «Я называю это смертью. Смертью ребёнка в моей дочери. И, кажется, смертью всего человеческого во мне» Фонарь на столе был захвачен льдом на середине падения, его бумажный абажур разорван острыми ледяными шипами, выросшими изнутри. «Прости, Камелия. За всё. И, пожалуйста… если сможешь… однажды посмотри на меня так, как раньше. Хотя бы раз, перед концом. Назови меня папой» Ваза с сухими ветками теперь напоминала стеклянную ловушку: лёд сковал каждый сучок, расширился и разорвал керамику изнутри, оставив от неё лишь острые осколки. «Не ищи наших могил. Их не будет. И не ищи могил семьи твоей матери. Их стёрли с лица земли. Потому что Камакура боятся памяти больше, чем мечей.» «Просто живи, Камелия. Будь сильной. Будь свободной. Люби. И если однажды почувствуешь, как внутри тебя поднимается тот самый ветер — помни, что ты можешь выбрать. Не дай ему замкнуть тебя в вечной зиме. Найди своё солнце Мы с тобой. Всегда. В каждой твоей памяти о тепле. В каждой твоей слезе, которой ты не дашь замёрзнуть. Любим тебя больше жизни. Больше собственных душ. Мама и Папа.» Камелия сидела на полу, который покрылся льдом прижимая к груди эти страницы. Каждая строчка прожигала её, как раскалённое железо. Она взглянула в окно, на улице шел снег, и дети вышедшие поиграть замерзли. Я вышла на улицу все вокруг замерзло. Я шла по заснеженной траве, мои ноги покалывал обжигающий мороз. Если сначала снег ложился на губы, принося мимолётную влагу и таял то потом ложился слоями. Ресницы покрылись инеем. Кожа трескалась от мороза. Я шла, шагала и шагала пытаясь найти тепло, и вдруг врезалась в глыбу, которая разбила остатки тепла.