И каждое слово для тебя

      Он накидывает черную рубашку, стоя перед зеркалом. На груди – под ключицей – два знака. Голубой и бирюзовый. Символы благословения Архонтов. Такими темпами он соберет всю коллекцию. Дилюк плохо помнит тот день, но помнит слова. Помнить слова, кажется, его персональный фетиш и от него безумно хочется избавится. И от слов тоже. Память рушит его изнутри.         Он был в лесу, полном ледяных деревьев. И замерзал. Не мерз. Не в первый раз он был на пороге смерти. Но каждый раз был уверен, что это конец.       Из глаз от мороза текли слезы. Все плыло, зрение замутнилось, а руки и ноги перестали ощущаться, как части его самого. Он не мог двинуться.       В этот момент появилась она. Светлая и статная женщина. Мороз от её присутствия только усилился. Он понял, кто это был. Она. Архонт. Он пытался отползти дальше. Окоченевшими руками мял снег. Острые грани льда прорезали ладони. Перед взором появился красный. Красный был лучше этой белизны. От белизны кружилась голова. И от Неё тоже.       – Дети склонны повторять истории своих родителей. Но почему именно её ребенок должен был познать это? – голос был... Отстраненный. Белый голос. Не холодный, никакой. И в голове круговерть от белого, и только красный на снегу стал якорем. Для него, для его ускользающего сознания. – Виндагнир был казнён льдом, и она умерла во льдах. Дура. Каэнрия была казнена огнем, и он – почти – умер в огне. Дурак. Он мог умереть, ты знал это? Звезды сошлись, рисуя в судьбе его смерть. От огня. И от тебя.       Она отворачивается. Смотрит в даль. А в дали только белый снег, серое небо, ледяные деревья. В дали, над горизонтом, небесный замок хранителей порядка. И тюрьма. Для тех, кто мог этот порядок нарушить.       – Звезды предсказывают, что ты будешь несчастен без любви, но ещё более несчастен с любовью. И звёзды правы. Это больно. Но боль в любви и боль без неё – разные. Так люби. И не забывай.       Она вновь оборачивается на него. Смотрит, наверное, в глаза. Не разобрать. Мир кружится, мир остывает, замерзает. Как и он сам.       – Ребенок огня, и да станут мои слова благословением Архонта: разорви оковы судьбы, предсказанной звездами на лживом небе. Да принесет огонь не смерть, но тепло. Ищи путь не в звездах, но в себе самом. И будет жизнь, и будет любовь, и будет пламя. Потому что у меня – у нас – были только смерть, скорбь, лёд.       Язык мертвой нации, язык испепелённого народа. Язык, который он не знал. Его язык.       Воздух наполнился леденящей элементальной энергией. Благословения Архонта льда окутало его, и судорожный вдох стал последним, что он смог из себя выдавить. И настала тьма, но не забытье.         Он трясет головой, в попытках избавится от наваждения. Кажется, Архонты специально издеваются над ним. Он получил благословение дважды. И дважды его не понял. И, наверное, понимать не хотел. Потому что они не про него, они о нём. О том, кого помнить, видеть, слышать хотелось меньше всего.       Дилюк застегивает рубашку на верхние пуговицы. Скрывает от всех – от себя – следы ненужных, нежеланных слов. Собирает волосы в высокий хвост. День сегодня жаркий, солнечный. Вместо сюртука жилет. Белый. Потому что белый, наконец-то, перестал быть символом боли, страха и слов.       После того дня Дилюк вернулся в Мондштат. Он первым делом приказал заменить всю белую посуду, белые простыни, наволочки, занавески. Они вызывали ужас, грызущую сердце скорбь.       Сегодня нужно заняться логистикой: разобраться с поставками и провести инвентаризацию в таверне. Слишком много дел. Голова кругом, а боль не проходила с того самого дня. Как же он устал от этой сдавливающей виски боли. Зажечь благовония и позвать Эльзера. Начнëт день с поставок. Инвентаризацию всегда лучше проводить ночью.           В Ли Юэ пахнет морем, пряностями и железом. Край руды и минералов. Он написал Аяксу в прошлом месяце и попросил заказать новый меч. А сейчас приехал забрать свой заказ.       Но перед этим он решил встретится с давним другом.       –И вот он увидел вязь на моей спине – ну ты понял о чём я. И я уверен, что он всё понял, но не отстранился. А теперь он просто заваривает мне каждый вечер успокаивающий чай! Нет, ну ты представляешь? Он что, правда верит, что это поможет? – звонкий смех, яркая улыбка, солнечные лучи, заплутавшие в рыжих волосах. Ему правда весело от этой ситуации. Но Кэйа думает, что поводов для смеха мало. У Тартальи на спине вязь символов, в которых заключена сила. Проклятие и наследие, сердце бури, знак богоубийцы. И сила. Конечно, это о силе.       – Ну знаешь, он по крайней мере пытается. Думаю, стоит уважать его хотя бы за это, – Кэйа смеётся не потому что смешно, а что бы поддержать. Гнетущие мысли пусть останутся только в его голове, он уверен, Тарталье и своих хватает сполна. – Так выпьем же за его старания!       Они поднимают чарки с байцзю. Алкоголь крепкий, обжигает горло и греет желудок. Гораздо крепче вина.       – А у тебя-то как дела? Что нового?       – Всё по старому: живу, работаю, вечерами пью. О! Кли недавно подорвала печь в «Хорошем охотнике». Я должен был за ней присматривать, поэтому нас обоих закрыли под замок! Ей подсунули карандаши и альбом, а мне кипу незаконченных отчетов! Ты представляешь, какая несправедливость? – случай и правда был смешной, а несправедливость великой. Кэйа предпочел бы вместе с Кли рисовать в альбоме Додоко и злую Джин, а не перебирать бесполезные бумаги.       – Кстати о Кли: Тоня недавно прислала мне книгу сказок, я специально попросил её. Передашь малышке подарок от братца Аякса?       – Она будет рада. Плед с голубым китом, который ты подарил в прошлый раз, стал её любимым. Она скучает, между прочим. Как выдастся время, приезжай, порадуй ребёнка.       – И тебя?       – И меня.       – Как выдастся время...       Они еще долго сидели, пили, говорили обо всём и ни о чём. Потом Тарталья извинился и отправился домой. Потому что дома ждут. Кэйа даже завидует немного. По белому, по хорошему. Он рад за друга, а потому легко его отпускает, но от предложения поужинать отказывается. Кэйа принимает выбор друга, но свою неприязнь к Архонтам скрыть не может. Чайльд понимающе кивает и с улыбкой прощается. Кэйа благодарен. Чайльду и судьбе, которая их связала.       Надежда бездны и надежда Каэнриаха сошлись вместе. Убийственный дуэт. Во всех смысла.       Над городом смеркалось, но улицы только наполнялись жизнью. Возвращаться в Ваншен не хотелось. Но и людные улицы не вдохновляли на долгие прогулки. Озеро Лухуа всегда манило его своей тишиной и спокойствием. А ночью... Ночью оттуда прекрасно было видно звёзды. Его маленькая детская мечта: увидеть истинные звёзды, о которых раньше он мог только слышать. Незакрытый гештальт. Под землёй неба нет.       Они – о, нежная юность, – часто сидели на крыше винокурни ночами. Разговаривали о прошедшем дне и рассматривали звёзды.       Однажды Кэйа рассказал Дилюку сказку – легенду его народа – о трех сестрах, разлученных и полюбивших одного. И история эта окончилась смертью – кажется, на его родине слишком любили смерть. И теперь, сидя здесь и любуясь ночным небом, они смотрели на хладный труп одной из сестёр, что испускал посмертное сияние.       Дилюк был в ужасе от таких сказок и долго ругал Кэйю за новый сюжет для ночных кошмаров. А Кэйа только смеялся в ответ и любовно разглаживал милейшую складку меж его бровей. Дилюк тогда улегся ему на колени, не спуская маску недовольства с лица. А Кэйа пел ему колыбельную.        Вот и сейчас он сидел у берегов Лухуа и, укрытый нежным чувством ностальгии, напевал ту колыбельную. Колыбельную, что однажды ему подарила мама. Колыбельную, которой он поделился с ним.  

Солнце, мне кажется, ты устало светить,

Солнце, мне кажется, ты просто устало.

Ляг скорее в облака, отдохни,

Я поправлю тебе одеяло.

 

Стихнет шепот ночных часов,

Выскользнут в море алмазные четки.

Ты мой самый несбыточный сон,

Самый сладкий и самый короткий...