И каждое слово для тебя

            Солнце мерно катится к горизонту. Вечереет. Улицы наполняются сумрачной влажностью. Промозгло, противно. Дилюк нервно ежится и ускоряет шаг.       В таверне сегодня подозрительно тихо. Дилюк оглядывается, но не видит ничего подозрительного. Венти бренчит на лире. Хофман с рыцарями играют в карты. Завсегдатаи шумно делятся историями прошедшего дня. Но что-то не так, что-то неправильно – в его душе сомнения, в глазах тревога. Но понять, что именно неправильно и откуда эта утомляющая тишина в шумном помещении, так и не удается.       Дилюк приветствует Чарльза и напоминает о сегодняшней инвентаризации. Стоило бы начать со склада, но мерзкий червяк тревоги, где-то под ребрами не отпускает и заставляет остаться в зале – начать с элитного алкоголя на витрине.       Карандаш царапает бумагу. Противный звук. Слышно. В этой тишине всё слышно. Противно гудят виски. Головная боль в последние дни сводит его с ума. Как же плохо. И тихо.       – Две бутылки сухого, – женский и очень знакомый голос. Сестра Розария. Дилюк оборачивается - конечно, что бы просто учесть две ушедшие бутылки. Только поэтому. Сестра сидит одна, за барной стойкой. Неправильно. Что-то не так. И эта тишина...       – Хэй, сестра, что-то не видно нашего капитана, не знаешь где он? – звенит-смеется между глотками сидра бард. И смотрит. Почему-то прямо на Дилюка смотрит. Понимающе так. Противно.       – А тебе-то какое дело? - Розария ворчит, не оборачивается. А потом смотрит. Не на Венти, на Дилюка. И тоже понимающе так. Противно. Выкрикивает в тишину – шум – таверны: – Умотал в Ли Юэ, к другу какому-то. По крайней мере сказал так мне и магистру.       Дилюк от этих взглядов сглатывает. Во рту противный вкус. Кисло. А под ребрами червь, отпускает немного, но не до конца, и чувство это... Будто что-то пошло не по плану, будто он ожидал другого. Мерзко. И тишина. Теперь ещё более гнетущая.       Выносить это – слишком. Думать об этом – больно. Дилюк возвращается к бутылкам, а потом и вовсе уходит в кладовую. Что бы не видеть, не слышать, не чувствовать.         Утро прохладой веет по щекам, по груди и ключицам. Он стоит у дерева Ванессы с букетом циньсинь – привёз из путешествия подарок для неё. Лепестки немного обожжены морозом. Он не хотел, что бы они завяли.       Возложить цветы, надеть обратно повязку и в город. Потому что там Джин, Кли, потерявшиеся коты и... Он.       – И любовь пахла огнем, – сказал он ей и ему.       Джин встретила его довольной улыбкой и неприятными словами. Отложенные им на неопределённый срок отчеты нужны в конце неделе, а Альбедо вечером уходит в экспедицию, поэтому Кли остаётся на него.       – Удачи тебе с отчетами и Кли. Предупреждаю сразу: подпалившиеся документы к обработке не принимаются! – она подмигивает ему, а Кэйа строит гримасу ужаса.       – Да как так-то? А как же... А мне же... А я... – он продолжает свой театр одного актёра, хватается за грудь и уже готовится показательно упасть в обморок. Но дверь кабинета открывается. А за ней женщина. Прекрасная и ужасная женщина. И сбежать хочется немедля.       – Привет, дорогуша! Давно не виделись, – подмигивает и проходит внутрь. – Джин, солнце моё, я заварила тебе кофе, – целует девушку в щёку.       Пока дамы заняты друг другом, Кэйа сбегает. Трусливо. Ну и пусть. Лиза славится своей привычкой выворачивать чужие души наизнанку. Кэйа со свой отлично справляется сам.         От букв и слов перед глазами уже рябит, когда в кабинет врывается маленькое огненное торнадо. Торнадо пробегает по кругу, а после запрыгивает на стол. Аккуратно, не задевая сандаликами документов, перелазит, приземляясь на колени мужчине. Хватает за шею и звонко щебечет.       – Братик Кэйа! Кли вела себя хорошо, пока тебя не было. Меня даже ни разу не сажали за решетку! А еще, братик Альбедо сказал, что ты встречался с Аяксом. Когда он приедет к нам ? Кли ужасно скучает, – на последнем предложении голос её затих, а глаза опустились вниз. Она сильнее прижалась к мужчине. И правда скучала. Сильно скучала. По обоим.       – О, Искорка, ты такая молодец, я горжусь тобой, – он гладит малышку по голове, сняв её маленькую шляпку. – Аякс сказал, что приедет при первой возможности, но пока что он сильно занят.       Алые глаза снова поднялись на него. Бровь были сведены, а губки надуты. То ли злилась, то ли готовилась заплакать.       – Но он передал для тебя подарок! Как только придем домой, я его тебе отдам, Искорка, – он нежно улыбается, и девичье лицо перед ним светлеет, озаряется улыбкой. Из конца кабинета раздаётся театральный кашель – попытка привлечь внимание.       – И тебе привет, Альбедо.       – Я собрал вещи Кли, оставлю их здесь. Не забудьте, когда будете уходить, – он строго смотрит на обоих. Оценивает. Вероятно, оценивает масштаб потенциальных разрушений, тяжело выдыхает: – Экспедиция примерно на месяц, может чуть больше. Я буду на драконьем хребте, поэтому пишите в случае чего.       – Пока-пока, братик Альбедо! Кли будет скучать! – она забавно машет ручкой. – Я буду присылать тебе рисунки и обещаю хорошо себя вести! А, нет, не так... Джин же учила... Да сопроводят тебя ветра! Рыцарь Искорка овещает служить народу Мондштата и четырем ветрам верой и правдой! – заученной скороговоркой, проглатывая буквы проговаривает девочка. Очень серьезным голосом. Очень.       –Молодец, Кли, – тепло улыбается в ответ и так же неловко машет на прощание.       – Да сопроводят тебя Ветра! – со смехом в голосе повторяяет Кэйа. – Удачи, Альбедо.       Мужчина уходит, тихо прикрыв за собой дверь.       Что ж, с бумагами, судя по всему, на сегодня покончено. Кэйа спускает малышку с колен и складывает документы в ровные стопки. Срочные, важные, новые и просроченные. У каждого своё место.       – И встанет всё на места.        – Становится на правильное место? – переспрашивает Кли, заинтересованно смотря на Кэйю.       – Почти. Альбедо опять пел тебе колыбельные на этом языке? – Кэйа с прищуром смотрит на девочку и вспоминает Альбедо всеми плохими словами, которые знает. А знает он их много.       – Братик Альбедо не знает других колыбельных, – просто пожимает плечами Кли и вновь заинтересованно смотрит на Кэйю. – Так как правильно будет?       – И встанет всё на место, – он всё же он смотрит на малышку с улыбкой.       – И встанет всë на места!       – Да, Искорка. Ты молодец.           Когда они выходят из штаба, солнце ещё высоко. Они бредут в сторону Хорошего Охотника, чтобы пообедать. Кли, маленький ураган, бегает туда сюда, то убегая вперед, то отставая, что бы присесть на ближайшей клумбе и погладить котят. Шумная и жизнелюбивая. О, нежное детство. Пусть так будет всегда.       – Братик Кэйа! Кли хочет виноградный сок! – кричит девчушка, опустившись по колено в фантан, пока капитан ещё только спускался по лестнице. Ох, Альбедо его прикончит, если она простынет.       – Раз хочешь сок, значит будет сок! – задорно, не выдавая переживаний произносит мужчина. А сам подбегает к девочке.       Он сажает её на бортик фонтана. Развязывает сандалии и снимает носки. Лучше совсем без обуви, чем в мокрой. Сандалии он привязывает к своему поясу, носки выжимает и кладёт в карман, а саму девочку подхватывает поудобнее и усаживает на шею.             Так они и идут по улочкам Мондштата, к месту, где, к сожалению Кэйи и радости Кли, продают самый вкусный сок.       В Доле Ангелов днем тихо. Хосе перекидывается в карты с искателями путешествий за дальним столом. Маджори не спеша выпивает коктейль у бара. И больше никого. Только красновласая смерть. Его персональная. Стоит за баром. Смотрит. Тяжело так.       – Сидр и виноградный сок, пожалуйста, – проговаривает тихо капитан, снимая девочку с шеи и усаживая на стул рядом с собой. Кли пытается дотянуться до бара, но у неё не выходит. Довольно быстро она вновь оказывается на коленях мужчины. Так теплее и выше.       – Пить, присматривая за ребенком... Очень в вашем стиле капитан Альберих, – презрительно. Обжигающе больно.       – Ох, прошу прощения Мастер Дилюк. Обычно, в это время здесь Чарльз и ему не приходится это объяснять. Но ради вас проясню: безалкогольный сидр и самый сладкий виноградный сок, – Кэйа призывно улыбается, нежно гладя девчушку по голове. Та со смехом смотрит на перепалку взрослых, находя всё это очень забавным. Дядя Чарльз действительно никогда не переспрашивал. Дилюк только зло хмыкает и принимает заказ, доставая кружки.       – Грувые слова – предестники или поледствиа сильной люви? – бормочет малышка, глядя на Кэйю, припоминая, как братец Альбедо бормотал что-то похожее, когда хмурый дядя ругался с братиком Кэйей.       – Почти, малышка. Но правильнее «Грубые слова – предвестники или последствия сильной любви». Ты знаешь, что это значит?       – Я знаю «любовь» и «слово», но остальные слишком сложные.         Дилюк вслушивается в их разговор и на секунду замирает.  

      Я буду любить тебя вечно.

      И будет жизнь, и будет любовь, и будет пламя.

        Девочке известно слово. Слово, которое он слышал ни один и не два раза. Слово, которое он не знал.       Первым желанием, услышав знакомую речь, было выгнать из таверны. Но это был импульс, рефлекс скорее. Вторым желанием было накричать на Кэйю. Да как он вообще посмел учить ребенка такому?       Но сейчас... Сейчас хотелось слушать и вслушиваться. Сейчас хотелось услышать и узнать. Незнакомое, но не неприятное желание. Как будто что-то, что долгие годы было заперто, вырвалось наружу. Как будто хотелось понять.       – Хорошо, Кли. Тогда, если тебе будет интересно, то вечером я расскажу. Хотя, думаю ты будешь слишком увлечена подарком Аякса, – он подмигивает малышке и смотрит, как её глаза наполняются неподдельным интересом.       Им подают заказ и малышка с особым усердием принимается за свой сок. Быстрее. Скорее. Хочется наконец-то увидеть подарок.       – Ох, только не подавись. Подарок никуда от нас не убежит, так что пей не спеша, – Кэйа с любовью оглядывает Искорку и тот же взгляд поднимает на бармена. – Мастер, у вас не найдется сладких закусок?       – Есть сладкие крекеры, – отвечает сухо, потому что чувство в груди – новое или старое, но забытое – не дает дышать, мыслить. Не дожидаясь ответа, он достаёт маленькую тарелочку сладких крекеров и ставит её перед ребенком. Лишь бы лишний раз взглядом, словом не пересечься, разговором друг друга не коснуться.         Ночь сегодня на удивление теплая. Он в темных одеждах и привычной маске на лице перескакивает с крыши на крышу. Город спит. Тишина и пустота.       И почему-то, просто совпадение, не иначе, он останавливается на крыше дома и ловит свет лампы из соседнего окна. Там, в комнате, маленькая девочка, под голубым пледом и мужчина с толстой книжкой в руках. Смеются и улыбаются. Он научился улыбаться правильно. Должно быть, именно для таких моментов. Дилюк притих и прислушался. До него доносятся мирные разговоры, семейные.       – «И мальчик простил принцессу, потому что принцесса любила его всем сердцем и совершила это не со зла».       – Братик, а как это будет на твоем языке?       – Хм, дай-ка подумать... Наверное, как-то так «И мальчик простил принцессу, потому что принцесса любила его всем сердцем и совершила это не со зла».       – Красиво.       – Да, наверное ты права.         И Дилюк, который до этого просто вслушивался в голоса, несущие тепло и семейный уют, резко встал. «Любила». То же слово, что и в таверне. То же слово, что и благословение. То же слово, что говорил – так долго и так искренне – говорил Он.       И этот момент осознания отдался сперва слабой пульсацией в голове, а потом резкой болью чуть ниже ключицы.        – Ну всё, Кли, пора спать.       – А ты споешь мне колыбельную?       – Да, но только не одну из тех, что поет Альбедо, – и смех.         Боль была выжигающая, а тело погрузилось в объёмный сгусток элементальной энергии. Тяжело дышать.  

Дышит покоем ночной простор,

Залиты лунным ветром равнины.

        Дышать, нужно дышать. Но как же больно.  

Спят зеркальные глади озер,

В мягком тумане исчезли вершины.

        Ветер сгоняет энергию, лёгкие судорожно захватывают воздух.  

Там, где горы сомкнулись в кольцо,

Месяц качает в серебряной лодке.

        Горит, вся левая сторона будто горит. Не выдержав, он рвет на себе рубашку, выравает пуговицы с корнем.  

Ту Любовь, что похожа на сон

Самый сладкий и самый короткий сон...

        Под ключицей, там, где ещё утром были отпечатки двух благословений, остался только голубой крио знак. Благословение Барбатоса вступило в силу.  

Многое прощая, сильный становится ещё сильнее.