И каждое слово для тебя

      Просыпается он с ломотой в теле и болью в висках, метель не утихла, а масло в чаше почти догорело. Встаёт едва переступая с ноги на ногу, взглядом сонным ворочит и не понимает. На стене – той, у которой он спал – фреска. Яркая, живая почти. Зеленая гора и мудрецы. Цвета яркие, как будто совсем недавно написано. Он оглядывается. Остальные стены всё такие же каменно-белые. Думать после сна тяжело, поэтому он просто в карман тянется за маслом огненным. В чашу подливает и вздрагивает. Фрески исчезли из-за огня. Могли ли они из-за него и вернуться?       Флакон в руке пустой почти, а в комнате ещё две огненные чаши. Хватит. Но в притык совсем будет.       Он чаши наполняет едва, только дно смазывает, и поджигает. Смотрит на стены. Непрерывно. Проходит с десяток минут, когда цвета, едва пробиваясь через белизну, проступать начинают. Ярчают. Он смотрит. Селестия над горою. Башня на самой верхушке. Рабочие, что тащат в гору кирпичи. Ничего. Ничего, что могло бы ему помочь.       Но, когда последняя фреска полностью возвращается, треск ужасный разносится. Скрип. Как будто механизм в действие пришёл. Так стражи руин скрипят порой при пробуждении.       Дилюк меч призывает, в стойку встаёт и оглядывается. Ничего. А треск нарастает только. И плиты пола под ним трясутся странно. Он в сторону отпрыгивает, как раз вовремя. Плиты в стороны расходятся, а наверх постамент выдвигается. Алый лёд. На постаменте алый лёд. Не прозрачный почти, но видно. Видно, что внутри есть что-то.       Не-Альбедо сказал, что алый лёд топили кхемией, но может у него получится? В конечном счёте, его пламя, как он предполагает, благословлено Архонтом.       Он поодаль отходит, в стойку встаёт и призывает феникса. Птица огненная по помещению пролетает мгновенно, стены опаляет, оставляет отметины чёрные, снег плавит. Но, алый лёд не берёт. Ещё один.

Мало.

Ещё один.

Мало.

Ещё один.

Ещё один.

Ещё один.

Ещё один.

Ещё один.

Ещё один.

Ещё один.

Ещё один.

Ещё один.

      И лёд поддаётся. Не тает, но крошится. Трещинами покрывается. А Дилюк дышит тяжело, на меч опирается. Ноги держат едва.       Из последних сил выпускает ещё одну птицу. И треск. Громкий. Осколки наземь падают и тают тут же. Лужи алые оставляют, как будто кровь.       Но не до этого сейчас. Дилюк ближе подбегает, почти падает на постамент. Одной рукой упирается, а другой с благоговейным трепетом с камня поднимает тетрадь. Тонкую совсем. Едва больше десятка страниц. Переплёт кожаный, листы пожелтевшие. Держит её, а сам падает. Ноги не держат больше. Он ещё раз тетрадь оглядывает, искр перед глазами не замечает. Оглаживает.       Открывает с предвкушением и ужасом.       На первой странице, ровным, витиеватым подчерком:         «Ты проиграл. Здесь нет для тебя ответов»         На древнем всеобщем. Едва разобрать, но смысл доходит. И ярость в груди клокочет, но он усилием воли её успокаивает. И листает дальше.         «Если хочешь правды, то ищи её в другом месте, мальчик-пламя»         Он листает дальше, судорожно. И там листы уже исписаны плотным текстом. Буквы не витиеватые, дёрганные немного. Как будто неумелые. И неизвестные. Ему неизвестные.       Язык, который он не знает. Язык, который он не поймёт.       Со злости сжечь блокнот к чертям хочется. Но он этого не делает. Только мнёт едва кожаный переплёт, и судорожно за пазуху убирает, во внутренний карман сюртука. Он почти уверен, кем были написаны эти слова. И почти уверен, для кого предназначается текст дальше.       Вздох тяжёлый невольно выбивается. Стон почти. То ли бессилие, то ли отчаяние.       Пора уходить. Подальше ото льда и снега. Поближе к ветрам и солнцу.         Солнце сквозь тонкий тюль пробивается. Комнату освещает. А в дверь стучатся. Громко и настойчиво. И хочется подушкой уши прикрыть. И спать дальше. Да только по коридору топот детских ног. Ближе к двери входной. Кли проснулась. И побежала встречать незваного гостя. Нужно её остановить.       Скрип входной двери раздаётся, когда он уже почти в коридор выходит. И он уже готов тирадой разразиться, о том что дверь незнакомцам открывать нельзя. Да только радостный вскрик малышки, и рыжая копна гостя останавливают его. Он только к стене приваливается, смотрит со стороны за бурным приветствием.       На него внимание не скоро переключают. Он выдыхает устало, но улыбается гостю.       — И тебе доброе утро, Аякс.       — Прости? Не смог стерпеть до обеда, – улыбается глупо, но честно. В одной руке пакеты держит, в другой Кли. Девчушка в шею его с объятиями вцепилась и явно не планировала отпускать.       — Не серчай, я с гостинцами и подарками.       — Проходи. Сейчас чай сделаю.       Тарталья заходит вальяжно, как к себе домой. Сразу в гостиную идёт. Девчушку с рук спускает, пакеты аккуратно ставит и принимается диван убирать. Плед складывает, подушку в сторону убирает, а только потом садится. Кли к нему на колени прыгает, и они начинают гостинцы и подарки разглядывать.       Кэйа любуется с минуту и скрывается на кухне. Тарталья в своём репертуаре. Внезапный, как гром и молния, но радостный, как первый весенний дождь.       Чай - три чашки, варенье - валяшковое. И зовёт детей.       — Смотри, братец Кэйа, это матифу! – Искорка прибегает, держа в руках маленький шарик, покрытый кунжутом.       — Ма чиу, малышка, – поправляет её Чайльд, и треплет по голове. Хватает тарелку с полки и ставит на стол. Выкладывает из бумажных свёртков, попутно перечисляя.       — Это Фа Гао, они с разными начинками, внутри фрукты, сладкие и сочные, – на тарелку появляются цветные шарики, больше похожие на слаймов. – А это –Ли-Юэские яблоки, они в сладком тесте обжарены, вкусно, но много их не съесть. А это – Борода Дракона, сам лично с Моракса выщипывал, должно быть вкусно, – Тарталья подмигивает только, а Кэйа вздрагивает, картину эту представив. – Это Доу Ша, они с бобами, непривычно на вкус, но попробовать хоть раз стоит. И на последок, Юэбины – лунное пирожное. Сама Луна придумала этот рецепт, говорят они лечат все болезни.       Тарталья улыбается широко, довольный собой до предела. А Кли только глазами в разные стороны стреляет - выбрать пытается, с чего начать.       Хватает белое облако. Оно в руке у неё крошится, но она внимание не обращает. Проглатывает за раз и улыбается солнечно так.       — Моракс вкусный! - выкрикивает весело и смеётся.       Кэйа снова вздрагивает и на Тарталью взгляд злой кидает. Тот только улыбается картинно и подмигивает. Глаза на это закатываются сами.       — Я, конечно, рад твоему приезду. Но ты какими судьбами вообще? Неуж-то тебя из Ли-Юэ выгнали наконец-то? – Кэйа пробует яблоки, сладко до ужаса и кисло немного.       — Хей! Это даже обидно как-то! Вообще-то я здесь с дипломатической миссией, – смотрит в упор на Кэйю, и улыбку хитрющую делает. – Рапорт пришёл, что кто-то очень бойкий уничтожил половину наших лагерей у хребта. Даже не знаю, кто бы это мог быть... Там вроде в отчёте что-то про огонь было. Ох, наверное знатно горели солдатские палатки!       Дилюк. Это точно был Дилюк. Он тогда с хребта хмурной совсем вернулся. Кэйа вот уже недели две перед ним и носа не показывает. Вдруг сорвётся совсем.       Интересно, он этот бедлам специально учудил или злость после встречи с Альбедо срывал?       — Удивительно. Должно быть сильно твоим от магов бездны досталось? Огненные они противные совсем, ещё и щиты эти их... Странно конечно, что подготовленные солдаты не справились, но, возможно, местность сыграла на руку врагам? – Кэйа в ответ улыбку хитрую копирует, смотрит в сторону, как будто незаинтересован совсем, прядь на палец накручивает.       — И это официальная версия будет? – смеётся ярко так, искренне.       — Тебе не нравится? Дай мне пару минут и я придумаю что-нибудь интереснее, – по носу веснушчатому щёлкает и тоже смеётся. Тихо совсем, неправильно немного.       — Лучше зазнобу свою в узде держи в следующий раз. А версия сойдёт. Отличный повод провести внеплановые учения для бойцов, а то совсем обленились.       — Ну и словечки твои...       — Аякс, а что такое «зазноба»? - встревает Искорка, уже доевшая все яблоки с тарелки.       — Это очень близкий тебе человек, любимый.       — Получается, братец Кэйа – моя зазноба? - Тарталья прыскает от этого, а Кэйа только пальцами виски трёт. Научил ребёнка.       — Не совсем, Искорка. Если быть точнее, то зазноба – это любимый человек, но в... Романтическом плане. Как невеста или жених.       — Получается зазноба братца Кэйи – это пиро маг бездны? – тут не выдерживают уже оба. Смеются в голос.       — Ты не представляешь на сколько близка к истине! – через смех выдаёт Тарталья, за что получает заслуженный подзатыльник. Дурень, что с него взять.       — Ешь бороду своей зазнобы и помалкивай. Больно шумный с самого утра, – язвительно, но любовно. И чай в чашку доливает дурню этому.       А Кли лицо удивлённое делает. Ротик буквой «о» собирается, а глаза блестят от открывшейся истины.       — Получается Моракс – невеста Аякса?       Смех. Это утро было наполнено звонким смехом.         Кэйа город показывает. Тарталья впервые в Мондштат официально приехал. Впервые может по переулкам не прятаться, а вольготно по улицам главным ходить. Он веселится, скупает у Марджори пол прилавка сувениров, покупает букетик у Флоры и благородно дарит его Саре, когда они идут обедать, весело щебечет очередные глупые истории, когда они помогают Глории подняться к собору, вступает в небольшую перепалку с Нимродом, приглашает как-нибудь выпить Сайруса. В общем, наслаждается всеми прелестями города свободы в полном объёме.       — Кли сегодня вечером у Лизы останется. Можем сходить куда-нибудь выпить, – проходя у фонтана произносит Кэйа. Улицы сумраком вечерним наполняются. Ленностью конца дня. Они уставшие оба, осмотревшие каждый приметный уголок города, медленно движутся в сторону дома Кэйи.       — Почему бы и нет? Всегда хотел попробовать эту твою полуденную смерть, – задумывается немного, а потом выдаёт, как бы невзначай: – Или сегодня не получится? Можем и в другую таверну сходить.       — Вроде бы сегодня не его смена. Да и он в последнее время не особо в городе появляется. Ну, знаешь, простыл наверное, снега, мороз и всё такое.       — Ох уж эти простывшие маги бездны.       И они идут в таверну, перекидываясь шутками. Улицы тихие, редкие прохожие только мельком взгляд бросают и идут дальше. Город свободы дарит её всем, даже не самым приятным гостям.       У таверны шумно очень. В прочем, как и всегда. Венти на улице сидит за столом и что-то с серьёзным видом доказывает Фасбену. А тот только пьяно хихикает и машет рукой. Балаган. Но привычный. Любимый даже немного.       А потом они открывают дверь. И от взгляда алого, пристального, сердце останавливается на секунду. А кажется, что навсегда.         Он даже сквозь шум таверны знакомый смех за дверью слышит и невольно в толпу вглядывается, стараясь разглядеть входящего. Бутылку на стол ставит, отодвигая готовый коктейль по стойке. Пристально смотрит, выжидающе.       Потому что смеха этого, голоса, не слышал давно как-то. Неприятно давно. Потому что блокнот во внутреннем кармане грудь жжёт, и отдать его давно пора, да только шанса не представляется. Потому что скучал, вроде как.       И сейчас признаться в этом не так больно, не страшно почти. Он может скучать по Кэйе. Он скучает по нему. И мысли эти не скребут кошками в груди и мигрень не вызывают. И это вроде ново очень, а вроде так притягательно старо. Но дверь открывается. И он входит. И входит не один.       Дилюк слышал о приезде делегата Фатуи, но не думал повстречать его так. Не думал увидеть его с ним.       И видно, как улыбка на лице Кэйи из светлой радости в излом стойкости. Как вид делает, что ничего не происходит. А от этого только хуже делается.       Почему они вместе? Почему они смеются, как друзья старые? Почему этот предвестник так пристально на Дилюка смотрит? Как будто всё-то он знает, понимает всё.       Вопросов шквал в голове, боль в виски приливает. Взгляд с них не сводит. Предвестник что-то Кэйе на ухо шепчет, и тот наверх уходит. А сам к бару идёт. Улыбается. Мерзость.       — Два бокала полуденной смерти и бутылку одуванчикового, – глаза в глаза смотрит. Неотрывно. Реакцию считывает.       Дилюк первый контакт разрывает, достаёт с полки нужные бутылки, бокалы. Смешивает коктейли и думать старается поменьше, да только получается плохо.       — Ваш заказ, – зло слишком сказано, дно бутылки о стойку ударяется звонко слишком. Неприкрытая неприязнь. А предвестник смеётся только, не спешит заказ забирать, смотрит озорно.       — Глупость – вещь чрезвычайно стойкая, – говорит и смотрит в упор. И кулаком заехать хочется нестерпимо. Он чувствует мерзкие запах горелой кожи. Перчатки на руках вот–вот вспыхнут.       — Откуда?.. – не договаривает, потому что и так понятно. Откуда ещё он может знать этот язык? В конце концов он вошёл сюда с главным рассадником каэнрийской заразы.       — О, я знаю всего пару фраз. Но, смотря на ваше непонимание, кажется, вам известно и того меньше, – он глаза самодовольно прикрывает, голову задирает немного. Заказ забирает и наверх уходит.       А Дилюк остается. Один остается в шумной таверне. Он один и мысли его тяжёлые.       Кэйа водит знакомства с Фатуи? Хотя, это не удивительно: он и с похитителями сокровищ на короткой ноге. Но это, черт возьми, не просто рядовой, а гребаный предвестник. Предвестник, которого в город явно по его душу отправили. Было ожидаемо, после его небольшой истерики на Драконьем хребте. Но, Кэйю это не оправдывает. Как давно они знакомы? На сколько близки? Почему он об этом не знал?       Хотя, с последним вопросом проще всего. Он много чего не знает о Кэйе. Странно удивляться очередному открытию. Но боли в груди это не уменьшает. Ком болезненный в горле встаёт, дышать мешает. А грудь тисками железными сковывает. Плохо. Ему очень плохо.       Это будет длинный вечер.         Предвестник уходит первый, спускается со второго этажа, кладёт мору на стойку. Улыбается хитро так и подмигивает. И уходит. Наконец-то уходит.       А Кэйа остается там. Наверху. Из бара его не видно. Но Дилюк словно кожей чувствует. И блокнот во внутреннем кармане жилетки только жжёт сильнее. И от мешанины чувств плохо так делается.       Посетители расходятся постепенно, но капитана так и не видно. Не выдерживает, поднимается по лестнице вверх. А вдруг ошибся? Вдруг и не приятели с предвестником они вовсе? Вдруг что-то случилось? На втором этаже пусто. Паника едва накатывает, но он замечает приоткрытую дверь на балкон. А оттуда голос знакомый, мелодичный. Песню напевает, болезненно знакомую. Колыбельную под нос себе пьяно мурлычет.  

Белые лилии спят на тёмной воде

Спят лунные кратеры, космоса чёрные дыры

И ты плывёшь сквозь них в темноте

К берегам совершенного мира

        На балконе ветер ночной, промозглый. Раздувает дым сигаретный и локоны синие. Кэйа сидит на перилах, перевесив ноги в сторону улицы. Того и глядишь – свалится. И Дилюк стоит. Слушает, смотрит. Напугать боится. Спугнуть даже.       А Кэйа оборачивается. Смотрит грустно так. Как котёнок бездомный, как в детстве смотрел. И одними губами шепчет.       — Ни с тобой, ни без тебя жить не могу, – улыбается, с перил на балкон соскакивает, уйти готовится. Как всегда уходил, когда говорить начинал. Да только Дилюк так и стоит у выхода, пройти не даёт, в лице не меняется. Смотрит только пристально. И всё былое раздражение улетучивается от взгляда грустного глаз этих, от улыбки – кривой и неправильной.       — Переведи, – выпаливает раньше, чем успевает понять. Потому что сейчас, наверняка, как тогда, у дерева, одиночество – в искренность. Сейчас, наверняка, он сказал что-то важное. Что-то, что нужно не только слушать, но и слышать. Потому что сейчас понять хочется так же, как дышать. Полной грудью.       — Что? – непонимание на лице, страх почти. Кэйа на шаг отходит и в перила поясницей упирается. Глаз, пьяный, шальной, округляет.       — То, что сказал. Переведи, – руки подрагивают немного от волнения. Впервые. Не за пять лет, а за всю жизнь. Впервые он просит об этом. И, подумав, добавляет: – Пожалуйста.       Кэйа сглатывает невольно. Не понимает. Ничего не понимает. Но говорит. Тихо очень. Шепчет почти.       — Ни с тобой, ни без тебя жить не могу, – слова последние едва ли громче шума ветра выходят, но Дилюк слышит. Не понимает почему. Но слышит. И это уже многим больше, чем когда либо. Но мало. Всё равно мало. И он говорит.       — Почему ты сказал это? – голос грубый. Впервые собственный голос кажется таким неподходяще-грубым. А Кэйа смотрит на него, таким до ужаса знакомым взглядом. До ужаса – потому что ужас вызывающим. Потому что так же он смотрел в ту ночь, когда Дилюк кинул в его руки меч, когда не просил – приказывал – защищаться.       — Дилюк, что случилось? Ты злишься? – Кэйа в руки себя берёт, плечи расправляет, смотрит в глаза прямо. Но излом губ не скрыть так просто. – Давай я просто уйду?       — Почему ты сказал это? – повторяет, потому что не знает, что ответит. Он зол. Не на Кэйю. Не на себя. Да даже не на того предвестника. На мир, может быть, немного. На судьбу свою. Ничего не случилось. Не изменилось ничего. Кроме чувства в груди скребущего. Чувства, которое раньше возникало при звуках этого языка. А сейчас возникает от невозможности его понять. И человека этого понять невозможности.       — Потому что это правда, – в глаза смотрит, ближе подходит, и в сторону отталкивает. Уходит. Или сбегает? Не важно. Нельзя отпускать.       Дилюк за руку хватает. Крепко, даже слишком. Возможно синяки останутся. Хотя, на смуглой коже не видно почти. Он на руку свою смотрит. И думает. Судрожно думает, что он должен ответить, что он может сказать. В голове пусто.       Только блокнот у груди жжёт, во внутреннем кармане жилета. И он говорит. Не то, что хотел бы сказать, но то, на что его сейчас хватает.       — Я хотел кое что отдать тебе.       Кэйа оборачивается всё же. Руку из хватки вырывает, но не уходит. Смотрит выжидающе. И Дилюк маленьким таким себя под взглядом этим чувствуют. Беспомощным. Противное чувство. Отвратительное.       Но он достаёт блокнот. Две недели он носил его с собой. Две недели думал, как лучше поступить. И теперь вот так просто отдаёт. Потому что не смог придумать, что сказать. Дурак.       — Что это? – тихо, спокойно. Как будто происходящее не важно совсем. И Дилюк бы поверил этому голосу, если бы не видел, как тряслись руки, принимающие подарок.       — Нашёл на Драконьем хребте. Думаю, это должно быть у тебя.       Кэйа страницы перелистывает, бегло взглядом по строчкам пробегает. Глаз в который раз за этот вечер округляет. А руки только сильнее трястись начинают. Он любовно оглаживает страницы. Не смотрит на Дилюка, но говорит.       — Ты знаешь, что здесь написано?       — Нет.       — Ты знаешь, кто это написал?       — Догадываюсь.       И Кэйа смотрит. Голову поднимает и смотрит. С ломкой искренностью на лице отразившейся. В движении губ. В изгибе бровей. В блеске глаз. Уязвимость на лице. И в руках. В руках, в которых он держит маленький блокнот в кожаном переплёте, который дал ему Дилюк.       — Спасибо, – улыбка искренняя и в своей искренности неправильная. – Правда спасибо.       Тишина повисает. Кэйа молчит, потому что ему нечего сказать. Дилюк молчит, потому что не знает, что сказать. Из всего того, что сказать хочется. Не может выбрать. Поэтому говорит самое глупое, что приходит.       — Откуда ты знаешь предвестника? – дурак, какой же он дурак. Искренность с лица напротив, как рукой сняло. Оборона. Он готов защищаться.       — Что ты хочешь услышать? – едкое, злое. Не отвечает прямо, боится. Только чего именно.       — Правду, – что не поверят боится. Догадывается Дилюк. И говорит тише. Голос свой грубый унять пытается так.       — С детства знакомы. С далекого. До Мондштата, – выдыхает, отворачивается. Только блокнот к груди прижимает. Как самое ценное. Родное. –Я могу идти?       — Доброй вам ночи, капитан.