И каждое слово для тебя

      Мороз лютый, до костей пробирает. Белизна вездесущая, серое небо и ледяные деревья, травы. Память – о красном на белом, о белой женщине и белом голосе – картинки подбрасывает. И уйти хочется ужасно. Ужасно хочется сдаться. Но ответы ему нужны, как воздух. Потому что впервые за пять лет Кэйю хочется узнать, потому что кроме красного на белом, память подкидывает картинки мальчика, потом мужчины, что каждый год, в один и тот же день ходил к могучему древу и говорил с мертвецом. С мертвецом, родина которого здесь. В рыцарских отчётах, к которым был доступ, информации крохи: единственное, что он для себя взял - карта хребта с тропами и известными подземельями. И синей точкой на ней - лаборатория алхимика, который, почему-то, может его не пустить. И легенды. Легенды о великом королевстве, решившем достать до небес. О жрицах, что властвовали на этой земле, о священниках, что поддерживали короля и о принцессе. Принцессе что предсказывала будущее.       Виндагнир был уничтожен более двух тысяч лет назад, но мать Кэйи была из Виндагнира. Возможно, принцесса могла предсказать и это, возможно, записи её сохранились хоть где-то во льдах.       Альбедо встречает его суровым взглядом, войти не позволяет, преграждает путь.       – Вам тут не рады, достопочтенный мастер Рагнвиндр, - вежливые слова, но плевком в лицо сказанные. Что ж, радушия он не ожидал, но откровенная неприязнь сбивала с толку.       – У меня есть письмо от Джин, - начинает с козырей и радуется, что магистр так хорошо знает своих подчинённых. Альбедо письмо принимает, вчитывается и только хмурнее становится.       – Просто чтоб вы знали, магистр умоляет дать вам отогреться, прежде чем выпроводить взашей. Даже она в успех вашей авантюры не верит, - выдыхает тяжело, но пройти даёт. И как-то не вяжется весь этот разговор с образом того алхимика, что в городе любезен со всеми, что присматривает за неуклюжей Сахарозой и глуповатым Тимеем, что возится со взбалмошным ребёнком ведьмы. А значит это не характер. Это личная неприязнь. Но спросить прямо боязно, потому что ответ ему точно не понравится.       Он садится у очага, что бы отогреть окоченевшие руки, осматривается украдкой – может и здесь что-то найдёт.       – Что бы вас не интересовало, здесь этого нет. Грейтесь и уходите, - стоя у алхимического станка, спиной к нему, говорит Альбедо. К такому пренебрежению он не привык, даже Диона к нему с большим уважением относится.       – И тебе не интересно, зачем я здесь?       – Меня это не касается.       – А если касается?       – А если касается, то это только лишний повод вас выпроводить, достопочтенный мастер Рагнвиндр, - и нотки злости, и неприязни, и чего-то еще такого, кислого что ли, в голосе проскальзывают.       – Я пришел узнать, что нужно фатуи на хребте.       – Все фатуи у подножия, вы ошиблись высотой, - и оборачивается, смотрит пристально, брови к переносице. А потом снова к станку. – Либо вы врёте. И ваша цель в другом. Но меня это не касается.       Подводит точку и замолкает. Дилюк продолжает осматриваться. Стопками книги разбросаны, склянки, на столе бардак, листы с записями даже под ним завалялись. Как будто кто-то в них рылся. Искал что-то.       – Фатуи ищут реликвии Сал-Виндагнира, - последний козырь, последняя попытка узнать хоть что-то.       – Рад за них, но Виндагнир был уничтожен более двух тысяч лет назад. Все реликвии давно разграблены, остались только руины и лёд. Если согрелись, то уходите. Вы отвлекаете от работы.       И он действительно уходит. Пальцы рук снова спокойно гнутся, дышать от тепла стало легче, а ответов он тут точно не найдёт, даже если они здесь есть.       – Благодарю за увлекательную беседу, господин Главный Алхимик, - в той же вежливой манере, но без неприязни.       Лагеря фатуи действительно внизу в основном, а значит всё, что есть у подножия, они давно собрали. Нужно идти выше, найти руины, осмотреть хотя бы их.       Мороз снова кожу щиплет, перчатки и шарф не спасают. И чем выше, тем хуже становится. Он по скалам карабкается, отдышаться едва пытается, когда оказывается на небольшом уступе. И видит руины. Внизу. На планере туда спускается. Круг каменный, разрушенный. Напоминает цитадель старого Мондштадта.       Приземлиться туда пытается, но поток воздух, внезапный не даёт, опрокидывает его. Он падает на жесткий лёд, спиной и головой ударяется, а планер рвётся. Встать пытается, но не выходит. Боль простреливает. Стон невольный вырывает. Он рукой к голове, у затылка кровь.       И снова белый на красном, и снова кровь на руках, и снова боль в теле. И снег. Пошел снег. Снежинки мелкие на лицо садятся и тают, а он только смотрит вверх. Боль сейчас отпустит и он уйдёт. Навсегда отсюда уйдёт. Дурная затея была в зачатке самом.       А потом он слышит шаги. А потом он видит человека. И ухмылка у него на лице противная. Стереть её хочется. Кулаком желательно.       – Ох, мастер Дилюк, как же вы умудрились-то... Помощь нужна? - алхимик ближе подходит, руку подаёт, подняться помогает. Но что-то не так. Голос без неприязни. И это «мастер Дилюк». Альбедо специально его по имени не звал, дистанцию обрисовывал.       – Что ты здесь делаешь? - пристальный взгляд на алхимика бросить. И одежда та же и пятна чернильные на рукавах, но что-то не сходится.       – Здесь поблизости месторождения звёздного серебра. Был там и услышал человеческий голос; подумал, может нужна помощь. Оказался прав, - татуировка. У алхимика татуировка на шее была. Жёлтое что-то. А у этого нет. Но он протягивает бутылку, на вид зелье восстанавливающее. Пить его боязно всё равно.       – Ты не Альбедо.       – Скоро им стану, не беспокойтесь. Пейте, это не яд. Поможет боль снять и затянет рану на затылке.       – Почему ты мне помогаешь?       – Вы не нравитесь моему братцу, а значит, заочно нравитесь мне. Видимо не у него одного проблемы с братом до масштабов вселенной раздуты. Дилюк, по крайней мере, не пытается занять место Кэйи. Но как сказал один алхимик, его это не касается.       Зелье во рту горечью разносится, но помогает. И ниточка доверия к этому человеку появляется. Поэтому он говорит.       – Я ищу что-нибудь о последней принцессе Виндагнира. Той, что видела будущее. И о людях, что после оледенения ушли в Каэнрию, - смотрит в лицо напротив и видит, как уголок губ чуть дёргается. Ему что-то известно.       – Ох, Кассиопея, знаю такую. Могу сопроводить вас к одному месту, там может что-то осталось. Хотя вероятность мала, братец был там недавно. А по пути, если вы не против, могу рассказать одну сказку, что читала мне мама, - и прищур лисий такой. Вызывающий, манящий сказать «да». И он говорит. – Тогда слушайте.         Когда-то было на земле зелёное королевство. Горные луга, шумные реки, цветы. Прекрасные цветы. И деревья. Одно дерево было так высоко, что кроной подпирало небеса. Белоснежное древо, чьи корни ушли так глубоко под землю, что оплели весь мир. В тени этого дерева жрица родила девочку, ребёнка короля; ту, что могла видеть будущее. Белоснежную, как и само древо.       Девочка, чьё имя было сокрыто в звёздах, наслаждалась дарами богов, что по ветвям могучего древа катились с небес к её ногам. Годы шли, девочка взрослела, дары увеличивались, увеличивался и дар. Во сне она увидела ледяную деву, что читала панихиду у ледяной реки, у подножия королевства. И страх охватил её так сильно, что не выдержав, она пришла молить у дерева пощады.       А мудрецы - великие священники тех мест, уже строили башню, что должна была проткнуть небеса, объединить богов с людьми.       И ледяная дева пришла в королевство, когда башня была почти готова. Она увидела принцессу, плачущую у корней древа и молившую богов о прощении. Что не уберегла, не остановила. И ледяная дева собрала снега, что должна была принести на эти земли, и обратила их в нежный дождь. Принцесса - девушка, чьё имя сокрыто в звёздах - увидев это, засмеялась. Потому что дева была не ледяная, а белая, как солнечный свет, как блики в бурных реках королевства. Она подарила белой деве своё имя и звезды, в которых оно было сокрыто, и нарекла её Солнцем. А белая дева даровала ей камни, голубые, как глаза принцессы.       «Они помогут найти тепло в самый холодный день».       А потом белая дева ушла. И боги, что несли кару льдом на непокорных, лишь обозлились сильнее. И принцессе вновь приснился сон. Об умершем в снегах королевстве, но теперь никто не прочёл по нему панихиду. Королевство ушло в забытье, как и белая дева. Принцесса знала, что снега белой девы были нежны, но опасны, поэтому отпустила её. Но боги наслали другой снег. Жестокий и беспощадный. И вечное белоснежное древо было разбито богами надвое, башня разрушена, а некогда великая столица покрывалась льдом.       Принцессе удалось сорвать две крохотные ветви с великого древа, до того, как пульсация жизни в нем полностью погасла. И она, глупая принцесса, чьё имя унесла дева, наречённая Солнцем, надеялась, что взрастив новое древо, она сможет возродить королевство. Да только земля промёрзла настолько, что ни один росток не мог дать корней. И первая ветвь, что была ею посажена, погибла. Убитая горем принцесса долго плакала у замёрзшего ростка, прижимая к груди второй. Так долго, что снега укрыли и росток и её.       Камни, из которых были сделаны её украшения, не могли скрыть принцессу от кары богов, но могли даровать ей тепло во льдах. И принцесса, испустив свой последний вздох, попрощалась с некогда зелёными лугами, бурными реками, могучим древом и с солнечно-белой девой. И тело её покрылось не злыми снегами богов, но нежным льдом девы, знавшей её имя.       Лед тот, с годами, с веками, становился красным, пока не обратился в алый цвет такой красоты, что можно спутать с рубином. Кровью из сердца белой девы он окрасился.         – Мама явно тебя недолюбливала, - только пробурчал Дилюк, припоминая сказки, что рассказывал ему юный Кэйа.       – Что сказать, я был не самым удачным её творением, - только усмехается мужчина       Дилюк не слушает ответ, в уме все перебирает, сопоставляет. И дурно от догадок делается. Царица явно знала мать Кэйи, но не могло же... Или могло? Кэйа говорил что-то похожее. Тогда, у дерева, когда думал, что никто его не слышит. Когда одиночество в искренность перетекало, когда ломкость в голосе и печаль в смехе. Он говорил, что ей было лучше остаться во льдах, как предсказали звезды.       И что-то такое на лице Дилюка появилось, что мужчина рядом смеха сдержать не смог, и заговорил.       – Ты знаешь, моя мама умела растапливать алый лёд.       – И кем же она была? - вопрос невпопад, потому что мыли другим совсем забиты.       – Великим алхимиком, мечтавшим познать саму жизнь, - усмешка горькая, изгиб бровей неровный. Но лишь на мгновение. От памяти непрошенной. – Мы, кстати, почти пришли. Тут был замок, но мой братец открыл его за нас.                         Наслаждайся пейзажами, фрески здесь великолепно сохранились. Они проходят в тёмное помещение, стены едва видно - живописью не насладиться. Но по углам чаши огненные, древние, как и сам Виндагнир, масло в них давно иссохло.       Дилюк ближе к стенам подходит и маленькое пламя в руке вызывает.На фресках зеленая гора и люди - великие мудрецы, должно быть. Но, краска под его взглядом быстро белеть начинает, обращая стену в голый камень. И вторую фреску. И третью. И вот они уже в комнате, где ни осталось ни одного свидетельства былой живописи. Он даже рассмотреть не успел. Всё пропало.       – Уф, уничтожил исторический памятник былой цивилизации. Да вы бунтарь, мастер. Так сильно не понравилась моя сказка? - смех неприкрытый, но взгляд жалостливый. Противный.       – Вернуть сможешь?       – Увы, глаза бога у меня нет, как и великих талантов в алхимии. Я бессилен.       – Тогда веди в другое место.       – А других мест нет, только на самой верхушке, но метель там настолько жестокая, что даже мой братец, ведомый искренней жаждой знаний, не суётся. А я тем более не стану. Советую сдаться. Разве моей сказки вам было мало?       Дилюк мысли в общий комок собирает, думает серьёзно, а стоит ли заходить так далеко, рисковать жизнью, ради ответов. Стоят ли они того. И хочется сказать «нет» самому себе. И он говорит. Вот только не верит почти. Но «почти» ему впервые в жизни хватает. И поэтому он просто спрашивает, зная ответ:       – Тебе знаком каэнрийский?       – Ну, пару слов знаю, а что? - и Дилюк в ответ только протягивает смятый листок, что словами усыпан. И, может быть, он наконец-то получит ответ и уйдёт с этой чертовой ледяной горы.       – Оу... Простите, мастер, но тут я помочь не смогу. Я догадываюсь, кто мог это говорить. Братец точно мне голову оторвёт, если я вмешаюсь.       Дилюк только смотрит со злостью, с разочарованием. Но молчит и листок обратно забирает. Складывает его аккуратно, трепетно. И во внутренний карман сюртука, подальше от льдов и чужих глаз.       – Что ж, тогда прощаюсь с вами, мастер Дилюк. Надеюсь, еще увидимся, - подмигивает хитро и, не дождавшись ответа уходит, в нарастающей метели растворяется. Дилюк так и стоит, в размышлениях утопленный. Стоит, пока порывы ветра от ужасной метели с ног не сбивают. В такую погоду спускаться опасно, и он возвращается обратно, в комнату с каменными стенами.       Из закромов достаёт огненное масло и в одну из чаш наливает. Пиро в руке призвать и зажечь. Руки обогреть хотя бы. И ждать, пока метель не стихнет.       То ли от травмы, то ли от мыслей тяжёлых, в сон клонит. В такую погоду спать не стоит, но тело разум не слушает. И сон, тяжёлый, свинцовым одеялом его накрывает.         Кэйа отчёты в кабинет магистра заносит. Хвала архонтам, в пустой кабинет. В библиотеку спускается, забрать Кли и домой. Ужин тёплый приготовить, послушать рассказы малышки о прошедшем дне, а потом выспаться. Сном приятным насладиться, без сновидений.       В библиотеку он заходит, громко хлопнув дверью. И слышит шипение – просьба быть тише – и видит Лизу и Джин видит рядом с ней. Устроились уютно за столом, делят бутылку одуванчикового на двоих. Кли в сторонке, на диванчике уснула, укрытая шалью Лизы. По полу карандаши и рисунки раскиданы. Умаялась.       Он к девушкам подходит и рядом садится. Стакана третьего по близости не видит, поэтому из льда себе колдует и нагло наливает.       – Добрый вечер, дамы. Позволите присоединиться к застолью? - патокой слова пролились, сладкие, как и улыбка.       – Ох, капитан, присаживайтесь. Как твой день прошёл, милый? - Лиза руку на стол ставит, голову ей подпирает, из под ресниц смотрит. Глаза в глаза. Раздеть как будто пытается, но не тело, а нежное нутро, души останки.       – За заполнением отчётов, - отхлёбывает вино и наслаждается. Алкоголь приятной горечью по языку, сладостью в горле. Дорогое вино, возможно даже коллекционное. Только откуда оно у Лизы? - Кстати, Джин, зачем Дилюк заходил?       Интерес в голосе скрыть за праздным любопытством, как будто просто беседу поддержать хочешь. Взгляд на бокал, а не на собеседника. Второй глоток.       Интересно, правда, было ужасно. Увидеть Дилюка в ордене можно редко, увидеть его в день, когда Кэйа на службе - почти невозможно. Негласное правило между ними - не пересекаться в стенах Фавониус. Вот Дилюк и подбирает дни, когда Кэйи точно в ордене не будет, чтобы документы занести. А Кэйа – если хоть мельком Дилюка замечает – запирается в кабинете или срочно на патрули уходит. Ордо Фавониус стал цитаделью их разлада. Дилюку здесь находиться трудно. Кэйе трудно здесь рядом с Дилюком быть. Вот и прячутся по углам, как мальчишки.         Сегодня, правда, не прятались. Дилюк точно знал, кто в кабинете с магистром шутки шутит, но всё равно вошёл. Значит срочное что-то. Любопытство душит.       – Просил доступ к отчётам по хребту, сказал что фатуйцев там стало пруд-пруди, - вместо магистра отвечает Лиза. Джин уже хмельное расслабление поймала и думала над ответом долго от неги по телу разошедшейся. – Правда, отчёты он быстро забросил. Стал читать легенды о Виндагнире. Кли возле него битый час крутилась, пока он всё же не согласился вслух прочесть. Такие милашки оба, сидели, читали, Кли рисунки по услышанному, рисовала и ему показывала.       Кэйа от услышанного немного в ступор впадает. Картину эту в голове представить пытается и не может. Раньше Дилюк, конечно, любил с детьми возиться. Часто играл с маленькой Барбарой, когда уже при звании был. Но после возвращения он нелюдимый был, холодный очень. По первой даже долго говорить с людьми не мог, общаться по мелочам, а не по делу. Отвык очень. Бенет до сих пор его побаивается из-за этого и, как бы Кэйа мальчонку не подталкивал, тот упирается. А ему бы под мягкое крылышко Дилюка спрятаться, с пиро со своим разобраться с наставником, чтоб при ударах не отлетать во все стороны.       – А легенды-то ему зачем понадобились? - оправившись от услышанного спрашивает. Потому что странно как-то, фатуи же там не развалины осматривают, а серебро звёздное ищут для заводов своих. И в отчётах об этом точно есть. Туда же из-за этого и Альбедо направили.       – Он передо мной не отчитывался, но очень уж его заинтересовала легенда о принцессе, видевшей будущее. Слышал о такой? У него аж глаза просияли. Он почти готов был сбежать после неё, но Кли уговорила прочесть ещё одну сказку, - от  слов мурашки по телу и сердце стук пропускает. Почему? Зачем? Чем Дилюка так заинтересовала эта легенда? В голове дыра зияющая, ни одной догадки. Вернее, ни одной, которую он мог бы за истину принять. Дилюк не глупый, но и Кэйа не болтун. Не мог же он как-то узнать. Лиза чутко на лицо капитана смотрит, тонкую дрожь губ улавливает и взгляд - потерянный такой, неправильный в чём-то. Кэйа точно знает больше неё, и интерес в ней к этому делу разгорается. Она уже рот готова открыть, чтобы мастерство своё в переговорах применить. Да только Кэйа встаёт быстро, прощается тихо, говорит, что ребёнка домой отнести пора. Ребёнка нежно на руки поднять, шаль завтра занесёт в библиотеку - вечером прохладно. Из штаба выйти и наконец-то полной грудью вздохнуть. Кэйа по взгляду Минчи видел, что она в душу его залезть готовиться, расковырять там всё, как она любит. Он поэтому с ней не пить старался, но думал что сегодня обойдётся. Не обошлось. Ветер прохладой в лицо бьёт, домой быстрее, что бы ни ему не ребёнку не замёрзнуть. Мысли клубок по пути распутывать начать. Дилюк интересуется Драконьим Хребтом. Нет, не так. Дилюку Сал-Виндагнир интересен. И от мысли этой боязно так делается. А потом отпускает. Потому что главную искренность он при Дилюке отпустил ещё тогда. И это было больно, конечно. Но зато не страшно теперь почти от секретов других. Что может быть страшнее клейма лгуна? Что он может такого найти на развалинах Виндагнира? Кэйа, по письмам, по разговорам с Альбедо, знает всё, что там есть. А значит, почти ничего. Альбедо ещё хоть что-то в руинах этих понимает, да и то, лишь потому что Каэнрию видел, истории, сожженые, знает.        Дома теплом и уютом веет. Малышку на руках разбудить, чтобы в ванную перед сном отправить и переодеть.       – Кли... Искорка моя, просыпайся, нужно ванную принять и поужинать, - нежно по голову треплет. Кли взгляд сонный поднимает, зевает и смотрит непонимающе. А потом плакать начинает. И к Альбедо просится. Кэйа только ближе её к себе прижимает, успокаивает, утешает. Девочка умаялась за день просто, её еще и разбудили, вот и капризничает теперь. С детьми бывает так, он привык. Разговоры тут не помогут, поэтому он и не пытается, даёт накопившемуся в маленьком сердце вырваться, а когда замолкает, слезы нежно рукой утирает, на пол ставит.       – Блинчики будешь?       – С вареньем? - шмыгая и заикаясь.       – С вареньем, - нежность в голосе, тепло в руке, что на голову ей положил.       – С валяшковым.       – С любым.       И девочка кивает. Не улыбается правда, но она еще и не успокоилась до конца. Отворачивается, в ванную сама плетётся, и только в дверях останавливается.       – Принесешь пижаму?       – Принесу, - кивает и машет ей, жестом говорит, что хорошо все, она может идти. Пижама хозяйку на кровати дожидается. Подхватывает её и в ванную заносит. А потом на кухню. Блинчики готовить и варенье открывать. Кли после ужина засыпает быстро, даже сказку на ночь не просит. Он свечи гасит и в гостиную выходит. В ящике небольшом у дивана - портсигар. Подарок Розарии. И сигареты в нем тоже подарок. Выхватить одну и на улицу выйти. Ночь на город опустилась уже.  Дым горло царапает, а ветер кожу холодит, волосы раздувает.       – Всё тайное становится явным. Что же ты ищешь, Дилюк? И дым к звёздам выпускает.