Воля

Гулкий цокот каблуков по мраморному полу. — Ты думаешь, что ты герой? Спасая сестру, пожертвовал своей свободой по доброй воле? — лицо Кощея неприглядно сморщилось на последних словах. Источающие леденящий свет глаза, сдвинутые густые брови, горбатый нос, клыки — все в нем являло живое воплощение разъяренного ворона, которому не дают насладиться его законной добычей, мертвечиной, побежденной кем-то другим. На секунду он предстал в образе героя легенд, о которых мама рассказывала Ване много лет тому назад. Злой колдун, чей единственный смысл существования — месть давно сгинувшим людям за дела давно минувших дней, о которых помнит лишь он один. Иван моргнул: связь с реальностью восстановилась. Перед ним — снова его пленитель, изящный в каждом движении. Порой красота страшит куда сильнее уродства. — Разве такой поступок сохранит тебе честь? На что ты надеешься? — Ивану казалось, что Кощея раздражало само его присутствие. Любое его действие лишь провоцировало неистовый гнев. — Ты можешь говорить все, что угодно, делать со мной все, что угодно. Но ты не сможешь держать меня здесь вечно! Учти, что однажды я вернусь к Миле и отцу. Но прежде ты ответишь за все, что сделал и сказал! — слова Кощея каждый раз пробуждали в Иване ответную волну исступления. — Глупец! — Кощей подошел к нему вплотную, подцепил когтями его подбородок и потянул наверх. — Наивный! И тебе поверят, что ты просто так все это время сидел в заточении? Солжешь своим дражайшим родственничкам? Но разве это не противоречит принципам пресловутой чести? — Иван пытался отвернуть лицо от пронзающих очей, но чувствовал себя барахтающейся на крючке рыбой. Чем яростнее он вырывался, тем быстрее струилась кровь из ран на подбородке. — Им незачем знать о том, что было до твоего убийства. Главное — ты будешь мертв, и наши земли будут в безопасности! — после очередного рывка, сквозь режущую боль Ивану все-таки удалось выскользнуть. Он едва заметил, как в глазах Кощея теперь вместо золота плескался обычный лавандовый отвар. Обжигающий холодом и гипнотически успокаивающий. — Мальчишка, как мало знаешь ты сам… Думаешь, они примут тебя и таким? Закроют глаза на прошлое и будут на руках тебя носить за убийство? И у них, конечно, не возникнет вопросов, благодаря чему ты смог так близко подобраться к столь могущественному и опасному колдуну? И как вообще какой-то тщедушный княжич смог умертвить Бессмертного? — усмешка зацепилась за уголок губ Кощея, да так и осталась висеть там до конца их разговора. «Но он прав… Как я убью его, если никто на всем белом свете не смог? А даже если получится, что скажу родным? Они всегда считали меня слишком нежным для службы, не говоря уже о настоящих подвигах». Кощей тем временем обошел Ивана кругом, окатив презрением с головы до ног, и остановился за его спиной со скрещенными на груди руками. «Но даже если я подберусь к нему достаточно близко для смертельного удара, как я могу сказать сестре, каким образом мне это удалось? А отец и подавно этого не перенесет. И слушать не станет. Я хотел сохранить честь, а в итоге сделал все, дабы ее лишиться…» — А что, если я уже известил их о твоем почетном положении моей шлюхи? — правая бровь Кощея взмыла вверх, коснувшись волос. Тишина опутала всю комнату змысловатой паутиной. Дернешься, нарушив узор — и к тебе нагрянет ее создатель. Убьёт и съест. «Он не мог… Зачем ему это? Еще больше меня унизить? Просто позлорадствовать? Шантажировать отца?» — последняя догадка показалась правдоподобной. — Отец никогда не позволит твоим приспешникам продвинуться хоть на шаг в явь… — теперь Иван был уверен, что понял замысел Кощея. — Тебе придется подыскать предлог стократ лучше, чем мое унижение и даже моя жизнь. — Что ж, ты на удивление здраво оцениваешь всю силу отцовской любви к тебе. Однако сейчас мне нужно не это. Видишь ли, свет мой, нет смысла расширять владения нави, если ее нынешнюю территорию раздраивают межвидовые распри. Иван обернулся. Кощей смотрел на него в упор, не допуская и доли сомнения в своих словах. — Разве не ты полноправный владелец нави? Есть и другие? — Иван задумчиво потер раненый подбородок, тут же встрепенувшись от боли. — К твоему счастью, нет. Но мои земли населяет множество тварей, готовых перегрызть друг другу глотку лишь из-за того, что они родились в другой шкуре. Так глупо, — Кощей приблизился к Ивану и наклонился к его шее. — Не двигайся, если не хочешь новых, — прошептал он ему на ухо, а затем прикрыл глаза и слизнул с шеи Ивана потеки крови, шепча заклинание. Боль ушла вслед за языком Кощея. Иван не в силах был пошевелиться, застыв от ужаса и волнения. Бессмертный задержался у скулы, втянул носом воздух и отодвинулся. — Впрочем, шлюхе, пусть и придворной, незачем знать о политических нюансах, — Кощей нарочито медленно прошелся взглядом по телу Ивана, остановившись на причинном месте. — Ты… ты… ты злой! — выплюнул Иван, не подобрав более подходящего слова. — Твой живой ум не оставит равнодушным даже прислуживающих мне скелетов. А они отжили свои мозги еще несколько сот лет назад, — Кощей снова поднял взгляд на уровень глаз Ивана, при этом как будто смотря насквозь на что-то позади него. — Сегодня ты мне…. надоел, — смешок. — Посмотрим, что будет завтра, — еще один. С этими словами он прикрыл дверь комнаты. Иван остался наедине со своим отражением в окружении ненавистной роскоши. ———//——— Первым порывом было броситься на кровать и закопаться в покрывала, скрываясь от сказанных слов и всей окружающей обстановки. Но Иван смотреть больше не мог на эту парчу, меха, драгоценности, резную мебель, свою открытую одежду в конце концов — все подарено Кощеем будто в насмешку над его стесненным положением. Иван подошел к зеркалу, присмотрелся к себе и стал рассуждать вслух — обычное занятие его вынужденного затворничества: — Здесь всё его. Все, что есть в этой поганой комнате. И сама комната, и дворец, и земля, на которой он стоит. Наверное, я ощущаю такое острое одиночество оттого, что я единственный сюда не вписываюсь. Я чужой… — Иван провел пальцами правой руки по контуру своего отражения. Ваня напротив покорно повторил за ним. — Чужой ли? На мне его одежда, мою нынешнюю жизнь целиком определяют его настроение и желания, он меня трахает, когда хочет, и измывается надо мной еще чаще. Он вторгается в мой разум и стирает мои понятия чести, морали, подменяя своими извращенными правилами. До чего он еще не добрался? Разве во мне осталось что-то, ему не подвластное? Стало жуть как противно от обличённой правды. Иван стянул с себя кафтан, оставшись в одном исподнем, и завесил им зеркало. Выйти из покоев он не мог, оставаться внутри было невыносимо, поэтому он направился к окну. Мягкие ковры скрадывали шаги и отдавались теплом в начавшем холодеть теле. Иван наклонился, скатал ближайшие к месту его назначения ковры и откинул их подальше. Затем встал на колени и упёрся лбом в резное стекло. «Мама всегда говорила: если чего-то очень сильно захотеть — оно обязательно сбудется. Я очень хочу, хочу-хочу-хочу-хочу найти выход отсюда, хочу-хочу…» — шептал Иван окну. Оно чутко дребезжало в унисон с Ваниными молитвами. Само стекло было мутным, за ним едва можно было разглядеть, день или ночь за стенами дворца. В том месте, где губы Ивана почти соприкасались с окном, появилось маленькое круглое пятнышко. Ваня по старой привычке вытер его пальцем — и в мути окна образовалась брешь. В этом маленьком отверстии Ваня, наконец, смог увидеть внешний мир. Он вжался всем телом в окно, жадно рассматривая то, чего так давно был лишён. По ту сторону его заточения жизнь шла своим чередом, пусть и мрачным, свойственным этим краям. От такого незамысловатого вида на глазах Ивана проступили слезы. Он долго держался: не плакал ни когда его насиловали, ни когда оскорбляли, ни когда наносили физические увечья. Но сейчас… Он стал активно вдыхать и выдыхать прохладный воздух, словно предупреждающий, что сюда лучше не соваться. Выдыхал — протирал стекло — смотрел широко раскрытыми глазами на открывающийся вид, выдыхал — снова активно протирал, не щадя изнеженной кожи на руках. И впивался, впивался взглядом в чернеющие верхушки густого леса, в нависающие спелыми гроздьями винограда облака, в разлившееся вином марево заката, в подъездные ворота — сбоку виднелась главная дорога. Пятнышко разрослось в пятно и заполонило весь прямоугольник в левом нижнем углу. А Иван все никак не мог наглядеться на открывшиеся просторы. Столько пространства перед собой он не видел уже много недель. Мо́чи не было как хотелось «протереть» окно целиком, очистить хотя бы эту часть от влияния чародея. Однако когда через некоторое время юноша до дрожи промерз без одежды, холодный рассудок вернулся к нему. И только теперь он понял, что натворил. Кощей явно не оставит это без внимания. Скрыть? Но как? Задвинуть окно шкафом? Очень незаметно, ай да молодец, ай да орел. Он прям слышал едкий кощеев голос: «Али свет Божий надоел, свет мой? На свободу больше и глядеть не тянет?» Завесить чем-нибудь? Но никаких креплений для балдахинов не было видно. «Когда он увидит, точно восстановит магический налет, а то и вообще замурует мне последний отголосок воли в моей горькой темнице. Я не могу позволить ему забрать у меня еще и это… Довольно с него и того, что уже украл!» Иван не мог расстаться с вновь обретенной надеждой на спасение, с залогом того, что кроме этого постылого дворца на Земле еще что-то осталось. «Я должен разбить стекло. Может, тогда мне удастся что-то придумать». Впрочем, что именно изменится с маленькой щелью, куда едва пролезает рука, на высоте птичьего полета, Иван долго не раздумывал. Он изо всех сил надавил на отделяющий его от свежего воздуха уголок — ничего не изменилось. Стекло не поддалось и на йоту. Ивана уже вовсю трясло от тревоги и холода, но он не мог сдаться. Не сейчас, когда был так близок кусочку свободы, как никогда раньше. Он огляделся в поисках чего-то тонкого и острого. В панике взгляд ухватился за колокольчик для вызова прислуги с торчащим наружу язычком. Он был выкован в виде Змея Горыныча, душащего очередную жертву в пламенных объятиях. «Да, это может подойти», — Иван оторвал от одной из рубах кусок ткани и заложил его внутрь своего нового орудия. Несколько секунд размахивал им в руке — ни звука. Тогда он подошел к окну и из последних сил ударил в центр намеченной части стекла. Хруст. Трещина. Иван бил и бил до тех пор, пока не осталось ни крошки по краям разбитого прямоугольника. Потом тщательно смахнул оторванным куском ткани все зерна стекла… и высунул руку на волю. Ладонь поймала ветер и приласкала его. Иван прикрыл глаза. Одна, две, три, четыре, пять секунд — а часть его все еще на свободе. Не в мечтах, не в воображении, не во сне. Шесть, семь, восемь, девять, десять — он никогда себя не простит, если лишится этого. Маленький участок можно и заслонить картиной, заставить многочисленными шкатулками или заложить книгами — этого хватало по горло в его кроваво-красной темнице. Авось Кощея удастся провести хотя бы на какое-то время. А там Иван точно что-то придумает. У него нет другого выхода. Иван попытался рукой нащупать, что представляло собой окно снаружи. Небольшой выступ сбоку, видимо, обрамляющий окно по периметру. Карниза нет. Княжич постарался заглянуть наружу, не убирая руки. Но выбитый прямоугольник оказался слишком маленьким: приходилось выбирать, ощущать свободу собственной кожей или лишь смотреть на нее. Иван разумно посчитал, что насмотреться издалека еще успеет (все-таки Кощей любит его мучить), а вот потрогать собственными руками может не выпасть другой возможности. Скоро Иван опомнится и, перебрав все пришедшие на ум варианты, заслонит брешь самым подходящим. Так у него появится первый секрет от Кощея, о котором тот не подозревает (или делает вид). Однако далеко не последний. В дальнейшем Иван случайно поймает высунутой рукой выпавшего из гнезда вороненка, еще птенца. Прикормит его, выпустит на волю, попрощавшись навсегда — а тот вернётся ближайшим вечером. Когда птенец вырастет молодым вороном, Кощей обучит его среди прочих носить почту. Но верен он останется своему спасителю. И это будет второй секрет от Кощея. Третий поможет Ивану вырваться на свободу.