ЗА ДЕНЬГИ ДА

Вроде, вечер был совершенно обычный. Он так это вспоминает: сидел за барной стойкой, пил мохито, но конечно без алкоголя, потому что мама сейчас рядом с ним. Конечно относительно рядом — она за столиком строила глазки итальянцу с шоколадным загаром. Именно потому что относительно, Сонхуну ничего не мешает стрельнуть глазками в бармена и выложить десять долларов за короткое опрокидывание рюмки водки в его стакан. Не фанат он, конечно, этой водки, но он пока не настолько профессионально стреляет глазками, чтобы передавать длинные сообщения. Хотя, если приглядеться к матери, то она, кажется, не просто стреляет, а гипнотизирует и заставляет платить за такое количество дорогих коктейлей, что, по ощущением, тут на столе с одними только чаевыми останется сеульская однушка. До поры, до времени все тихо. А потом становится очень шумно. С танцпола прилетает парень, врезаясь в барную стойку. Он громко смеется и бросает английские ругательства, стуча по лакированной стойке и, ненароком, так получается, что смахивает коктейль Сонхуна прямо на него, потому что сбоку в бунтаря кто-то врезается. Сонухн его не оправдывает — это просто факт. Но это не мешает ему злиться. Бунтарь вытаращился, челюсть отвисает, словно заколдованная глупая рыба, застывшая перед акулой. — Бармен, повторите, — зовет парень перед ним и снимает свой пиджак, — Простите, простите. Бунтарь начинает обтирать Сонхуна, пока по его жилам начинает мчаться бешенство. Он шумно вздыхает, и когда перед ним ставят мохито, он берет стакан в руки и выливает напиток на прямо на голову парня. Тот застывает скрюченным, пока Сонхун встает с места и бросает в него его же пиджак. — Стой-стой-стой! Ну прости же ты меня, я не хотел, — бредет за Сонхуном этот чудак. — Отъебись, ладно? Ты мне испортил одежду, хочешь еще вечер испортить? — Ладно тебе, я могу заплатить за твою испорченную одежду. Сонхун, будучи еще в гневе, чувствует как внутри его головы пробежала мысль, спокойная и холодная. Да, сестра говорила ему, что он та еще меркантильная сучка, это действительно правда. Ну что поделать, если мама была таким хорошим учителем всю его жизнь? Ему что, тратить свои таланты, включая неземную красоту? А он так хорошо чувствует ходячие кошельки, только вдумайтесь: пиджак гуччи, часы ролексы и цепочка на голой груди блестит на карата два. Таких толстосумов упускать нельзя. — Заплатишь за одежду? Да ты хоть знаешь, сколько она стоит? Забудь, мы больше никогда не увидимся, — голос его холодный, в общем, такой какой надо, чтобы цеплять таких. — Подожди, у меня правда есть деньги — о, вот она, нота сожаления и ломка голоса, рыбка на крючке, еще и останавливает, хватая за руку, что, в общем-то, классика, — пойдешь со мной на свидание? — О так сразу, — язвительно шипит Сонхун, вырывая свою руку из чужой, однако надо признать, очень приятной горячей и цепкой ладони, интересно они всегда так сильно хватают…так стоп, на уме пока только выгода. Никаких плотских желаний, Сонхун. Звать так нагло на свидание — моветон. — Ты мне нравишься, — шепчет парень почти в самое ухо, улыбаясь и надышивая в шею Сонухна мурашки. — Я нравлюсь всем, — впервые оборачивается Сонхун и видит перед собой, то что и думал — глаза, полные плотского. Сонхун хватает парня за челюсть, немного сжимает и наслаждается полным контролем, затем принюхивается и чувствует одеколон, терпкий, но его больше цепляет запах пота, который щекотит ему нос и посылает странные красные точки по его животу. Потом он смотрит в темно карие глаза, челка падает на них, скулы высокие, губы абсолютно блядские. Сонхун на миг понял: этот мудозвон тоже красивый, тоже об этом знает. Так что совсем не удивительно, что когда Сонхун почти нечаянно задевает нижнюю губу парня большим пальцем, она с легкостью отлипает от верхней и блестит, словно наливная вишня, которая еще немного и треснет от сока внутри. Такие вещи будто напрашиваются на то, чтобы их раскусить. И тут парень в его руке криво скалится. Все, это конец. Нет, правда, Сонухн старался оставаться профессионалом в своем нелегком мастерстве водить богатеев за нос месяцами, но это сложно, когда иностранец из Дубае клеится к вам, пока на нем сверкают бриллианты, на пару с хищными зубами и сильными руками. Тут достаточно сложно удержаться, согласитесь? — Я тоже много кому нравлюсь. Он шумно усмехается, хватает Сонхуна за запястье и заметно сжимает его, вроде как понтуясь. Но Сонхуну такое как раз и нужно. — Меня это не касается — Сонхун наклоняет голову, прищуривается и цепляется взглядом на мгновение за цепочку и разворачивается назад, в номер. Хотя, его руку еще не отпустили. Называйте как хотите, Сонхуну нравится вырываться. — Ты ведь знаешь, я могу купить тебе одежду еще дороже твоей. Сонхун морозится. — Так что, может, останешься со мной, — низко-низко шепчет он, отпуская запястье из захвата. Сонхун думает, что зря он его отпустил. Он проводит по измученному месту другой рукой, в его глазах пляшет азарт. Уголки губ сами, будто заколдованные, ползут вверх. Вот вы были в ситуации, когда жаба вас так душит не трахаться с первым встречным, что хочется начать ебать ближайшую тахту? Ну или хотя бы свой кулак, начнем с этого. Или, может, если повезет, чужой. Так, все, мать, вообще-то учила его не размениваться так просто и, если уж продавать себя, то за дорого. Хотя она, наверное, даже и представить себе не может, что Сонхун использует этот совет не на модельной съемке, а в тихом коридоре отеля. Сонхун поворачивается к парню. Зря. Прости, мама, но твой сын не смог долго торговаться. Все-таки тахта — не то.