Малиновое поле

В блеклое, запыленное окошко на чердаке кто-то с силой кинул камешек, и звон стекла тут же разбудил обитателей крохотного второго этажа. Растрепанная голова проснувшегося парня тяжело поднялась с подушки. — Что это? Кто это? — он нервно озирался по сторонам, протирая кулаками заплывшие глаза. В узкую, душную комнатку под самой крышей деревянного дома проникали утренние лучи, освещая трещины в полу, паутину на потолке и пустые дальние углы. Никого постороннего здесь не было. — В окно бросили.. иди посмотри, — слабым голосом посоветовал сосед по чердаку, сладко зевнул и перевернулся на другой бок. — Душевнобольные какие-то. Только сбросив с себя одеяло, сплошь покрытое заплатками, Такемичи ощутил, что по всему телу струятся капельки пота, а дышать совсем нечем. Жара стояла с самого утра. На его памяти это было первое настолько невыносимо испепеляющее лето. Повторный звон стекла заставил его вздрогнуть. Кто-то, в данный момент стоящий у дома, был настойчивым и до ужаса наглым, поэтому настырно продолжал обстрел чердака камешками. Окончательно проснувшись, Такемичи злобно выругался, с грохотом открыл пострадавшее окно и высунулся на улицу. — Совсем обалдели?! — зашипел он, сердито жмуря глаза, ослепленные солнцем, и разглядывая человека, стоящего внизу. — Сейчас от силы пять утра! Пять гребаных утра! Какого черта вы… А.. Майки, — парень осекся, облегченно выдохнув. Поток свежего воздуха с улицы ворвался в легкие, захотелось приветливо улыбнуться. — Это ты. Гость, непринужденно засунув руки в карманы, держал в зубах соломинку, подбрасывал в руке заранее набранные камешки и неотрывно смотрел наверх. В его волосах гулял летний ветер, воздушно развевая разноцветные ленточки, аккуратно вплетенные в русые пряди. Смешной плащ, сшитый из старого покрывала, огромные рыбацкие ботинки, множество цветочных колец на пальцах и наполовину распахнутая рубашка позволяли назвать парня сумасшедшим олицетворением июля. Если бы Такемичи не видел этого чудика каждый день на протяжении полутора месяцев, то он бы принял его за необычайно красивого лешего, а не за великого и ужасного командира деревенских хулиганов. — А ты выглядишь паршиво, касатик, — словно прочитав чужие мысли и вовсе не заботясь о спящих жителях, звонко выкрикнул Майки и развернулся, будто собираясь исчезнуть со следующим порывом ветра. — Распутывай свои космы и бегом ко мне на участок. — Тш-шш! Коко еще спит, а бабушка точно твоим воплям не обрадуется, как и в принципе тебе, — шикнул Такемичи, неловко пригладил волосы, торчащие в разные стороны сосульками, и надменно сложил руки на груди. — Никуда я не пойду в пять гребаных утра. У меня, между прочим, режим, и настолько ранние подъемы в него не входят. — Ахти, какой нежный. Плевал я на твой режим. Сегодня июльский обряд, — Майки задумчиво пожевал соломинку, выплюнул ее и подмигнул. Пока ветер еще не поднял его, как семечко одуванчика, и не унес в лес, он еле заметно улыбнулся и приложил пальцы к губам. — Приходи ко мне, — низкий тембр, заманивающий взгляд теплых черных глаз, обрамленных подпаленными ресницами. — Или веселье начнется без тебя. — Стой! Какой еще обряд? — совсем опешив, с большим опозданием подал голос порозовевший парень. — Майки?.. Но когда Ханагаки пришел в себя, на пыльной каменистой дороге уже никого не было. Их ветхий домик стоял на самом краю деревни, и с трех сторон его окружал шумящий, темный, дремучий лес. Парень пытливо вглядывался в раскидистые зеленые деревья, но ни следа, ни тени Майки в них так и не нашел. — Если не леший, то просто мое видение, — про себя пробормотал Такемичи. Он с неохотой отошел от окна, откуда потоками текла спасительная прохлада, и со вздохом начал будить вновь заснувшего Коко. Спустя полчаса мягких просьб, разозленных угроз и мелких драк парни все же лениво спустились с винтовой лестницы чердака, оделись, умылись и прошли в кухню, где бабушка Ханагаки уже вовсю готовила завтрак. Маленькая, уютная комната была сплошь уставлена деревянной расписной мебелью и выцветшими фотографиями, на окнах висели воздушные занавески, а на стенах расположились ковры, цветастые и вычурные, однако гармонично сочетающиеся между собой. Казалось, что это пространство было отражением бабушкиной души, и она весело руководила им, наполняя дом аппетитными запахами, стуком поварешек и жаром плиты. Все здесь подчинялось ей, поэтому родному внуку и Коко оставалось лишь робко сидеть за столом в ожидании еды и послушно отвечать на вопросы хозяйки. — Ну-кась, ребятки, как вам спалось? Куда поднялись с утречка? — Отвратно спалось. Очень жарко. А Такемичи опять приспичило пойти куда-то с хулиганьем, втянуть в это дело меня и впустую потратить еще один день лета на полную чепуху, — язвительно отчеканил Коконой, пальцами играясь с серебряной цепочкой на черных бриджах. — Если это полная чепуха, для чего же ты вырядился, как на парад? А, стиляга? — парировал Ханагаки, тыкая пальцем в смутившегося собеседника. — Может, не для чего, а для кого? — Будет вам, мальчики! — воскликнула бабушка, в то время как Хаджиме страшными жестами изображал чье-то перерезанное горло. — Не забывай, Мичи, что Коконой у нас в гостях! А вы, молодой человек, извольте вести себя прилично в моем доме. Кстати, как у вас с работенкой складывается? Поди, уже подыскали что-нибудь? — Нет, — устало выдохнул Коко, потупив взгляд. — В Городе несовершеннолетнему никакой путной подработки не найти, поэтому я надеялся, что хотя бы в вашей деревне будут какие-то предложения. Я ведь согласен и почту разносить, и мусор со свалки сгребать, чтобы помочь маме с долгами. Но прошла уже половина лета, и ничего… Будто во всем чертовом мире не осталось ни одного свободного места для бедного работяги, — с кислой иронией усмехнулся он. — Не печалься, дорогой, — переворачивая масленый, шипящий блин на сковороде, мягко промолвила бабушка. — Не найдешь работенку за лето — значит, такова судьба. Когда закончатся каникулы и вы с Мичи уедете обратно в Город, учись спокойно. Твоя главная задача — получить достойную профессию, а взрослые сами разберутся со своими проблемами. — Я тоже так думаю. Тем более, я и моя семья всегда поможем тебе. Мы же друзья детства, понимаешь? Всю жизнь вместе тремся. Так что веселись и ни о чем не переживай, пока есть время, — положив одну руку на плечо соседа, а вторую — себе на сердце, ободряюще кивнул Ханагаки. — На сантименты потянуло? — недоверчиво хмыкнул Коко, но все же благодарно кивнул в ответ. Недавняя усталость и безнадега сошла с его лица, а в складки губ вернулась приятная усмешка. — Спасибо вам обоим. Если бы Такемичи не предложил вместе поехать на каникулы в деревню к своей бабушке, чтобы здесь я смог найти работу, а вы бы меня не приютили, то я бы все лето заживо гнил и бездельничал в Городе. А тут, по крайней мере.. есть надежда. Свежий воздух. Я не один.. и никогда не бывает скучно. В этот момент бабушка легким движением поставила на стол самые разные утренние яства в фарфоровых тарелочках — пирожки, блины, яичницу, запеченные овощи и даже клубнику в молоке — и, улыбнувшись своим добрым морщинистым лицом, пожелала мальчикам приятного аппетита. Хаджиме не раз замечал, что глаза у нее точь-в-точь как у внука — яркие, светящиеся, чистые, голубые-голубые, ничуть не постаревшие за долгую и трудную жизнь. — Ох, что же вас так приклеило к этим безобразникам? — неожиданно громко и обиженно произнесла бабушка, когда парни, сытые по горло, с тяжкими вздохами вылезали из-за стола. — Пололи бы в лучше огороде, купались на озере, загорали, кушали, рассаду мне поливали, а не бегали за этим мерзопакостником Манджиро! — Ты про Майки? — будто наевшись на целую жизнь вперед и потяжелев на несколько килограммов, хрипло осведомился Ханагаки. — Фу-ты, прозвищ себе напридумывали. Важность какая. Как сейчас помню — с пеленок он звался Манджиро и с тех же пеленок был несусветным шкодником, — проворчала всезнающая бабушка, протирая мокрый лоб платочком. Впрочем, она была слишком довольна тем, что ее кушанья пришлись по вкусу. — Лето — пора любви, а не дурковатых пакостей. Этот ваш Майки всех мальчишек в округе ворожит по вечерам, чтобы они в его безобразную банду вступали, я это точно знаю! — сказала она уже немного веселее. Ранее готовый к жаркому спору, Ханагаки услышал последние слова и почему-то решил промолчать. Посмотрев на часы и ужаснувшись, что веселье хулиганов действительно началось без него, парень с умопомрачительной скоростью помыл тарелку, поцеловал бабушку, еще раз расчесал волосы и потащил возмущенного Коко из домика на пылающую улицу. — Жарища, — простонал Хаджиме, рукой закрываясь от безжалостных лучей и идеально безоблачного неба. Друг уже опережал его на десять шагов. — Не скачи ты так, успеем. — Жарища адская, ты прав. Хоть бы на минутку дождь пошел… Искупаемся, когда закончим с.. обрядом, — пиная дорожные камешки, предложил Такемичи. Он содрогнулся, вообразив, как бы переносил такие высокие температуры дома, в тесной квартире очередной высотки мегаполиса без единого прохладного водоема поблизости. Чем дальше они шли, пробираясь сквозь воспламененный воздух, тем чаще им стали встречаться низенькие хижины, огороды и рабочие люди, а непроглядный лес сменился душистыми лугами. В середине лета травы и полевые цветы пахнут особенно ярко, словно возвращая солнцу тепло и любовь к земле. Все вокруг, от грязной неровной дороги до высокого голубого неба, дышало свободой и природной чистотой. Такемичи, полтора месяца назад приехав сюда с самым что ни на есть предвзятым мнением насчет глухих деревень, успел по-настоящему влюбиться в это место. — Я уже совсем привык здесь, будто сто лет хожу по этой вот дороге, смотрю по сторонам, все вокруг знаю и всем доволен, — вдруг искренне выпалил Ханагаки, чуть сбавив темп. Они уже прошли мимо обшарпанного, пустующего здания школы, и до пункта назначения оставалось совсем немного. — Пожалуй, тут действительно хорошо, — удивленно приподняв брови, ответил измученный жарой Коко. — Но не увлекайся, деревенщина, осенью все равно придется уехать в Город. Там наш дом, — заметив что-то колеблющееся и практически страдающее в лице друга, Хаджиме усмехнулся. — Похоже, кое-кто на тебя слишком дурно влияет. — А по-моему, отлично влияет, — смущенно буркнул парень и прямо-таки ахнул, заметив невдалеке толпу, собравшуюся вокруг одного маленького человека. Такемичи правда не хотел тут же начинать суетиться и вести себя глупо, но каждый раз получалось иначе. — Коко, посмотри, я.. нормально вообще? И здесь, и тут? Ну, быстрее! — Если хочешь спросить, как ты выглядишь, то выражайся яснее, — сложив руки на груди, снисходительно проговорил Хаджиме. Он внимательно оглядел друга с ног до головы — помятые кроссовки кислотного цвета, купленные за полцены джинсовые шорты с дырками, абсолютно безвкусная футболка и, черт возьми, придурок отхватил себе огромные и живые, выразительные и свежие глаза и самые густые черные волосы во всем Городе, не говоря уж о деревне. — Не совсем ужасно, — простив чудовищный выбор одежды благодаря естественному очарованию, Коко хлопнул друга по спине. — Пойдем, а не то пропустим твое драгоценное веселье. На перекрестке же, рядом с зарослями крапивы, прямо возле старенького дома семьи Сано в этот час собрались самые отпетые хулиганы округи. Парней, которых в начале лета Такемичи счел нелюдимыми дикарями, жестокими и враждебными, теперь он досконально знал, уважал всей душой и мог с улыбкой назвать по именам — вот стоит радостный Чифую, приветственно машет рукой и подзывает к себе, на коряге с прямой осанкой и спокойной улыбкой восседает Мицуя, там же корчит рожи ухмыляющийся Баджи, Инупи с непроницаемым лицом подходит к опоздавшим, а в центре всего этого сборища неприступный, как скала, Дракен и… — Слишком много чести ждать вас битый час, — прохладным голосом произнес Инупи, переводя оценивающий взгляд с Такемичи на Коко и ни на ком из них долго не задерживаясь. — Поторопитесь, у нас обряд. — Может, потрудишься объяснить, что за чертовщина этот ваш.. — Коко собирался выпустить наружу праведный гнев невыспавшегося человека, но тут Сейшу чуть улыбнулся, коротко заметив, что металлические цепи на бриджах парню очень идут. Краска поползла по лицу Хаджиме, и слова он все разом забыл. — А теперь помолчи и послушай, — настоятельно посоветовал Инупи, и все разом затихли. В центре всего этого дикарского, шумного сборища, помирающего от сорокоградусной жары, находился он — свежий, прохладный и свободный, будто вовсе не тронутый погодой и страданиями остальных. Майки выглядел, как журчащий ручеек посреди безжизненной пустыни. Ленточки в его волосах и неопрятном хвостике тихо шелестели. — Ну что ж, блудяшки, — вскочив и невольно заставив всех вслушиваться в свои звонкие слова, торжественно начал Манджиро. Его лексика была переполнена исконно деревенскими выражениями, что вызывало уважение и доверие всех мальчишек. — Раз городские соизволили появиться, — он даже не взглянул на Такемичи и Коко, словно говорил не о них, — да начнется июльский обряд. Поясняю для новичков этого места. Каждый месяц лета знаменуется особенным событием, который мы, хулиганы, окрестили обрядом. В июне, — Майки загнул один палец, глаза его увлеченно заблестели, — мы собираем клубнику, которая полностью идет на варенье, в августе — копаем картошку, которая кормит нас весь следующий год, а в июле… — Едим малину, — догадливо проронил Такемичи, не отводя глаз от выступающего Манджиро и его дурацких цветных ленточек в волосах. Тот недолго помолчал, рассматривая три загнутых пальца, и задорным голосом продолжил. — Ее мы можем лопать, сколько горазды, да, пацаны? — в ответ на слова все возбужденно загалдели и засмеялись, предвкушая истинное удовольствие, которое имело для них больше духовное, чем вкусовое значение. — Созревшая малина означает, что прошла половина лета. Это моя любимая ягода, — сделав паузу, Майки опустил мягкий взгляд и улыбнулся чему-то. — Недаром моя деревня называется Малиновое поле, — он с видимым наслаждением выговорил это название, — ведь малина здесь самая сладкая. Мой дед засадил половину участка одной только ею в память о брате и в уважение к этому месту. Так давайте же объедим ее до основания! Ужли ей пропадать пропадом? Вокруг послышались одобрительные возгласы, и гудящая орава мальчишек уж было двинулась по направлению к участку Сано. Баджи даже успел, разбежавшись, запрыгнуть на калитку с оглушительным боевым кличем, однако Майки остановил разрушительное движение одним тихим замечанием. — Ах да, — медленно снимая плащ и рыбацкие сапоги, будто на ходу вспомнил он. Лица замерших на месте хулиганов мгновенно окислились. — Вы же не забыли о побочном обряде? Я же вижу, что не забыли! — радостно выкрикнул Манджиро, высоко подняв руки над головой, как малый ребенок. — Раздевайтесь догола и прыгайте в крапиву! Иначе никто из вас, ядреных вошей, моей малины, самой-самой-самой сладкой во всем Малиновом поле, не получит! И, в мгновение ока скинув с себя оставшуюся одежду, первый сиганул в высоченные колючие заросли. Такемичи рефлекторно закрыл глаза и отвернул голову, так резко, что шея захрустела, потому что созерцать Майки в чем мать родила он готов еще не был. Все ребята скуксились и съежились, однако с неохотой начали раздеваться, опасливо поглядывая на целое поле дьявольских кустарников. Возгласы дикой радости вместо болезненного ойканья, которые издавал командир хулиганов, немного их приободрили. Следом за ним в проклятое место полез Баджи, которому и в огонь ничего бы не стоило прыгнуть, за ним сорвался и Чифую. — Не боись, ребята! — на прощание прокричал он, обращаясь к городским, отдал им честь и исчез в зарослях. Тысячу раз выругавшись на побочный июльский обряд, парни все же постепенно пролезли глубоко в крапиву, и лишь двое смущенных друзей остались стоять возле нее. — Инупи разделся и ушел, — потрясенный увиденным, проконстатировал Коко. Опустевший перекресток ответил ему зловещим эхом. — Так, спокойно. Мысли рационально. Если я не пойду за ним в крапиву, то он подумает, что я трус и вообще городской, — размышлял парень вслух, нервно ходя кругами, — а если пойду, то.. мне придется.. и там… — Не знаю, что ты ломаешься, — после собственного десятиминутного ломания бросил красный, как мак, Такемичи и отбросил прочь свои джинсовые шорты с дырками. — Но я пойду в крапиву и докажу, что являюсь достойным жителем Малинового поля. — Но ты не достойный житель! Ты просто извращенец! — вдогонку ему завопил Хаджиме, до последнего пытаясь остановить безрассудного друга. — Там они! И Инупи, и Майки твой сраный! Они бегают там полностью голые! Ты правда хочешь это видеть? Сейчас? Стой, останься со мной, Такемичи, ну черт бы тебя побрал! Однако верного лучшего друга и след простыл. Коконою, наполовину раздетому посреди безлюдного перекрестка, непонятому и всеми покинутому, ничего не оставалось, кроме как избавиться от бриджей и поплестись к крапиве. — Извращение, — злобно и до чертиков смущенно шипел он, вступая в первый густой куст. — Идиотство, ребячество, извращение… А Такемичи в это время уже вовсю носился по темному лесу из коварных зарослей, иногда натыкаясь на кого-то из друзей и восторженно вопя им в лицо. Теперь он прочувствовал магию этого обряда и осознал, почему Манджиро, больше всего на свете любящий летние удовольствия, свято его соблюдал. Первые секунд тридцать, правда, были для Ханагаки настоящей пыткой — нежную, непривыкшую к испытаниям кожу пронзали болючие укусы, все тело, испытывая шок, ныло и наотрез отказывалось идти вперед, страх встретить голого Майки затуманивал сознание. Казалось, что это бессмысленное мучение никогда не закончится — Такемичи даже начал хныкать себе под нос и трусливо развернулся к выходу. Однако по пути ему встретился Чифую, потряс его за плечи, оглушил диким ревом и исчез. Эта сцена заставила Ханагаки прислушаться к собственным ощущениям, и тут он понял, что тело постепенно стало адаптироваться, а с каждым новым шагом укусы растений приносят все меньше боли. В мозгу зажглась первобытная, животная радость, чувство общности со всеми мальчишками, которые по своей воле резвились в густой крапиве, а осознание своей нерушимой силы и храбрости наполнило грудь. Такемичи засмеялся. Кустарники, которые были выше его на целую голову, задрожали от освобожденной энергии парня, и он решительно побежал вперед. Теперь его отсюда силком не вытащить. Теперь этот лес был его надежным укрытием от солнца, нагота — маскировкой, а страх встретить Майки сначала превратился в робкое любопытство, а потом даже в осознанную цель, и Ханагаки смело бежал на звук человеческого смеха или шевеление далеких растений. Чуть не сбив с ног Коко, который встретился ему случайно, он без капли смущения спросил: — Нашел его? — Еще нет. А ты своего? — у растрепанного и обезумевшего Хаджиме горели глаза и кожа. — Еще нет! И они разбежались. Такемичи продолжал свой путь, сдувая налипшие на лоб пряди и наслаждаясь дивной прохладой без одежды. Через время он пробрался в самый дальний, темный и неизведанный уголок крапивного леса, где, по-видимому, никто из хулиганов еще не бывал. Слух парня обострился, он ступал мягко и бесшумно, полностью слившись с окружающим миром и чувствуя себя хищником на охоте. Но вдруг маленькая, пухленькая пчелка, заблудившаяся среди зарослей, приняла его за цветок и миролюбиво села прямо на нос. — Ай! Ай-яй-яй! Черт, черт, черт! — вся прежняя уверенность и ощущение превосходства над природой быстро покинули Такемичи. Он с самого детства безумно боялся всяких летающих и ползающих тварей, и даже пребывание в деревне не смогло искоренить этот страх. — Уйди, уйди, ну пожалуйста! — он хаотично замахал руками и зажмурился до слез, вообразив, что пчела укусит его в глаза и после этого он навсегда ослепнет. Шаг назад в пустоту, противное жужжание прямо в лицо, и поверженный Ханагаки с душераздирающим криком начал падать на спину. — Тихо, касатик. Тихо. Чьи-то сильные, надежные, мягкие руки обхватили за плечи и не позволили упасть. Знакомые нотки голоса, потерявшие звонкость и наедине обретшие бархатность, ласковость, сладко звучали в чувствительном ухе. От возникшего из ниоткуда Майки пахло липой и луговыми цветами. Такемичи разрывало от ужаса. — Сними.. с-сними ее с меня, — выдавил он, страстно желая провалиться сквозь землю. Ну почему Майки, ветряной, свежий, по-летнему прекрасный и полностью, кстати, голый, появился именно сейчас, когда проклятая пчела никак не хочет слезать с носа, Такемичи визжит от страха, дрожит, не помнит, как говорить и совершенно не готов на него смотреть?! — Сейчас, — прошептал Манджиро в покрасневшее ухо, по которому уже побежали мурашки, аккуратно поставил собеседника на ноги, подошел к нему спереди и пригнулся. — Я медленно возьму пчелку на свой палец, и она не сделает ничего плохого ни тебе, ни мне. Хорошо? Ханагаки неуверенно сглотнул, сомневаясь, но матовые глаза напротив успокаивали, вселяли чувство полной защищенности. Тогда он доверительно кивнул и снова зажмурился, с затаенным дыханием ожидая спасения. Легкие пальцы воздушно коснулись носа, а уже через секунду Такемичи с облегчением услышал мелодичный смех. — Видишь? — насекомое, скукожившись от страха, сидело на указательном пальце Манджиро, а тот глядел на него с такой нежностью, будто это был его давний друг. — Пчелы боятся нас еще больше, чем мы — их. Как только она поняла, что ты — огромный великан из кожи, а не цветок, так вся прям онемела и не могла с места сдвинуться. Бедняжка. Ахти, на мой локоть еще и бабочка села, гляди! Они, поди, любят меня, да, Такемичи? — с улыбкой зашептал Манджиро, искренне любуясь обыкновенными насекомыми. — Конечно же любят, — без раздумий отозвался Ханагаки, в свою очередь любуясь завороженным Манджиро. — Очень любят. Забыв обо всем на свете, они стояли посреди крапивного леса, вслушиваясь и всматриваясь в созданную вокруг них тихую, чудную сказку. Время не текло. Ветер не шелестел. — Они совсем не страшные. Помнишь, чему я тебя учил? Они — часть Малинового поля, а значит, часть меня и тебя, — повторив старый урок вслух, Майки осторожно посадил на нос Такемичи бабочку, чтобы навсегда побороть его фобию. Тот по привычке задрожал и побледнел, однако под чужим безотрывным, внимательным надзором быстро успокоился. — А ты милый, касатик, — засмеялся Манджиро, разглядывая оживленные, распахнутые глаза, сфокусированные на хрупких крыльях насекомого. — Особенно когда визжишь. Тебя с другого конца крапивы было слышно, трусишка. — Трусишка? — обиженно переспросил Ханагаки. — Я, вообще-то, полез за тобой, как за малолеткой, в твою дурацкую крапиву, чтобы доказать, что я достойный житель Малинового поля. Это был храбрый поступок, почти что подвиг. И теперь ты не в праве называть меня трусишкой, даже если случайно спас от безобидной пчелки, — самодовольно заявил он и дразняще показал язык. Бабочка на его носу вдруг залепетала, и парень, чтобы не вспугнуть ее, замолк. — Раз ты достойный житель, то молчи. Не издавай ни звука, не шевелись. Или она улетит прочь. Ты же не хочешь этого, верно, трусишка? — ласковые руки обхватили за талию, мягко, но настойчиво и властно притянули ближе к себе. Прохлада и влажность, исходящая от растений, уступила место жару чужого тела, ощущению разгоряченной на солнце кожи. Манджиро, который мгновение назад вел себя по-детски наивно и невинно, сейчас медленно водил ладонями по оголенной спине Такемичи и глядел на него настолько пожирающе, горячо и темно, что становилось чуть-чуть жутко. Разумые мысли мигом выветрились из головы, расплывшиеся взгляды немного поблуждали по зеленым листьям, рыхлой земле, высокому небу и наконец встретились. От непрерывных мягких поглаживаний, участившегося дыхания и близости порозовели у обоих не только щеки, но и скулы, и шея, и плечи, и все они с ног до головы. Ханагаки, ни живой ни мертвый, опьяненный, абсолютно не сопротивляющийся, прижался к Майки, приоткрыл облизанные губы. И его легонько, совсем нежно поцеловали в ухо. Бабочка вспорхнула и улетела. Такемичи, не сдержавшись, тихо простонал. — Малинник, три часа и три, северо-запад, касатик. Не опаздывай в этот раз. Они — худощавый, замкнутый, бледный городской мальчишка, до этого не знавший солнца и тепла, и коренастый, загорелый, полный сил и здоровья Майки — они встречались с раннего июня. Но до такой степени близости, которая пересекала грань смущения, притупляла их несхожести между собой, преодолевала неумелость и робость, они дошли впервые. Когда Ханагаки вновь обрел ясное зрение, осязание и способность мыслить, рядом уже никого не было. Лишь сладкие слова и след чужого лугового дыхания остались на подкорке сознания, потянув шатающегося парня из крапивы к перекрестку, где уже собрались почти все довольные и потрепанные хулиганы. Осознание, что он, влюбленный по уши дурак, проворонил великолепную возможность поглазеть на голого Манджиро Сано, так как смотрел только в его черные глаза и ни на сантиметр ниже, ударило больно. В самое сердце. За то короткое время, которое они провели вместе, Такемичи действительно обрел облик одержимого извращенца. Но когда он вспомнил о своей потаенной мечте, все парни, включая желанного, уже давно оделись. Словом, было слишком, слишком поздно. Настала пора приступать к главному обряду июля. В доме Сано хулиганов поприветствовала улыбчивая, прехорошенькая Эмма и серьезно настроенный дедушка Мансаку. Он, покашливая и держась за сердце, провел инструктаж о том, почему нельзя наступать на газон и ломать ветви, что будет, если близко подойти к его внучке и с какой силой он может применить ремень, если увидит драку на своем участке. Всучив мальчуганам ведра на тот случай, если малины будет слишком много для их прожорливых ртов, он вытолкнул всех на улицу и хлопнул дверью. — Какой боевой старикашка, — уважительно протянул Коко, ступая в сторону первого куста, который ломился от обилия спелых ягод. — Твой будущий свекр, кстати. А все это — твои будущие владения, — он с театральной торжественностью обвел рукой огромную зеленую территорию, засаженную сильными молодыми растениями, деревьями, яблонями, травами и цветами, облюбованную самим солнцем. — Ты все-таки нашел Инупи в крапиве? Хорошо повеселились? — огрызнулся Ханагаки, буквально набрасываясь на куст малины и пренебрегая всеми установленными правилами поведения. Хотелось и есть, и пить, и сгореть от стыда и желания после произошедшего в крапивном лесу. — Нет, не нашел, — с огорчением ответил Хаджиме, словно не замечая издевки. — А вот по твоему алому лицу и похотливому выражению можно сделать вывод, что тебе повезло больше. Справедливость наконец восторжествовала. Вы встречаетесь почти столько же времени, сколько мы с Инупи, однако мне перепало уже несколько раз, — он лукаво подмигнул собеседнику, — а тебе, бедолаге, наверняка впервые. Расскажешь, горе-любовник? — Отвали. И вообще, всему свое время, — с напускным целомудрием отчеканил Такемичи, спрятал свое лицо, которое, очевидно, вызывало подозрения, за листвой и положил в рот первую розовую ягоду, сорванную с куста. — Мм-мм.. и вправду очень сладкая! Никогда еще такой не пробовал… Скажи, а, Коко? — Ага, — разжевывая сразу три спелых малинки, с удовольствием подтвердил Хаджиме. — А знаешь, что еще слаще? Вон та парочка, — он указал на обливающегося потом Дракена, который предпринимал отчаянные попытки объяснить что-то недоумевающей Эмме на языке жестов. — Еще один горе-любовник. Кажется, она его абсолютно его не понимает. Но все равно смущается. — Хватит тебе язвить. По мне так очень мило, — выглянув из-за ветвей, с улыбкой отметил Ханагаки. — Дед Мансаку строго запретил подходить к своей внучке, а Дракен мало того, что бесстрашно подошел, так еще и новые выражения выучил. Видишь, как руками изобретательно выделывает? — Жаль мне Эмму, — вдруг перестав жевать и вытерев малиновый сок с подбородка, серьезно начал Коко. — Глухая с рождения девочка потеряла родителей и старшего брата, от горя утратила способность к самому минимальному звукоподражанию, днями сидит дома, в этой безлюдной глухомани, вместо того, чтобы наслаждаться юностью, ухаживает за больным дедушкой и садом, приглядывает за непутевым младшим братом, не может даже объясниться в чувствах со своим любимым… Ее жизнь — настоящая трагедия. Да и вообще, всю семью Сано жаль. На ней точно лежит какое-то проклятие, — задумавшись, он помолчал, глубоко вздохнул и снова перешел на полушутливый тон. — И тебе, Ханагаки Такемичи, суждено смело войти в эту бедовую семью. Ты готов к этому шагу, герой? — Иди ты, сводник хренов, — в самом деле опечаленный чужими словами, буркнул Ханагаки. — У Дракена с Эммой все обязательно получится, вот увидишь. Они любят, и этого достаточно, чтобы понимать друг друга. А может, она вообще перестанет быть немой, к ней вернется слух, и язык жестов больше не понадобится? Случаются же чудеса, — добавил он, мечтательно почесав нос. — И семья Сано будет счастлива. Так что не заливай здесь о проклятии или из моего дома сегодня же вылетишь, как миленький. В этот момент буквально из воздуха рядом со сладкой парочкой возник Манджиро, ревниво отодвинул Дракена от сестры и, нежно улыбаясь, начал бегло и красиво изъясняться с ней на идеальном языке жестов. Ему всегда было с высокой колокольни плевать на учебу, получение новых знаний и оттачивание приобретенных умений, но когда дело касалось семьи, он был готов пойти на все. Такемичи невольно засмотрелся, умиляясь семейной сцене. — Да ладно тебе, не горячись. Я ведь тоже им всем счастья желаю, — тем временем показательно сдал позиции Коконой, переходя к следующему кусту малины. — Как тут не быть счастливым, когда под тебя готов лечь самый распрекрасный приезжий из Города… — Ух, ну и жара! В самое пекло угодили! — бодро перебил его вовремя подошедший Чифую, не позволив дружеской перепалке разразиться. — Я принес водички, кто будет малиновый компот? Так за вялыми разговорами, спелыми ягодами, сладким, липким розовым соком, жалобами на погоду и редким июльским ветерком прошли ровно три часа и три минуты. Такемичи определил точное время с помощью расположения солнца на небе и незаметно улизнул от ребят в сторону северо-запада, которую нашел благодаря отличающимся друг от друга кронам деревьев. Этим полезным навыкам он научился, конечно, у Майки, который умел делать все на свете. Он знал названия всех грибов, трав, ягод и цветов, которые росли в округе и с одного небрежного взгляда различал их на съедобность. Он умел ловить рыбу и разводить костер, мог с точностью до мелочей определить погоду по пению птиц и форме облаков, а также постоянно ощущал направление ветра каждой клеточкой своей загорелой кожи. Майки умел драться и делал это лучше всех. Майки чувствовал дыхание деревни и говорил на ее языке, Майки мог бы выбраться из самого непроходимого леса без компаса и навигатора. Майки, деревенщина до мозга костей, который ни единого понятия не имел о том, что такое интернет и в глаза не видел дома выше сосен, за короткое время стал для Такемичи, изнеженного городского жителя, почти богом. И если Ханагаки спросили бы, как они с Манджиро, абсолютные противоположности, оказались вместе, то он бы ответил — гениальный мастер передал своему неумелому, неуклюжему ученику парочку эффектных трюков, заново научил его дышать, слышать и видеть, вселил ему всеобъемлющую любовь к окружающему миру, полям, лесам и озерам, воспользовался наивысшим обожанием к себе и поцеловал в тот момент, когда звезды сошлись, а огромная разница между ними временно растворилась в самой природе. Солнце величественно перекатилось на вторую половину неба, зажужжали комары, и небо сразу потемнело на пару тонов. Стало немного прохладнее. Изнуренные хулиганы по строгому приказанию дедушки Сано теперь поливали засушенный огород из старых леек и лениво пололи руками, которые стремительно покрывались волдырями после набега на крапиву. Такемичи же шел навстречу своей сладкой летней болезни. Он как никогда прежде хотел быть рядом с ним. Малинник, в котором Майки назначил тайную встречу, отличался дальним расположением и плотными, колючими стеблями. Здесь росли самые старые кусты, в которые никто не отваживался лезть, а по середине этого местечка красовалась уединенная полянка, усеянная клеверами и опавшими с ветвей ягодами. Заброшенный малинник идеально подходил для свиданий, и Такемичи очень понравился. А вальяжно лежащий на полянке человек, задравший голову кверху и купающийся в солнечном свете, понравился втройне. — Ветер дует с востока, ровно через неделю ливанет дождь, а я люблю и то, и другое. Как тебе моя малина, касатик? — не поворачивая головы, промурлыкал Майки. Он уже давно расслышал чужие шаги и поводил ушами на этот звук подобно коту, продолжая блаженно жмуриться. — Самая сладкая на свете? Подкинув ягоду в воздухе и ловко поймав ее ртом, он красноречиво озвучил свое приглашение подойти ближе. Веснушки, рассыпанные по его щекам, мягко сияющие волосы и припухшие губы, до безумия малиновые, вмиг завлекли и обворожили влюбленного Ханагаки. Через мгновение он уже целовал Манджиро, который довольно прикрывал улыбающиеся глаза и отдавался долгожданным ласкам. Касаться пылающих щек, считать бесконечные звездочки коричневых пятен на лице, слизывать малиновый сок с его губ, понять и полюбить неизведанный мир, в котором он обитает, поселиться там навечно и оставить на берегу все земное — вот чего так страстно желал Такемичи и что получал с ответным жаром. — С твоих губ малина еще слаще, — ненадолго оторвавшись, без капли смущения шепнул Такемичи. — Ты страшно красивый, когда говоришь такие пошлые вещи, — смотря на него снизу вверх, озвучил свои мысли Манджиро. И правда — после поцелуев глаза Такемичи разливались полноводной, глубокой рекой, жадный взгляд был прикован к чужому телу, а рот маняще приоткрывался. — Кто бы знал, что городские такие чудные. У меня аж дыхание от тебя спирает, касатик. — Ну хватит же, — вдруг Такемичи отпрянул и сердито сложил руки на груди. Очарованное выражение лица как волной смыло, и он с размаху плюхнулся на траву рядом с растерянным Манджиро. — Не прикоснешься ко мне, пока не объяснишь, откуда взялось это дурацкое прозвище. Мне уже надоело терпеть твой деревенский выговор. — Слабенькие условия. Я спокойно продержусь без телячьих нежностей, а вот ты — навряд ли, — пожал плечами Майки. Он, конечно же, соврал, поэтому, встретив по-настоящему рассерженный взгляд, покорно заговорил. — Дед рассказывал, что касатиками называют тех, кого очень любят. Прямо самых-самых, прямо сильно-сильно. Мне нравится, как это слово звучит. Оно какое-то.. — парень замялся, — родное, что ли. И тебе, костлявому городскому, еле-еле душа в теле, такое прозвище очень подходит. Никого до тебя так не называл. Усмехаясь, он подполз к притворно холодному Такемичи на четвереньках, приобнял за шею, растрепал и без того взлохмаченные волосы и насильно засунул ему в рот еще одну подбранную с земли ягоду. — Теперь я заслужил поцелуй? Как говорят старики, — Манджиро состроил возвышенное выражение лица, — лето — пора любви. — Ты заслужил только тумаков, — непреклонно ответил Ханагаки, не дожевал ягоду и сам полез к ярко окрашенным губам. Шли драгоценные, мимолетные минуты тайного свидания. Вокруг шумели и зеленели душистые кусты, жужжали трудящиеся пчелы, которых Такемичи все еще побаивался, а пушистые облака создавали на летнем небе целое королевство — вот мифические животные водят хоровод, слева расположился роскошный замок, справа — бурлящий фонтан из малины… — Смотри! Вон там как будто очертания Города! И высотки торчат, и центральный парк, и колесо обозрения… — указал пальцем Ханагаки на громадное кучевое облако, радостно вскочив с травы. — Очень похоже… Знаешь, — он лег обратно, и Манджиро вновь с комфортом разместился на его груди, — раньше я никогда не смотрел наверх, только себе под ноги, и не видел, сколько там, на небе, спрятано прекрасного. Это ты меня научил. Склонив голову в знак несогласия, Майки возразил: — Ты особенный, иначе я бы с тобой водиться не стал. Касатик с самого начала все умел, просто не знал об этом. А я лишь показал тебе, — он беззаботно похлопал глазами и больше в шутку, чем всерьез, добавил, указывая на небо: — А покажешь мне Город? Однако Такемичи не заметил скрытой иронии, встрепенулся и стал с большим энтузиазмом рассказывать. Они, глядя наверх, незаметно перенеслись в гудящий, переполненный людьми и автомобилями, несущийся вперед на огромной скорости мегаполис. Ханагаки бы ни в коем случае не смог своими словами достоверно описать все красоты огромного Города, но ему помогали яркие воспоминания, схожие очертания облаков и богатое воображение Майки. Тот, внимательно слушая, будто взаправду оказался в незнакомом ему мире, где пахло машинным маслом, бетоном, бумагой и спиртом, слух затуплялся постоянным гулом и стуком колес, и до самого горизонта железные шпили небоскребов заслоняли серое небо. — В Городе бы поместилось целых пятьдесят… Нет, сто пятьдесят Малиновых полей! Добраться из одного места в другое пешком просто невозможно, поэтому почти все горожане ездят на метро. — Метро? — любопытно осведомился Майки. — Ну, мм-м… Это как обычный поезд, который ездит здесь, в деревне, только расположен он под землей. И ходит он не раз в сутки, как тут, а, пожалуй, ну.. раз в сорок секунд. Со скоростью восемьдесят километров в час. — Жуть какая… — от впечатлений и устрашающих картинок, которые представил себе Майки, у него разболелась голова. Он небрежным жестом закончил затянувшуюся прогулку по мегаполису и сменил тему. — И ты скучаешь? По всему этому? — По Городу? — опешил Такемичи, поджал губы и призадумался. — Наверное, да. Хотя не знаю. Там я просто существовал. Не был свободен. Вставал и ложился по расписанию, ел, пил, зависал в соцсетях, затыкался от всего мира наушниками, ездил в школу на метро, как миллионы других парней, играл в компьютерные игры… Не смотрел наверх, не слушал, не понимал, не знал тебя, — он тихонько заправил за ухо Манджиро прядь и начал перебирать вплетенные в его волосы ленточки. — Я научился по-настоящему жить в Малиновом поле, и все же… Город — мой дом, — с трудом произнес Ханагаки, отводя в сторону поблекший взгляд. — Там мы с Коко родились, там наши родители, друзья, будущие университеты… Поэтому да, — вздохнул он, коротко поцеловав затихшего Майки в лоб. — Скучаю. Неожиданный окрик прервал идиллию, воцарившуюся в заброшенном малиннике. Хулиганы искали их, выкрикивая имена и на ходу придумывая прозвища, которые с каждым разом становились все обиднее и обиднее. Кто-то из друзей подошел уже совсем близко к заветной полянке, так что свидание было мгновенно завершено из соображений безопасности. — Выходи с передней стороны малинника, а я выйду с другой, где никого нет, и нас не заподозрят. Мы не прощаемся. Завтра, когда солнце будет в зените, залезай в мой домик — я буду ждать тебя там и покажу кое-что интересное, — с грустной улыбкой, на одном духу прошелестел Майки. Затем мимолетно коснулся чужой ладони и бесшумно скрылся за колючими ветвями старых кустов малины. Такемичи еще некоторое время глупо и потерянно озирался в поисках теплого ветра, который только что сбежал из его рук.