Малиновое поле

В тот теплый июльский вечер мальчишки разошлись с тайного свидания как нельзя вовремя. Спустя всего минуту в Ханагаки, который понуро брел к выходу из старого малинника, врезался Баджи. — Ах вот ты, падла, где, — со своей фирменной добродушной злобой процедил Кейске. — Мы тебя, голубчика, по всей деревне ищем, а ты в малине прохлаждаешься! Майки тоже куда-то запропастился.. не видел его? — Нет, — солгав и не дрогнув ни одним мускулом, безразлично ответил Такемичи. — Черт знает, где он шляется. И парни вдвоем двинулись в сторону участка сквозь густые зеленые заросли. Выкрики, нелепые шутки и исконно деревенские приговорки Баджи изрядно смешили, но не отвлекали от мучительных мыслей. Предстоящий отъезд в Город и прощание с Малиновым полем вгоняли Ханагаки в растерянность, смятение и страх, погружали в то подвешенное душевное состояние, от которого сложно было убежать. Однако картина, которая открылась мальчикам при выходе из малинника, смогла мгновенно поднять настроение Такемичи и заставила временно забыть обо всех проблемах, снова настроив его на романтический лад. Копаясь в сорняках и откладывая в сторону дикие ромашки и клеверы, Коко и Инупи ворковали на краю огорода. Их редко можно было увидеть вместе на людях, тем более смеющихся и оживленных, поэтому Такемичи невольно улыбнулся, разглядывая их сближенные лица. А рядышком, под старой раскидистой яблоней, в приятном молчании сидели Эмма и Дракен. Тишина, робкие взгляды и незаметно сплетенные руки за спиной были милы им намного больше, чем всевозможные громкие признания. — Лето… Пора любви, — вспомнив слова, которые за сегодня он слышал несколько раз, удовлетворенно пробормотал Ханагаки. — Ась? Что говоришь? — не разобрал Баджи и прислонил руку к уху. — Говорю, лук пора долбить, — громче повторил Такемичи, и собеседник одобрительно оскалился. — Уже сезон. Завтрашний день наступил незаметно, гонимый чьим-то горячим желанием, постоянными размышлениями и мечтательной тревогой. Когда солнце стояло в зените, жара неимоверная, удушающая схватила всех жителей Малинового поля в железные тиски. В это самое время Такемичи, потный и усталый, на негнущихся ногах слонялся по владениям Сано. Он бывал здесь множество раз, но не имел ни единого понятия, о каком домике говорил Майки вчера, когда приглашал его сюда на свидание. «Внутри главного дома никого нет. Не мог же Майки меня обдурить? Нет, он был слишком серьезен, — в сотый раз обходя яблоневый сад кругами, про себя размышлял Ханагаки. — Ну же, попробуй мыслить, как Коко. Рационально. Наверняка где-то здесь есть другой домик, поменьше, который принадлежит одному только Майки. Домик — не иголка, а значит, его либо здесь нет, либо он хорошо запрятан. Но как можно полностью скрыть такую махину?» И тут Такемичи вспомнил, что в Малиновом поле рациональное мышление Коконоя попросту не работает, зато отлично помогает мышление другого известного человека, точнее, его полнейшее отсутствие. Парень вдохнул и выдохнул. Отпустил мелкие, суетливые мысли, расслабил мышцы и отдался ветру, как учил его Манджиро одним мирным вечером июня. Ханагаки чувствовал, как ступни медленно уходят в мягкую, плодородную землю, тонким слухом различал копошение жуков и свист птиц за километры отсюда, а все умственные силы направил на интуицию, чтобы путь ему подсказала окружающая природа. Через время Такемичи вздрогнул, почуяв искомый предмет, и поднял глаза. В могучих, широких ветвях высокой, древней яблони, в плотной завесе зелени, под необъятной листвой скрывался домик на дереве. Сквозь просветы в густой кроне виднелась лишь крыша, издалека напоминавшая остроконечную вершину дерева, остальные же части строения полностью скрывались от людских глаз. Лестницы нигде не было. И Ханагаки, приняв это обстоятельство за вызов и очередное испытание для достойного жителя деревни, полез вверх по стволу, кряхтя и периодически срываясь. Свежие ссадины одна за другой расцветали на коленках, хлестали листья по скукоженному лицу. Старые, хрупкие ветки опасно трещали под ногами, грозясь переломиться, и парень выбирал другие, помоложе, чтобы опереться на них и продолжить путь наверх. Ведь там его ждал учитель, наставник, божество во плоти, просто чересчур наглый мальчишка и его самая первая любовь. А когда по-домашнему расплетенные волосы Манджиро высунулись из окошка домика, Такемичи твердо решил, что эта любовь и последняя. Чуть погодя Майки неторопливо вылез сам, равнодушно понаблюдал за мучениями неудавшегося скалолаза, назвал его бедолагой и с добрыми усмешками скинул вниз веревочную лестницу. — Заходи. Это мое убежище. Моя берлога, — с гордостью продекламировал Манджиро, пройдя внутрь и для эффекта покружившись на деревянном полу. Домик от таких выкрутасов жалобно заныл, зашатался и заскрипел. — Не боись, строение крепкое. Его построил брат. Я никого сюда не пускаю, но ты — мой касатик, и точно бы ему понравился. Кругом запахло древесиной, недозревшими зелеными яблоками и прохладой. Такемичи, ступая по хлипким доскам с большой осторожностью, внимательно и заинтересованно осмотрел внутреннюю обстановку дома. В углу лежал прогнивший матрас, сквозь который проросла трава и влажные грибы, у круглого окна стоял столик с баночками, камешками, рогатками и несколькими пыльными книгами. Там же сопело во сне что-то шерстяное и бесформенное, но, несомненно, живое. На стенах висели карандашные рисунки, вырванные из книг, а также связки сухоцветов и рыболовные снасти. Посередине же комнаты, на коврике, красовался допотопный телевизор с высоченной антенной — главная гордость своего владельца. — Гляди, — воодушевленно прошептал Майки и нажал на кнопку пульта. Устройство задрожало, зашипело, хрипло кашлянуло и наконец выдало единственное, на что было способно. — Это же просто помехи, — недоуменно сощурился Ханагаки. — Да, но какие! Не черно-белые, а зеленые, красные, синие! — все еще лелея надежду впечатлить гостя, восклицал Манджиро. — Бьюсь об заклад, в вашем дурацком Городе нет таких красивых помех. — Я тебе больше скажу. В нашем дурацком Городе вообще помех не бывает, — от души рассмеялся Такемичи над этим чудачеством. Однако, заметив, что Майки повесил нос, приобнял расстроенного парня за плечи и потерся о его мягкую щеку. — Мне все равно нравится. Это ведь принадлежит тебе. А что там на столе дрыхнет? Домовенок с хвостом? — Сам ты домовенок, — насупился Манджиро, но улыбка все же тронула его губы в ответ на прикосновения. — Это моя кошка. Она колченогая. Ну, то есть, хромает, — объяснил он очередное деревенское словечко. — Ее лучше не будить, а то укусит и лицо расцарапает. Она дикарка, прям как я. — А ее имя? — Морда, — звонко, торжественно озвучил Майки и снова надулся, когда гость прямо-таки поперхнулся от смеха. — Ети тебя в душу, Такемичи! Хватит смеяться! Морда — это ловушка для рыбы, я же учил тебя этому, нерадивый ты касатик. Шиничиро и я много лет назад рыбачили и поймали в реке не очередного карася, а мокрого котенка. Отсюда и имя. Дед настаивал, чтобы мы утопили Морду, так как она с рождения колченога и в хозяйстве бесполезна, мышей ловить не сможет. Но брат заступился за нее, — в этот момент зеленоглазая кошка почуяла, что говорят именно про нее, демонстративно зевнула, встала и прихромала к хозяину на колени. Тот горестно улыбнулся. — Тогда Шиничиро впервые на моей памяти поссорился с дедушкой и унес Морду в наш домик, чтобы здесь ей никто не смог навредить. Теперь эта когтистая мяукалка — одно из моих сокровищ. — Твой брат был хорошим человеком, — легонько погладив мурчащее создание, тихо вымолвил Такемичи. — Да. Он был лучшим. Повисло тяжелое, гнетущее молчание. Такемичи знал, что скорбь Майки по старшему брату была всепоглощающей, как черная, вязкая пучина, которая до конца жизни будет стараться сгубить и утянуть его, сияющее дитя солнца, на самое дно. Поэтому Ханагаки ясно ставил перед собой задачу стать тем, кто стоит с другой стороны обрыва, протягивает руку помощи и в вечной борьбе тянет Манджиро наверх, к свету. — И этот дом, — почувствовав теплые ладони на свои щеках, Майки очнулся и вынырнул из той самой пучины, — и эти стены, и телевизор, и рогатки, — он встал, примостил недовольную кошку рядом с книгами, взял со стола какую-то склянку и лег к Такемичи на колени, — и эта банка с листьями малины — это все наши с братом сокровища. Шиничиро больше нет со мною рядом, — проговорил он с темной, безутешной печалью, открыв крышку и вдохнув запах засушенной листвы, — но остались вещи, созданные его руками. Я люблю их. Сильно-сильно. Манджиро с болью в глазах плавно и осторожно протянул драгоценную склянку Такемичи, чтобы тот ее понюхал. Аромат возвратил парня в далекий-далекий июль, тоже жаркий, тоже богатый на ягоды, смех и беззаботность, но в котором было на одного замечательного человека больше. И тот любил спелую малину, ее сладкий розовый сок и душистые листья сильнее всех жителей деревни, вместе взятых. Почему-то Ханагаки подсознательно понял, что Майки вот так вдыхает воздух из треснутой стеклянной банки, чтобы почувствовать присутствие умершего брата, каждую ночь перед сном. — Я слышал, он был отличным строителем, на котором держалась вся деревня, но погиб в обвале десять лет назад, — парень осторожно и чутко проговорил то, чего Манджиро много лет всеми силами старался избегать. Такемичи бессознательно понимал, что так было нужно. Может, напуганный до ужаса, дрожащий ребенок, который до сих пор прячется внутри Майки, когда-нибудь примет смерть близкого, но ради этого необходимо было напоминать ему, как произошла трагедия, а не обходить тему стороной. — Не хочешь стать строителем и продолжить его дело? Прости, если тебе.. больно такое слышать, — промямлил парень, смутившись собственных слов. — Я просто стараюсь понять, что для тебя важно. — Все хорошо. Я даже рад, что ты не боишься говорить о нем, как дед, Эмма и остальные, — успокоил его Майки, потеревшись головой о колени собеседника. Меланхолия далекого прошлого исчезла с его лица, и на губах растянулась изнуренная улыбка. — Но на сегодня хватит. Строителем я быть точно не хочу. — А кем тогда? — ощутив положительное изменение в чужом настроении, любопытно осведомился Такемичи. — Тебе бы подошла профессия, связанная с.. ну там, знаешь.. лидерством, свободой.. силой и отвагой. — А еще с красотой и обаянием, — самовлюбленно поддакнул Манджиро и захихикал. — Никем не хочу стать. Н-и-к-е-м, — по буквам упрямо произнес он, затем указал большими пальцами на свое лицо и застыл в ожидании. И только когда вздыхающий Такемичи поцеловал его в обе щеки, тот ответил честно. — Стану разбойником. Или пиратом. А если у меня не выйдет, то.. сам не знаю. Мне это все равно. Как-то не задумывался о будущем. — В этом и есть твоя проблема! — воскликнул Ханагаки и сжал чужие русые волосы в пальцах настолько сильно, что Манджиро зашипел. — Тебе нужно учиться, общаться с новыми людьми, проявлять себя, мир познавать… Неужели ты собираешься всю жизнь есть малину, дурака валять и ни о чем не думать? Помнишь.. — Такемичи сбавил тон голоса и приподнял собеседника за подбородок, — ты рассказывал мне, что осенью Малиновое поле снесут, чтобы построить на его месте какую-то там станцию? — Гидроэлектростанцию. Треклятому правительству приглянулось наше озеро и податливая земля, — напомнил Манджиро, лениво облизнулся и протер нос кулаком, искусно притворяясь, что ему все равно на скорую гибель родного места. В самом же деле эта тема была невыносимо болезненная, а свежая рана кровоточила слишком багрово и страшно, чтобы обсуждать ее вслух. — Точно, ее самую. Я понимаю, что тебе трудно это принять, но… Всем жителям скоро придется уехать из деревни, включая тебя, — будто ступая по битому стеклу, произнес ужасные, неотвратимые слова Ханагаки. — Просто.. ты как будто все еще отрицаешь это, летаешь где-то в облаках, не строишь планы по переезду, хотя прошла уже половина лета, и… — Я не уеду из Малинового поля, — холодно отрезал Манджиро, резко поднявшись с чужих колен. — Никогда. На этой земле родились и выросли десятки поколений моей семьи. Здесь похоронены родители и брат, здесь живут больной дед и глухонемая Эмма, которым попросту не хватит сил для переселения. Это место — моя душа, мой голос и глаза, — он обернулся, смягченный и взволнованный, и приложил руку Такемичи к своему сердцу. — Я умру, если всего этого не станет — домика на дереве, нашего озера, базы у речки, ларька с мороженым, леса, кустов крапивы… И если они хотят убить Малиновое поле, то пусть убьют меня вместе с ним. Снаружи щебетали вечерние птицы, загадочно шелестели яблони, вкусно и сочно пахло свежескошенной травой. Трепет ветра вызвал тревожный звон ловца снов, который был аккуратно повешен над входной дверью домика. Между двумя людьми — растерянным, испуганным Такемичи и безрассудным, отчаянным Майки — затягивалось молчание. — Хорошо, — первым заговорил Ханагаки, и высокий голос его дрожал, а побледневшие губы тряслись. — Раз ты готов умереть за это место, я буду с тобой в этой борьбе. Дойдем до местного управления, компании, партии, до самого президента, если потребуется, — он попытался выдавить из себя слабый смешок, — отменим строительство станции и спасем твое.. наше Малиновое поле. А если ничего не выйдет, я умру вместе с тобой. — Ахти, касатик ты мой! — поменявшись в лице и набросившись на смятенного собеседника с объятиями, заголосил Манджиро. И чем громче он тараторил в чужое ухо магнитными губами, тем быстрее похолодевшее тело Такемичи теплело. — Спасибо, но умирать не надо, глупенький. Я же это так, для красного словца добавил, а ты смотри как побледнел — на муку стал похож. Трусишка, никак иначе. Сам эту тему завел, сам ее и испугался… — Прости, — прервал его галдеж Ханагаки, смотря в пространство бездонными, неизведанными глубинами глаз. — Я говорил с тобой так, будто бы я.. мудрее. А ведь я абсолютно такой же, как ты. Не знаю, кем хочу быть в этом мире, — неожиданное горькое признание сорвалось с его уст. — Сдал первые попавшиеся экзамены, наугад выбрал университет и профессию, которая мне даже не нравится, — мрачно усмехнулся он, — и был уверен в каждом своем глупом шаге. А теперь.. я уже ни в чем не уверен. Ничего не знаю, — парень взял сочувствующее лицо Майки в свои руки, и свет вспыхнул в его опустошенной груди. — Ничего, кроме того, что хочу всегда быть рядом с тобой. — Не надо так. Не говори, — Манджиро строго поднес палец к чужим губам, вновь играя роль всезнающего учителя. — Ветер слов не любит. Все слова о любви неточные, ненастоящие. Слишком громкие. Я и так все понял по твоим глазам, — он удовлетворенно улыбнулся, сжал чужой нос в ладошках и рассмеялся. — Ты впустил летний ветер в свое сердце, и теперь я знаю все твои мысли, как свои собственные. — Раз слова не нужны, тогда будем вечно молчать и смотреть друг на друга, как два истукана? — чуть насмешливо и очарованно глядя сквозь прикрытые веки, поинтересовался Такемичи. Ему никто не ответил. Сблизившись в сокровенном, спрятанном от чужих глаз домике на дереве больше, чем за весь прошедший месяц, они подсознательно захотели закрепить новый уровень доверия. Мальчики одновременно подались вперед, и пересохшие от бессмысленных разговоров губы наконец соприкоснулись. Где-то вдалеке завертелась ветряная мельница. Такемичи думалось, что он может бесконечно сидеть здесь, на трухлявых досках ветхого пола, просто целуясь, просто трогая его руки и перебирая пальцы, охваченные кольцами из стеблей одуванчиков. Время больше не имело значения, как и слова, как и другие месяца года, которые насовсем перестали существовать. Только цветущий июль, тишина, до краев переполненная теплом, и учащенное дыхание Манджиро. Это мгновение завладело всей жизнью вокруг и собиралось никогда не кончаться. Но Майки не был бы самим собой, если бы не прервал чарующие мечты какой-нибудь гадкой пакостью. — У тебя.. телефон с собой? — жарко выдохнул он, сверкая поганой ухмылкой, явно что-то замышляя. Язык его заплетался. — Да, — расстроенный Ханагаки насилу отвлекся от чужих губ и нащупал прямоугольный предмет в кармане шортов. Привычка — воистину необъяснимая вещь. Несмотря на то, что в деревне у Такемичи полностью отпала потребность в телефоне, а интернет здесь вовсе отсутствовал, он все равно везде таскал его с собой, просто потому, что привык к этому с самого детства. — А что ты хочешь… — У тебя там… Ну, в телефоне. Есть порно? — с невиннейшим видом осведомился Майки, нарочно обрывая предложения и мелодично растягивая гласные. — Что? Я не.. Кхм! Кхм-кхм! То есть да, то есть.. вообще есть, но не совсем, и.. — Такемичи от неожиданности подавился воздухом, и, пока безудержно кашлял, захотел заплакать и сбежать отсюда прямо в круглое окошко домика, даже если во время приземления придется разбить себе колени. Парень был абсолютно обескуражен и напуган странным вопросом, в панике и ужасе вопил про себя и пытался понять, откуда Майки вообще знает про существование порно, если в своей глухомани о телефонах-то мог только догадываться, и зачем, черт возьми, оно понадобилось ему сейчас? — Включай. Будем учиться делать это вместе, — забавляясь бурной реакции на свои слова, спокойно заявил Манджиро. — Я видел тебя голым вчера в малиннике. Ни о чем другом думать не могу. Да и целуешься ты слишком сексуально. Время пришло. — Но послушай.. я еще не готов! — Ханагаки предпринял отчаянную попытку остановить катастрофу, которая прямо сейчас улыбчиво смотрела на своего уползающего партнера. — Я хочу, правда хочу, — тут же добавил он, замешкавшись, — но время никак не могло прийти! Еще рано! Не здесь! И не сейчас! — Тише. Мы посмотрим немного похабщины вместе, что же в этом дурного? Если вдруг что-то захочешь повторить — сразу скажешь мне, а я скажу тебе. Звучит просто, не так ли? — он поманил Такемичи обратно и немного успокоил его совершенно не пошлым, а лишь искренне любопытным взглядом. — Не боись, касатик. Я на тебя кидаться не стану. Ханагаки, измученному стыдом, страхом и интересом, оставалось только разблокировать телефон, пошариться в отдаленных уголках галереи и включить самое приличное видео из тех, что у него имелись. В то время, когда озабоченный пятнадцатилетний Такемичи скачивал всякие непотребства, он даже в теории не мог предположить, что через два года почувствует весьма, весьма сильное влечение к парню и будет вынужден смотреть с ним порно. Поэтому выбор состоял только из старого-доброго гетеросексуального жанра. На экране тут же появились самые обыкновенные мужчина и женщина, которым в данный момент хотелось пожелать вечно гореть на адском огне. Они бесстыдно ублажали друг друга на камеру, стонали так громко, неестественно и натянуто, что бедные стены домика сотрясались, и пробовали уже сто тысячную позу, хотя проклятое видео шло всего несколько минут. Со лба Такемичи градом скатывались капли пота, с каждым новым кадром и пошлым звуком его кожа приобретала какой-то нездоровый зеленоватый оттенок. И лишь на моменте мастерского минета он перевел боязливый взгляд в сторону Манджиро, всерьез опасаясь за его психическое здоровье после увиденного. Но у того от восторга блестели глаза. — Я могу так, — смело и решительно заявил он, всего несколько секунд понаблюдав за техникой порноактрисы с десятилетним опытом. — Я могу отсосать тебе, и даже лучше, чем это делает она. Хочешь? — Нет! — вскрикнул Ханагаки так резко, будто его пчела укусила. — То есть.. да, но.. не знаю, — а руки уже отложили телефон в сторону, а взгляд невзначай пробежался по чужому приоткрытому рту, а разыгравшееся воображение уже рисовало такие пикантные картины, что в шортах моментально стало тесно. Отрицать свое дикое, необузданное желание, владевшее разумом Такемичи с июня, было бы слишком глупым поступком. Он сглотнул и постарался придать голосу расслабленный тон. — Ты сам-то хочешь этого? Точно? — в итоге неразборчиво промямлил он, наконец остановив взгляд, стыдливо блуждающий по стенам и потолку, на Манджиро. — Да, — без промедлений кивнул тот. — Но я ведь первый тебя спросил. Ты хочешь, чтобы я.. — начал он терпеливо, однако потяжелевший от возбуждения голос перебил его. — Да. Слово согласия эхом отдалось в кроне старой яблони. И Майки, получив драгоценное разрешение, медлить не стал. Приблизившись, оставил влажные розовые следы на бледной шее партнера, мимолетно притронулся к раскрытым губам, чтобы те вновь не затянули его в водоворот бесконечных поцелуев, и спустился вниз. Пока он неаккуратно снимал с чужих стройных, дрожащих ног джинсовые шорты, разгоряченное лицо его выражало азартное предвкушение, как перед опасным приключением или дракой. А дальше Такемичи, которого дикое смущение пробрало уже до самых костей, смотреть не смог. Он резко откинул голову назад, зажмурился, словно перед крутым спуском на сумасшедшем аттракционе, и весь превратился в слух и ощущения. Почти наверняка парень мог сказать, что сейчас Манджиро рассматривает его привставший член со всех сторон, как новомодную, технологичную штучку, привезенную из Города. — Красивый, — отметил тот, на пробу проводя горячей ладонью вверх-вниз и опаляя орган своим неровным дыханием. Такемичи в ответ издал странный, задушенный звук, точно собираясь сию секунду помереть от разрыва сердца. — Но у меня все-таки больше. Набрав в легкие побольше воздуха, как он обычно делал перед заплывом по глубоководному озеру, Майки, совсем неопытный и безосновательно храбрый, постепенно взял в рот. Дышать мгновенно стало тяжелым и болезненным занятием, голова закружилась от непривычного ощущения заполненности и давления. Затошнило. Парень беспомощно вращал выпученными глазами, растерявшись с членом во рту и совсем позабыв, что нужно делать дальше. — Ах… Легкий стон, схожий с дуновением ветра, обрывком страницы долетел до чувствительных ушей Манджиро. Это было совсем мимолетно, но это было прекрасно. Возгордившись результатом своих действий, парень вернул себе контроль над ситуацией и поставил осязаемую цель — собственным ртом заставить Такемичи стонать намного громче, чем та бесстыдная парочка на видео. Ведь голос у него высокий, сладкий, почти карамельный, и Майки мог питаться одним лишь им. Он осторожно начал двигаться по длине члена, стойко сдерживая выступавшие слезы, помогая себе руками и заранее распределяя кислород. Мокрые, кошмарно непристойные хлюпающие звуки просачивались сквозь трещины в полу и потолке, подхлестывая собственное возбуждение и желание доставить партнеру удовольствие. Покуда Манджиро все лучше осваивался в искусстве минета, темп начинал нарастать, но ожидаемых стонов все еще не было слышно. И парень догадывался, почему. — Такемичи, — оторвав распухшие губы от члена, мягко позвал Майки. — Не сдерживайся. Здесь никого нет. — А вдруг.. придут и услышат? Ты представляешь, что нам за это будет? — неаккуратно взглянув вниз, Ханагаки округлил затуманенные глаза и даже всхлипнул от живописного зрелища, которое казалось нереальным плодом чересчур яркого воображения. Майки — гордый, неприступный и дикий глава хулиганской банды, единственный хозяин здешних полей, лесов и садов, обладатель самой заразительной и свежей улыбки в округе, сейчас сидел перед ним на коленях, вспотевший, раскрасневшийся, мокрый и возбужденный, и держал его член между ладонями. Такемичи был близок к тому, чтобы потерять сознание от его пламенного взгляда сквозь подрагивающие ресницы и игривых, дразнящих прикосновений. И остаться в приятном, тягучем забытии навсегда. Вчера, бегая голышом по малиннику в поисках желанной близости, он даже представить себе не мог, что уже сегодня его постыдные, лелеянные в душе фантазии воплотятся в жизнь. Манджиро и вправду был никем иным, как чудом, радующим глаз, который в виде бесценного подарка был дарован земле самим солнцем. — Не услышат. Сестра гуляет с Дракеном, дед запропастился куда-то.. может, чаи пошел распивать с твоей бабушкой, — хихикнул Майки, не упустив возможность невзначай облизнуть головку члена. — А прохожие.. ну что ж, пусть слушают, как ты стонешь от своего первого минета. Меня это возбуждает, — бархатно шепнул Майки, и, смотря исподлобья своими жгучими расширенными зрачками, снова приник губами к дрожащему органу. И Такемичи послал все к черту. Кричащие, здравые мысли о том, что их могут поймать, теперь привлекали и обдавали кожу дождем горящих искр. Сквозь прикоткрытый рот сначала потянулась череда томных вздохов и хныканий, громче, громче — он не заметил, как начал стонать грязно, растянуто и часто, пока язык Майки продолжал скользить по вспухшим венам. Происходящее в домике походило на прекрасное видение или очередной эротический сон с участием Манджиро, но никак не на правду, ведь являлось слишком идеальным и до сумасшествия желанным. — Майки.. глубже, — измученно просил Такемичи, облизывая пересохшие губы, скуля и непроизвольно надавливая на чужую русую голову. Манджиро же недовольно мычал, давился, задыхался и поглядывал наверх весьма сердито, однако продолжал стараться изо всех сил. Все слилось в один сплошной огненный бред, болезненную горячку, которая плавила их тела и мысли изнутри. В обоих парней будто вселились демоны июля, которые неистово танцевали на полыхающей коже и щеках, рассыпали вокруг пепел и подталкивали без смущения делать то, о чем раньше можно было только мечтать. Воздух прожигали звуки всеобъемлющего наслаждения. Чем ближе они подходили к развязке, тем ярче становилось ощущение единения и досконального понимания мира друг друга, к которому оба так страстно стремились с самого начала жаркого лета. Стыд исчез насовсем, размылись границы приличия, Майки утробно постанывал, посылая по органу вибрации, и попутно ласкал себя руками, Такемичи же мелкими толчками помогал ему брать член глубже и глубже. Шаткий пол скрипел под ними, в горячей агонии трепетали хрупкие деревянные доски. А уже через пару мгновений Ханагаки истощенно вздохнул, напряг мышцы всего сладко ноющего тела, толкнулся во влажный рот и кончил, запачкав чужое влюбленное лицо белыми каплями. — Помоги мне, — привстав с колен, умоляюще произнес Манджиро, схватил партнера за волосы и впился в его обветренные губы своими. Он успел изрядно соскучиться, пока был внизу, и теперь целовался безумно, с укусами, причмокиваниями и языком, как в последний раз. Пока Такемичи, отходя от самого приятного, взрывного и яркого оргазма в своей жизни, обессиленно отвечал на поцелуй, его рука сама скользнула к чужому члену. Возбужденный орган все еще был болезненно твердым и явно просил о внимании к себе. Однако хватило всего пары сбивчивых, неловких движений, чтобы заставить Майки жалобно застонать в свои губы и кончить, закатывая глаза от долгожданного освобождения. — В следующий раз я трахну тебя, — оклемавшись, прошептал Манджиро тоном, не терпящим возражений. — Без моего согласия не выйдет, — сквозь частое, прерывистое дыхание воспротивился Ханагаки, вновь подбираясь к малиновым губам. — А я могу и не захотеть, чтобы меня поимели в задницу. — Наивный. Ты сам меня об этом попросишь. Домик на дереве вздохнул с облегчением — наконец внутри воцарилась прежняя целомудренная безмятежность. Они, крайне довольные друг другом и собой, целовались еще какое-то время, однако теперь куда нежнее и медленнее. Оба сознавали — только что случился их первый раз, спонтанный и от того не менее восхитительный, и открыл дорогу в мир взрослых, темных наслаждений. И только Такемичи открыл рот, чтобы поделиться своими впечатлениями и рассказать, как много для него значило произошедшее, внизу, у корней яблони, раздалось умышленно громкое покашливание. Парни одновременно отпрянули друг от друга и испуганно распахнули глаза. — Наигрались наконец? А теперь живо спускайтесь, салаги развратные, вас ждет отменная порка ремнем. За окном хрустнула ветка. Поменял направление ветер. Никто из них не помнил, каким образом они очистили себя, оделись, от шока разучившись мыслить и дышать, и в мертвой тишине спустились по веревочной лестнице. Волосы стояли дыбом, кровь отошла от лица и оставила после себя лишь ровную, бледную кожную поверхность, перекошенную паникой и беспомощностью. — Значится, это твоя новая пассия, Манджиро Сано. Приятно познакомиться, — надменно сложив руки за спиной, с видимым отвращением изрек дедушка, словно подписывая им обоим смертный приговор. — Хорошая получилась история — хотел попросить внучка вырвать лука для ужина, а тот занимается этаким срамом! Кажись, вас слышали даже соседи! — Это не срам, — подал голос Манджиро, угрюмо смотря себе под ноги. — Мы думали, что ты в гостях у бабушки Такемичи. — Я? У этой старой ведьмы? Да я ее терпеть не могу! — жилистые руки Мансаку Сано затряслись от гнева, и он начал размахивать ими, повышая громовой голос. — Какой стыд, молодые люди! Какой позор и разврат! А если бы вас застала Эмма? Вы об этом, мерзопакостники, не подумали? — Не застала бы, — уже смелее отчеканил Манджиро, поднимая глаза. Он чувствовал слабое, страдальческое дыхание Такемичи, стоящего чуть позади, и понимал, что разговор нужно заканчивать как можно быстрее. — Отпусти нас, и мы спокойно поговорим потом. Или хотя бы отпусти его, — Майки двинул плечом в сторону парня, — а я понесу наказание. — Никуда вы не пойдете. Ни ты, ни твоя пассия, — свел брови дедушка, метая в парней молнии каменным голосом и взглядом. Однако что-то смягчилось в его морщинистом лице, он издал хриплый вздох и устало оперся на ствол яблони. — Хорошо еще, что вас поймал я, а не кто-нибудь другой. Я все понимаю — вы юны, ума еще совсем нет, и вам хочется совершать разные глупые шалости… Главное — не заиграться. Ваше счастье, что я не старый болтун, и никому ничего не скажу, — он подмигнул заплывшим глазом и снова раскашлялся. — А не то бы разнеслись слухи, и такой скандалище случился б… Кхе-кхе… Надолго очернили бы ваши имена… — Какие еще глупые шалости! Какой еще стыд и срам? Думаешь, для нас все это — просто игра? Ты совсем из ума выжил, старик?! — в груди у Манджиро закипело, задрожало и с оглушительным ревом взорвалось возмущение. Он подался телом вперед, высоко поднял голову и яростно закричал. — Он мой касатик! Он знает.. он все-все чувствует, прямо как я! И деревья, и цветы, и ветер, и деревню. Таких не бывает, и мне просто очень, очень повезло найти его. Поверь мне! — Все это правда, — выйдя вперед, несмотря на дрожащие колени, поддержал Такемичи. Для него Мансаку Сано был уважаемым человеком, с которым он не мог говорить на равных из-за большой разницы в возрасте и жизненном опыте. Но теперь, когда тот гнусно оскорбил любовь Ханагаки и не принял ее, а рассвирепевший Майки изо всех сил пытался докричаться до своего дедушки, парень не мог остаться в стороне. — Я ценю ваш дом и вашего внука. Я понимаю его, восхищаюсь им и люблю его. Наши чувства не преступление, — удивившись тому, насколько правильно и уравновешенно удалось высказаться, Такемичи гордо выдохнул и демонстративно взял Манджиро за руку. — Молчать! — оглушительно взревел Мансаку, хватаясь за больное сердце. Эхо прокатило его рев по саду, кустарникам, ужасающему закатному небу и всему Малиновому полю. — Вы сейчас же прекратите это непотребство для своего же блага, перестанете общаться и станете нормальными людьми, а для закрепления урока получите хорошую порку! Отчаявшись, Манджиро встал в устойчивую позицию и заслонил Такемичи трясущейся рукой, чтобы защитить его от дедушки точно так же, как и свое свободное право любить. Но тут парень шепнул ему на ухо всего одно слово, и неравная борьба с разгневанным стариком сразу показалась Майки бессмысленной. — Бежим. Они одновременно сорвались с места, игнорируя выкрики оставшегося позади Мансаку, который захлебывался и трясся от кашля, волнения и слепой злобы. Холодные руки парней не расцеплялись. Яблоневый сад скрылся из глаз, и теперь перед ними замелькали заросли малины, зловещие в свете заходящего солнца, печальные цветы, посаженные Эммой, и путь к бесценной свободе — полураскрытая калитка. Бег отдавался ноющей болью в животе и суставах, наверху неистово кружилось небо, уходила из-под ног земля. И вот, запыхавшиеся, потрясенные, не понятые, они шагнули к спасительному выходу с участка. Напоследок Майки быстро обернулся и обозначил слова одними лишь губами, зная, что дедушка услышит их в порыве ветра. — Я думал, ты будешь тем единственным человеком, что примет нас. Но ты плюнул нам в душу, — рот Манджиро мучительно скривился, как от невидимого удара, губы задрожали. — Я никогда тебя не прощу. Вечер этого дня озарился до жути красочным, огненно-розовым закатом. На небе будто бы шла беспощадная, кровавая война, а внизу, на земле, было подозрительно мирно и тихо. В подобные прозрачные часы перед наступлением ночи, когда все рабочие уже успевали вернуться домой, а хулиганы ужинали под светом настольных ламп, Майки любил отводить Такемичи купаться на озеро. Туда, где они впервые поцеловались. Однако этот священный уголок никак нельзя было осквернять громкими разговорами, суетной тревогой и слезами, которые точно им двоим предстояли. Поэтому Манджиро повел спутника через всю деревню в другое место, где все это было можно. Шли они быстро и молча, и только редкие всхлипы, которые Такемичи тщетно пытался сдерживать, раздражали вечернюю тишь. Прохлада, незаметно сменившая дневную жару, вынуждала обоих ежится в слишком легкой летней одежде. — Пришли, — резко вырвалось у Майки ненужное слово, когда они взошли на холм. Парень запрыгнул на качелю в виде старой, потрепанной шины, которая была привязана к могучему дубу много лет назад. Взору его открылось бескрайнее подсолнуховое поле. Желто-оранжевые, высокие цветы с темной сердцевиной подобно маленьким солнцам горели в тени заката. Глядя вниз с высоты холма, можно было различить их крепкие зеленые стебли и широкие, жилистые, полные энергии листья. Сощуренные глаза прожигали яркие оттенки, будто внизу и вправду бушевал пожар из солнечных цветов. — Это было ужасно, просто ужасно, — не замечая красоты вокруг, Такемичи запрыгнул на свою качелю и, закрыв лицо руками, разрыдался. — Я все это время.. старался не думать. И ты, — он обвиняюще указал пальцем в сторону Майки, — ты заставил меня забыть своими малиновыми трюками, что это неправильно! Мы скрываемся ото всех, как враги народа, встречаемся только втайне, мы.. — крупные слезы мешали ему говорить, — м-мы даже за руки не можем держаться на людях! Т-так не должно быть! — Не должно, — слабо раскачиваясь и гипнотизируя подсолнухи, тлеющие внизу, как можно ровнее согласился Майки. — Ну а что ты предлагаешь делать? Изменить мир? Расстаться? — маска его спокойствия треснула, и он повернулся к собеседнику лицом. На нем отражалась болезненная беспомощность и кипящая горечь. — Все это невозможно. Поэтому я и заставил тебя забыть о таких грустных вещах, касатик. Я не люблю, когда ты плачешь. Майки раскачался чуть сильнее, и, на долю секунды оказавшись напротив Такемичи, легкими пальцами стер с его румяной щеки влагу. Тот выразительно шмыгнул носом, сжатыми кулаками вытер оставшиеся крапинки слез и хотел благодарно улыбнуться мимолетному касанию. Однако свет в его глазах помер так же быстро, как и вспыхнул. — Я знаю. Но.. если честно, там, перед твоим дедушкой.. я почувствовал стыд, — с трудом признался Ханагаки, отводя совестливый взгляд в сторону. Привычка открыто говорить о своих чувствах взяла вверх над страхом быть непонятым. — Потом во мне заиграла и гордость, и обида.. любовь.. и я взял тебя за руку. Но, может.. тот начальный стыд говорит о том, что твой дед в чем-то прав. А мы с тобой, получается.. — он судорожно сглотнул, будто сомневаясь в следующем слове, — неправильные. Произнеся свои мысли вслух и ужаснувшись им, Такемичи тут же проклял себя за излишнюю честность и сжал губы ниточкой. Теперь он боялся даже смотреть на Манджиро, так как был уверен, что роковые слова не на шутку его разозлят и заставят кричать от праведного гнева на всю округу. А самое худшее, что может случиться — он одарит Такемичи разочарованным, холодным взглядом и молча исчезнет, подобно изменчивому ветру, навсегда оставив его одного. Однако вместо того, чтобы разозлиться, Манджиро резко спрыгнул с шины, подошел к спутнику, загородил собой вид на подсолнуховое поле и встал на одно колено. Тусклые звезды, которые стали постепенно рассыпаться на темнеющем небе, украсили его волосы, по-смешному растрепанные и грязные после побега. — А вот мне совсем не стыдно. И совершенно плевать, что думают другие — я же с тобой люблюсь, а не с ними. Хочешь.. хочешь, я тебе это докажу? Я ведь могу, — блеск безумия охватил его, словно Майки наконец отыскал то, что сможет по щелчку пальцев решить все их проблемы. Тараторящий голос срывался и звенел серьезностью и взволнованностью, задымленные глаза горели, безотрывно, зачарованно смотря на замеревшего Такемичи. — Выходи за меня, касатик! Кольцо из засушенных, искусно переплетенных между собой стеблей одуванчиков, самое любимое старенькое украшение Манджиро, соскользнуло с указательного пальца и оказалось в его протянутой ладони. Тишина стояла оглушительная. — Чего? — почти беззвучно, недоверчиво и недоуменно. Затем брови стремительно поползли вверх, глаза распахнулись, участился пульс, и осознавший ситуацию Такемичи завопил от истинного ужаса. — Чего?! Майки, да ты просто сумасшедший! Убери от меня это! Отойди! Чур меня! — незаметно для себя перейдя на деревенскую лексику, парень качнулся на шине в противоположную сторону. Куда угодно, лишь бы подальше от этого душевнобольного психа. — Так я тебя и послушался. Никуда не уйду. Да-да, Такемичи, не уйду, и мы поженимся! — восторженно, уверенно и громко, как одержимый, продолжал Манджиро, не обращая никакого внимание на яростные протесты. Сильным и твердым движением руки остановив качелю, он быстро надел колечко на чужой палец и сжал трясущиеся руки Такемичи в своих. Каждый их изгиб был ему знаком и приятен, заплаканные голубые глаза ангельски светили на него сверху, и сердце Майки переполнилось морем тепла и надежды. В тот момент он был готов взлететь на небо от предчувствия близкого счастья. — Сейчас нам всего-то семнадцать годков, и мы не можем противостоять злому миру и злым людям, пойми, — губы его трепетали, улыбка сияла ярко и звездно, как никогда прежде. — Но однажды мы вырастем, станем сильнее, прекратим скрываться и поженимся, и никто не сможет нас разорвать! И даже дедушка, — без умолку продолжал он свою взбудораженную речь, — со временем примет нас, я уверен, и он еще полюбит тебя так, что не отделаешься! Ну-кась, — Майки до боли сжал чужие ладони в своих, взглянул бесстрашно и нежно, — ты согласен? — Погоди ты! Манджиро, остановись хоть на секунду! — взмолился измученный Такемичи, при этом не вырывая рук. Все это было так странно, неожиданно, до чертиков смущающе и абсолютно не во время, сразу после постыдного побега, от которого в груди до сих пор полыхало ноющее сердце. Ханагаки не справился с разномастными, сильными чувствами, бушующими внутри, и, дрогнув губами, снова разревелся. — Согласен ли я? Я не знаю! Не знаю, н-не знаю! Это просто безумие… Я не могу просто взять и.. — Так-так.. что здесь происходит? Чувственный момент прервался знакомым насмешливым голосом, на который одновременно обернулись без пяти минут молодожены. Коко собственной персоной стоял, оперевшись на ствол дуба, и исподтишка наблюдал за разыгравшейся любовной сценой. Насколько давно — можно было только догадываться. — Почему мой лучший друг ревет навзрыд, а непобедимый Майки стоит перед ним на коленях? — проговорил он с беззаботной иронией, однако на лице его было написано совсем другое чувство. — Если ты хоть как-то обидел Такемичи или к чему-то его принуждаешь, я от тебя живого места не оставлю, — пригрозил он пониженным, ледяным голосом, медленно подойдя ближе. — И плевать мне на твой статус, жалкий командир деревенской шпаны. — Я бы никогда не навредил касатику, — тихо возразил Манджиро, даже не обратив внимание на произнесенное унижение, что было ему несвойственно. Ведь сейчас статус казался ему совершенно неважной, бесполезной вещью по сравнению с растерянным, глотающим соленые слезы и неописуемо прекрасным Такемичи. Какое-то время никто из них не шевелился. Солнце с низким гулом закатилось за горизонт, ночные облака полностью заволокли небо, подсолнухи растворились во мгле, и лунные жители бесшумно вышли на ночную охоту. Листья величественного дуба не смели дрогнуть и шелохнуться. — Коко! — наконец всхлипнул Ханагаки, рывком спрыгнул с шины и бросился на лучшего друга, как на спасательный плот. — Уведи меня от этого психа! Просто пойдем домой, ради всего святого! Хаджиме среагировал мгновенно — без лишних слов взвалил руку друга на свое плечо, метнул убийственный взгляд в сторону Майки и повел зареванного и обессиленного Такемичи прочь с холма. Однако, ощутив манящее дуновение свежего ветра, тот успел обернуться, прежде чем дуб с качелями скрылся из вида — и широко улыбнулся сквозь слезы. — Ну и дурак, — шепнул он с нежностью, пока Манджиро сердечно и ласково показывал ему на языке жестов три простых слова. Для их понимания не нужны ни учебники, ни разговоры, ни теория, ни практика. «..Люблю» — приложив правую ладонь к груди, безмолвно закончил предложение Манджиро. Через секунду силуэты друзей скрылись в непроглядной ночи, голубые глаза больше не светили парню в душу, теплое прикосновение рук пропало, но единственная мысль заставляла его тихонько, светло смеяться в лицо наступившей тьме. Ведь теперь одиночество против Майки бессильно, и даже если от него ушли сегодня, то обязательно вернутся завтра. На безымянном пальце Такемичи осталось кольцо из стеблей одуванчиков. И уже глубокой ночью, на пыльном чердаке своего дома, облитый лунным светом Ханагаки двигался, говорил, жил и носил на себе это бесценное сокровище. Свернувшийся на раскладушке Коконой, засыпавший на ходу, изо всех сил старался не закрывать глаз, пока из взбудораженного друга лились нескончаемые потоки причитаний. — Ну вот почему он такой ненормальный? Я, казалось бы, смертельно обидел его, сказал, что мне стыдно за наши отношения, и вообще — что мы неправильные, а он взял и сделал мне предложение! Дурья башка… Совсем его не понимаю, — приглушенным голосом тараторил он, чтобы не разбудить бабушку, спящую внизу. — Он точно чокнутый.. рехнувшийся.. просто ненормальный.. но такой.. такой хороший. — Ты уж определись, — зевнув, проворчал Хаджиме, впрочем, снисходительно улыбнувшись. — Его слова нелепые, глупые, наивные.. он и сам ведет себя иногда, как помешанный маньяк, как ребенок малый.. дурак невозможный.. но я так хочу быть рядом с ним! — разгоряченно жестикулировал Такемичи, пытаясь донести до друга свои противоречивые чувства и объяснить их самому себе. — И почему кто-то имеет право запрещать мне любить его? Разве это плохо? Разве плохо он сегодня сосал мне? Ах, ты бы знал, сосал он отлично… — Рад за тебя, но прошу, избавь от подробностей, — поморщился Хаджиме, потирая переносицу, и немного прикрыл слипающиеся глаза. — Заканчивай уже со своим бредом, влюбленный олух, три часа ночи. Спать пора. — Это я-то влюбленный олух? Раз так, то поздравляю — мы с тобой представители одного вида, — съязвил Ханагаки, готовясь нанести другу ответный удар. — Где ты, кстати, был сегодня, не расскажешь? Откуда шел так поздно? Может быть, работу искал среди романтичных подсолнухов? — он насыпал на голову своего оппонента гору саркастичных вопросов и довольно сложил руки на груди. — Отнюдь. У меня было свидание, — спокойно возразил Коконой, ничуть не смутившись. — И мы с Инупи, в отличие от вас, являемся взрослыми людьми, которые понимают, как устроен мир, и поэтому не трахаемся у всех на виду в самом непросвещенном, нетолернатном и глухом месте на планете, — он осуждающе свел брови, какое-то время задумчиво помолчал, а затем со вздохом добавил: — Будь осторожнее в следующий раз. — Раз вы с Инупи такие умные и взрослые, у вас есть план, как противостоять этой несправедливости? Как изменить мнение людей, чтобы больше не пришлось не прятаться? — с горьким возмущением обратился Такемичи к другу. Лишь сегодня для него открылась отвратительная правда, и она разъедала, отравляла его изнутри, не давая покоя. — Так ведь невозможно жить… — Согласен с тобой. Но люди десятилетиями, веками пытаются с этим бороться, и многие из них намного сильнее, чем беспомощные подростки с пустыми карманами. Мы с Инупи не можем повлиять на устоявшийся социум, поэтому хотим просто жить в спокойствии рядом друг с другом. Так что у нас действительно есть план, но совсем не грандиозный, как ты себе вообразил, — почувствовав, что Коко собирается поделиться чем-то очень личным, Такемичи затих и прислушался. — Инупи решил, что в конце августа переедет со мной в Город, — торжественно заявил Хаджиме, и, заметив, как у слушающего челюсть отвисла, удовлетворенно усмехнулся. Сейшу был невероятным, сильным и уверенным человеком, который совершал ради Коко потрясающие поступки, и тот им очень гордился. Щеки парня окрасились румянцем, взгляд смягчился, и он продолжил. — Там у него есть знакомые, которые могут помочь с подработкой. В идеале планируется вот что — мы будем учиться и работать вместе, я постепенно оплачу мамины долги, а он накопит на съемную квартиру. Знаешь, Такемичи, — глаза у говорящего сверкали, — в Городе уровень толерантности намного выше, чем здесь, в глухой деревне, ну, предположим, процентов на шестьдесят. Представляешь, насколько легче там будет жить? Тем более, у нас под носом, прямо в Городе, есть районы, которые обеспечивают полную безопасность для граждан, и туда селится только молодежь самых продвинутых взглядов, — воодушевленно рассказывал Хаджиме информацию, которую почерпнул из достоверных источников и в которой был уверен. — Я ничего наперед не загадываю, но.. было бы неплохо туда переехать. — Как здорово, — не веря своим ушам, восхищенно прошептал Такемичи и непроизвольно подпрыгнул на своей раскладушке. Та раздосадованно заскрипела. — Коко, я тебя просто обожаю! Что бы я делал без такого зазнайки! — радостно заулыбался он, однако первый неразумный восторг быстро прошел, столкнувшись с реальностью. — То есть.. наилучший вариант для нас с Майки — это просто жить в Городе? — Ага, — после вдохновенной речи, которая истратила последние физические силы, Коко снова потянуло к подушке. Он зевнул во весь рот и закрыл уставшие глаза, а следующие слова пробурчал тихо и неразборчиво, уже вовсю засыпая. — Только вот Майки твой.. дурак дураком.. ни за что не согласится переехать туда. А ты сам виноват, что выбрал этого.. принципиального и помешанного.. дикаря. Удачи. Чердак наполнился сонной тишиной, мерное сопение Хаджиме обволакивало затемненное пространство. Время незаметно текло, оседали на пол полупрозрачные пылинки. Звезды, разгуливавшие по небу за окном, одна за одной исчезали, и уже начало светать, когда Такемичи вслух произнес, прежде чем умиротворенно укрыться одеялом: — Сам выбрал дикаря, сам его и приручу. Долгие, хитросплетенные размышления воспаленного ума довели его до простого заключения — Майки действительно весьма негативно и предвзято относится к Городу, но ведь он никогда не видел его вживую. Всего день назад, глядя на небо в зарослях малинника, он с любопытством и открытостью слушал про этот незнакомый ему мир. Возможно, Манджиро все же способен изменить своим железным принципам в том случае, если гудящий мегаполис с его высотками, нескончаемым потоком автомобилей и постоянным движением ему вправду понравится. Значит, необходимо его туда отвезти. Вытащить из жадных, цепких лап Малинового поля хотя бы на один день и устроить ему незабываемую экскурсию по сияющему Городу. Как угодно — силой ли, хитростью ли, но нужно было заставить Манджиро искренне полюбить место, в котором они с Такемичи могут быть вместе, не прячась и не боясь быть осужденными, непонятыми, лишними. И сделать это нужно прямо сейчас, ведь осень уже не за горами, а значит, и возможное расставание тоже. Оставалась одна нерешенная проблема, над которой Ханагаки ломал голову дольше всего — безграничная, безусловная, огромной силы любовь Майки к своему дому, которая не позволяла ему ни единой мысли о переезде. Охладить ее представлялось невозможным и, к тому же, безнравственным, ведь Такемичи тоже питал нежные чувства к этому месту и сегодня пообещал спасти его. В удачу этой безрассудной затеи, однако, парень верил с трудом и даже был уверен, что деревня рано или поздно все равно будет стерта с лица земли. Поэтому парень решил менять не этот жестокий мир и неотвратимую судьбу, а одно лишь мышление Майки. К тому моменту, когда борьба за Малиновое поле потеряет всякий смысл, Манджиро попросту ничего не останется, кроме как согласиться вместе перебраться в безопасный и вселяющий надежду Город. А уж Такемичи постарается, чтобы огромный, сверкающий мегаполис, его родимый дом, понравился этому неотесанному, упрямому, до дрожи любимому дикарю. Теперь душа парня была спокойна и полна решимости. Он, продумав план дальнейших действий до мелочей, наконец заснул в лучах рассветного солнца. И снился ему конец августа. И в августе этом они были вместе, они, держась за руки, ехали на поезде, быстром, как выпущенная стрела, который увозил их далеко-далеко отсюда, туда, где разрешено быть счастливыми. На головах их были душистые венки, в глазах — нежность, а впереди — только хорошее.