Малиновое поле

На озере было неспокойно. Много десятилетий назад деревенский народ прозвал его медовым за тягучие солнечные блики, которые отражались на водной глади в ясную погоду. Но за внешней красотой и безмятежностью скрывалась непомерная, бесконечная черная глубина, которую никто из ныне живущих не смог бы измерить метрами. Бытовало мнение, что в сезон дождей плавное течение озера превращалось в бурлящий, смертельно опасный водоворот и уносило жизни как любопытных мальчишек, так и отчаявшихся взрослых. Поэтому сладкое название к нему не прижилось, а многие поколения родителей строго наказывали детям не приближаться к этому месту ни под каким предлогом и обходить его стороной. Однако хулиганы под предводительством семилетнего Майки заприметили обрыв, откуда открывался изумительный вид на бескрайнюю, чистую воду озера, которое их вовсе не пугало, и, воткнув остроконечные палки в землю, основали там свою базу. Из веток и листьев они соорудили главарю своеобразный трон и поставили рядом памятник в честь его покойного брата, а между деревьями повесили кусок ткани со знаком банды. С тех пор зловещее место, окутанное легендами, полностью принадлежали им. Сегодня, десять лет спустя, в дождливый, облачный, серый день середины августа на той самой базе проходило важное собрание. Все хулиганы до единого собрались вокруг трона, с тревогой ожидая речи своего командира. Кто-то шепотом переговаривался о событии, которое волновало деревню весь последний месяц, кто-то молча глядел себе под ноги, а кто-то с опаской косился в сторону гулкого озера, в поверхность которого то и дело вонзались капли. Каждому из них было неспокойно. — Мои родные, — решительно начал Манджиро, окидывая собравшихся властным, но дружественным взглядом, — приветствую вас. Все мы знаем, что Малиновому полю грозит опасность. Разбойники и варвары, которые хотят погубить наш общий дом для строительства чертовой гидроэлектростанции, вчера приехали в наши края и уже начали свои мерзопакостные измерения. Это оскорбительно и недопустимо и для нас, преданных жителей деревни, и для матушки-природы, — он встал на трон, с мрачной торжественностью развел руки в стороны и заговорил громовым голосом. — Кто будет противостоять этим подлецам, если не хулиганы, защитники Малинового поля? Кто спасет наши дома, в которых мы родились и выросли, сады, которые заложили наши предки, леса, поля и холмы, где мы провели детство, от мучительной смерти? Через месяц-два всю нашу красоту вырубят, сожгут, сломают, уничтожат и глазом не моргнут, — взор предводителя сверкал праведной яростью и нерушимой верой в справедливость. — Никто, кроме нас, не сможет этому помешать. Так будем же бороться с варварами за свой дом! До последней капли крови! — убежденно вскричал Майки, покуда плащ его развевался на ветру, а синие ленты в волосах трепетали. Однако никто не откликнулся на его страстный зов — лишь завывал между деревьями холодный ветер, ливень с умирающими хрипами стучал о землю, да журчали ручьи, вытекая из переполненных луж. Мицуя первым вышел вперед, чтобы со строгой, невозмутимой серьезностью заговорить. — Мы пытались бороться, Майки, — произнес он вслух фразу, которая крутилась на языке у всех присутствующих, стыдливо и безвольно опустивших головы. — Мы спорили с членами управления, отправляли жалобы верхушкам, собирали подписи жителей, чтобы отменить строительство станции, но все без толку. У властей большие планы на Малиновое поле, и его уже не спасти, — не отводя взгляд от исказившегося лица командира, с печальным смирением подытожил Мицуя. — Голос разума подсказывает мне принять поражение и отступить, но ты предлагаешь бороться дальше. И как же, по-твоему, мы будем сражаться с людьми правительства? Это погубит не только деревню, но и всех нас. А жизнь хулиганам еще дорога. — А деревня вам не дорога?! — резко вскочил разъяренный Манджиро, вмиг подлетел к говорящему и собирался разразиться бурной речью. Но Мицуя мягко положил руку ему на плечо, тем самым умерив пыл главаря. — Майки, успокойся и послушай. Вокруг здания, где сейчас проживают строители будущей гидроэлектростанции, выставлена охрана из пяти человек. У каждого из них есть автомат, — к неприятному удивлению многих высказал Мицуя свои наблюдения. — А у меня растут две сестры, которых еще нужно вскормить и поднять на ноги. Я их единственная опора и поэтому не могу умереть этой бессмысленной схватке. Твоя затея обречена на провал. Мы для нее слишком слабы, юны и беспомощны, — искренне поделившись своими мыслями и чувствами, Мицуя глубоко вздохнул, похлопал командира по плечу и развернулся. — Прости меня, Майки. Я ухожу. Его удаляющаяся поступь по лесной грязи эхом бродила сквозь мокрую листву. Вслед за ним ушел Инупи, который был полностью согласен со сказанными словами и, к тому же, всегда умел противостоять порывам сильных эмоций, отдавая предпочтение рациональности. Он точно так же тронул растерянного Майки за плечо и безмолвно скрылся в деревьях. — Рано или поздно все переедут в Город, — Коко, который ушел следующим, напоследок обернулся и попытался вернуть замечтавшегося главаря хулиганов с небес на землю. — Просто прими это. Ведь только те, кто умеют отпускать прошлое, способны своими руками создать счастливое будущее. Подумай, для чего и ради кого ты можешь этому научиться. Собравшаяся на обрыве толпа постепенно расходилась, ряды угрюмых мальчишек редели с каждой минутой. Участники банды с тяжелыми сердцами проходили мимо Майки, как один хлопали ему по плечу и растворялись в шуме дождя, отказываясь бороться и выбирая жизнь. Скоро на базе остались только трое дрожащих от холода человек. — Куда же вы, — замерзшими, бледными губами обозначал Манджиро, не обращаясь ни к кому в особенности или ко всем сразу, с безысходностью и потерянностью глядя в пустое пространство. — Не предавайте… — Я всегда уважал тебя за твердость убеждений, — вставая напротив застывшего главы, с болью в басовитом голосе промолвил Дракен. — Ты с самого детства защищаешь то, что любишь, и это правильно. Но пришло время впервые в жизни проиграть, чтобы защитить самого себя, — произнес он и бросил тяжелый взгляд на памятник в честь покойного Шиничиро. — Все мы любим Малиновое поле, но тебя, Майки, любим намного больше. Часть твоей семьи погибла здесь, поэтому, прошу тебя, не иди по их стопам. Живи дальше и не оглядывайся. — Кенчин, даже ты, — приглушенно прошептал Майки в дождевую, сырую тишину. Рядом с ним уже никто не стоял. Тучи со скрежетом ложились на кроны деревьев, намозоленными пальцами прикасались к потемневшей воде озера, оставляя на поверхности расплывающиеся круги, и уносились в сторону севера. На смену же им приходили другие грозовые облака. В тот момент лишь два человека смотрели на то, как грязь размывала протоптанную к базе тропинку. — Обнятия? — подойдя вплотную к убитому Манджиро, с состраданием и капелькой надежды спросил Такемичи. — Нет, — тихим голосом отверг его Майки, однако, поборов оцепенение, взял парня за руки и неуверенным взглядом прошелся по его знакомым чертам. — Ты тоже уйдешь? Как эти трусы? — Но ведь они правы, Манджиро, — не отвечая на неудобный вопрос, мягко остановил его Ханагаки. Он набрал в легкие побольше воздуха и крепче сжал чужие пальцы в своих, прежде чем начать честную, наполненную сильными чувствами речь. — За это лето я успел по уши влюбиться не только в тебя, но и в твое Малиновое поле. Здесь воздух чистый и душистый, добрые люди, не забытые, веками чтимые традиции и обряды, здесь живая, дикая и неприрученная природа, самые сладкие ягоды в мире и невероятной красоты цветы. Тут все дышит любовью, особенно твоей, — вслух проговаривал Такемичи те мысли, которые в течение трех месяцев формировались у него в голове. — Это правда, — подтвердил Майки, с беспокойством наблюдая за тем, в какую сторону ведут размышления парня. — И эта любовь в воздухе, в воде, любовь в июльской жаре и грозах августа, в наших сердцах и воспоминаниях — вот, что останется от Малинового поля, когда его не станет, — уверенно заключил Ханагаки, сопровождаемый низким шумом заволоченного неба. — Мы изо всех сил пытались спасти деревню. У нас не получилось. Но теперь, вместо того, чтобы умереть вместе с ней, нужно подумать о том, что останется после ее неотвратимой смерти. А у тебя останется многое. — Что же? — словно тая от каждого беспощадного слова, с непониманием осведомился Манджиро. — Твои друзья, твоя семья, ты сам и.. я, — с простотой и теплом ответил Такемичи, грустно улыбаясь одними лишь глазами. — Только подумай. Хулиганы всем составом переедут со своими родными в Город, а ты, их главарь, проложишь им дорогу в светлое будущее. Там все будет хорошо. Твой дедушка излечит сердце, Эмма восстановит слух и речь, ты начнешь учиться, а я всегда буду рядом. Никогда и никуда не отойду от тебя, ни на один шаг, — все с большим энтузиазмом уверял Ханагаки, в самый последний раз пытаясь приручить своего свободолюбивого дикаря. — И когда тебе станет одиноко и печально, ты заскучаешь по Малиновому полю и потеряешься в собственных воспоминаниях — я буду рядом с тобой и не дам утонуть. Тем более, ты своими глазами увидел, что Город не так уж плох, и что самое главное — там у нас есть шанс жить открыто и без страха, вдвоем. Даже моя мама тогда, по видеозвонку, уже приняла нас, а это хороший знак, просто отличный, и… — Замолчи, — его прервали на полуслове, и в этот момент Такемичи в первый раз за все лето увидел, как Майки плачет. Водопады крупных, мутных слез лились из потускневших глаз, лицо страшно содрогалось от острой внутренней боли, сдавленный рыданиями голос утратил свежесть и звонкость. Природа вокруг парней съежилась и резко омрачилась, будто скорбя по беззаботным дуновениям ветра. — Я уже говорил тебе это и скажу еще раз. Я никуда не уеду из М-малинового поля, — вытирая лицо ладонями, сквозь всхлипы и душераздирающие завывания с трудом выговаривал Манджиро. — И ни дед, ни Эмма не уедут. З-здесь выросли и умерли наши родители, в этой земле лежат их тела, в этой земле покоится Шиничиро, — он топнул ногой, разревевшись так истошно и отчаянно, что озеро, лежащее под обрывом, сотрясалось. — Я не могу оставить их здесь совершенно одних! Я люблю свой единственный дом, эти с-сорняки, эти сосны, подсолнухи, треклятую крапиву и малину, люблю так же сильно, как любили они, как любили сотни других людей до меня! Поэтому я или спасу деревню один, или лягу в могилу рядом с ней! — Что ты несешь, Майки? Совсем рехнулся? Одумайся наконец! — схватив рыдающего, всеми оставленного человека за плечи, Такемичи начал гневно кричать в заплаканное лицо. Ведь даже у его ангельского терпения имелись границы. — Ты говорил мне, что ценишь жизнь, но так легко готов расстаться с ней ради какого-то бездушного клочка земли? Отпусти наконец Малиновое поле, дай ему спокойно умереть и подумай о своем будущем! Ты ведешь себя как безрассудный, беспечный, капризный маленький ребенок, который вцепился в свою любимую игрушку и не хочет думать ни о чем другом! Ты просто невыносим! — А ты еще невыносимее, Такемичи! Потому что ты предал меня, предал точно так же, как предали остальные! — перекричал его подстреленный Манджиро, своим воем и ревом оглушая привыкшее к тишине, безлюдное пространство. — Ты обещал, что поможешь мне спасти деревню, ты обещал, что никогда не уйдешь, тогда, ночью, в квартире Изаны, когда мы вдвоем смотрели вниз из окна! И я верил тебе! Верил. Но ты отрекся от Малинового поля, ты отрекся от меня и все равно уедешь в свой проклятый Город, потому что ты принадлежишь только ему! Ему, а не мне, — придушенно выдавил он, болезненно вспоминая о том, как наивно решил, что Такемичи — только его человек. — А теперь ты, жалкий городской, которого я посчитал особенным, учишь меня жизни, хотя сам до сих пор не знаешь, кем хочешь быть в этом мире! И снова, и снова и снова пытаешься заманить меня туда, к бетону, толпе, машинам и шуму, где я обречен на верную смерть! А я ведь надеялся, мечтал, все лето мечтал, что ты останешься здесь, со мной… — Перестань пороть чушь. Как же ты все не поймешь? Я не могу остаться здесь, так же как и ты не можешь, потому что земля, на которой ты стоишь, уже мертва! Очнись, Майки! Деревню снесут этой осенью, и плевать всем на твою детскую фанатичную любовь к этому проклятому месту! — перестав следить за словами, в яростном порыве защитить утопающего взревел Ханагаки. Руки продолжали трясти чужие плечи, лицо исказилось и побелело от гнева, и он даже не заметил, как Майки мелкими шагами отталкивает его назад, а обрыв все ближе подбирается к ступням. — И я не учу жизни, а просто пытаюсь спасти тебя. Тебя, а не землю, у которой нет ни чувств, ни личности, ни будущего, которая не дышит и не говорит! Сейчас у нас просто нет выбора, а твои детские прихоти только отнимают время и не имеют никакого смысла! Ударить тебя, что ли, чтобы выбить всю дурь из твоей тугодумной башки! — Так ударь же, — с застывшими слезами, которые постепенно заледенели на его щеках, зловеще произнес Манджиро. В следующую секунду он уже железной хваткой держал за горло извивающегося, напуганного Такемичи над обрывом. Далеко внизу опасно и жутко бурлили водовороты неспокойного озера. — Я мог простить тебе все. И твое предательство, и упрямое непонимание, и нелюбовь к деревне, и крики мне в лицо, — перестав плакать, Майки разочарованно и опустошенно глядел на свою любовь, словно больше не видя там никого. — Но твои слова о земле Малинового поля, о том, что она мертва, я простить никогда не смогу, — в суровом лице мелькнуло что-то сомневающееся, теплое, однако тут же исчезло. — Я думал, что смогу влюбить тебя в свой дом, который мне дороже жизни, и что у меня это почти получилось, но.. я ошибался. Мы с тобой оказались слишком разными, Такемичи. Прощай. И он разжал пальцы. Спустя несколько долгих секунд внизу, под обрывом, раздался громкий всплеск. Последнее, что увидел захлебывающийся Ханагаки, прежде чем его захлестнула и поглотила черная глубина — неживое, жестокое в своей холодной красоте лицо Манджиро, стоявшего наверху. Тот равнодушно смотрел, как беспомощно барахтающегося парня, который отчаянно надрывал голос от страха за свою хрупкую жизнь, накрывает взбудораженная ледяная волна. А потом наступила тьма. Через несколько дней всю деревню облетел слух о том, что приезжий из Города не просто бесследно исчез — он утонул в темных водах озера, куда его столкнул заклятый враг. Теперь же еще одно бездыханное тело лежит на самом дне вместе с другими утопленниками, там, куда не проникает солнечный свет и откуда еще никто не возвращался живым. Однако пусть и не совсем здоровый, но вполне живой Такемичи спустя неделю показался на улице, разом опровергнув все эти глупые вымыслы. В тот роковой день озеро, наверное, вспомнило, как парень, упавший с обрыва, купался здесь с июня по июль вместе Майки, хозяином леса. Поэтому памятливая вода милостиво вынесла его, харкающего и белого, как смерть, на берег. От ледяной воды вкупе с пронизывающим ветром и душевным потрясением здоровье Ханагаки подкосилось, поэтому он и не выходил в люди целую неделю. Вместо этого больной лежал дома, со всех сторон обмотанный компрессами и грелками, под строгим надзором и заботой охающей бабушки. Она поила его целебными отварами и лечила приговорами, пока тот не перестал кашлять и не пошел на поправку. А еще через неделю, когда листья стали постепенно, несмелыми пятнышками окрашиваться в желтые оттенки, в воздухе запахло осенью, и август бархатно запел свою прощальную песнь, наступило время последнего летнего обряда. Растерянным хулиганам пришлось выкапывать картошку в непривычной тишине, без смеха, драк понарошку и воспоминаний вслух о трех быстро пролетевших месяцах. Ведь командира, который обыкновенно руководил всеми обрядами и направлял в нужное русло их распутные головы, теперь не было рядом. Урожай в этом году тоже совсем не радовал — по какой-то неизвестной причине картофеля выросло поразительно мало, хотя за ним все лето ухаживали взрослые и дети так же трепетно и терпеливо, как и прежде. Объяснение странному явлению все же было — деревня умирала, и ее плодородные земли померкли от горя, утратив способность давать новую жизнь. И теперь хмурый Такемичи задумчиво стоял посреди тоскливого картофельного поля, оперевшись на лопату. Руки, грудь, согнутая спина и ноги его, не приученные к физическому труду, ныли и содрогались от многочасовой бессмысленной работы, усталые глаза слепили назойливые знойные лучи. Как назло, в этот день, который был обречен стать печальным из-за того, что ничего веселого теперь принципе не могло существовать, в этот самый день ярко светило холодное солнце. — Как улов? — подойдя к Ханагаки со своей старой лопатой, для вида поинтересовался Коко. — Негусто, я смотрю. Хватит киснуть. Инупи предложил отдохнуть и перекусить, пойдем с нами, — с надеждой мотнул он головой в сторону тенька. Лучший друг в последнее время пугал и расстраивал Хаджиме своей мрачной молчаливостью, поэтому парень не оставлял попыток хоть как-то его оживить. — Я взял твои любимые бутерброды. С маслом и вареньем. — Пойдем, что же еще остается, — бросив лопату на землю и безразлично поглядев на несколько жалких выкопанных картошин, согласился Такемичи. Парни прошли к изумрудно-желтому, потихоньку увядающему, величественному клену, под тенью которого их уже ждал Инупи. Развернув вкусно пахнущие свертки, принесенные из дома, они принялись в тишине поедать сладкие бутерброды. Все трое тягостно молчали, издалека наблюдая за работающими хулиганами, которые смахивали со лба капли пота и не перекидывались друг с другом ни единым добрым словом. — Все о Майки плачешься? — с легкой иронией, но при том осторожно начал Коконой. Это имя так и витало в воздухе, как бы старательно кое-кто его не избегал, поэтому парень счел нужным разрушить эту глухую стену молчания и наконец поговорить о происходящем. — Сегодня последний день перед нашим отъездом, а он все не появляется… Сколько вы уже не виделись? — Тринадцать дней и девятнадцать часов, — сразу же откликнулся Ханагаки, и мрачность на его лице сменилась потаенной горечью. Стало ясно, что сам он не хотел первым заговаривать об этом, однако очень ждал, пока тему заведет кто-то другой. — Майки после того дня исчез, как сквозь землю провалился, хоть по лесу с фонариками его ищи. Я так переживаю, места себе не нахожу, — сдерживаемые эмоции прорвались наружу, и он безудержно затараторил, отложив недоеденный бутерброд на траву. — Вдруг с ним что-то случилось? Его ведь уже целых две недели никто не видел! Ни я, ни хулиганы, ни… — Я отказываюсь понимать тебя, — раздраженно прервал Коко и осуждающе направил покусанный ломоть хлеба на друга. — Этот душевнобольной поссорился с тобой, плакал, кричал, как ребенок малый, не слушал твои разумные доводы, обвинял, притом сам был, очевидно, не прав, а потом вообще чуть тебя не убил. Скажи спасибо течению озера и твоей фантастической удаче, иначе ты бы ушел под воду бревном и уже никогда не всплыл. Я всегда говорил, что Майки — опасный, эгоистичный, инфантильный, умственно отсталый, безответственный дикарь, и теперь он сам это подтвердил. А ты все никак не снимешь свои гребаные розовые очки! Почему ты не злишься на него? Почему постоянно думаешь о нем? Почему тебе вообще не все равно, где он и что с ним? — яростно возмущался парень, размахивая бедным хлебом и вопросительно глядя на Такемичи. — Потому что мы оба были не правы, — прокручивая кольцо из стеблей одуванчиков на пальце, с нежданным раскаянием и смирением произнес Ханагаки. — В начале, когда я лежал дома с кашлем и температурой под сорок, я, конечно, злился на него. Злился так, что зубы скрипели, и мечтал отомстить. Но потом, через время, мне вспомнилась наша ссора в деталях. Я очень погорячился тогда и наговорил ему кучу ужасных вещей про Малиновое поле, с которыми сам в душе не согласен и которые теперь нахожу отвратительными. Меня за такое мало было скинуть в озеро, меня пристрелить нужно было на месте, — невесело усмехнулся он и потупил тоскующий взгляд. — Майки ведь.. сейчас очень страдает. У него уже отняли родителей и старшего брата, а теперь отнимают и родной дом, который связывает его с семьей. Он хотел биться за это место до последней капли крови, но его никто не понял — хулиганы отказались и оставили своего командира одного, да еще и я тут со своими нравоучениями. В тот момент Майки больше всего нужна была моя забота и поддержка, а не оскорбления в адрес деревни и очередные уговоры переселиться в Город, — укорил сам себя Такемичи, с горьким сожалением вспоминая о содеянном. — Поэтому я его не виню. Хочу увидеть. И волнуюсь.. просто до слез. — Ты точно ненормальный, — покрутил пальцем у виска непереубедимый Коконой. — Почему бы тебе тогда не сходить к нему? — вдруг вступил в откровенный разговор Инупи, невозмутимо и хладнокровно продолжая жевать бутерброд. — Это же Майки. После любых перепалок он всегда запирается в своем домике на дереве и упрямо сидит там днями и ночами, обижаясь на весь мир. Так происходило с самого детства. — Я бы очень обрадовался, узнав, что он там, в тепле и безопасности, а не в сыром лесу, умирает в мучениях от одиночества, холода и голода, — тревожно вздохнул Ханагаки, стараясь отогнать страшные картины, которые настырно рисовало воображение. — Но я не могу просто сходить к нему и проверить. Это трудно объяснить, но.. — парень запнулся, выискивая подходящие слова, — мне, получается.. стыдно перед ним. За все. И я уверен, что после той ссоры он больше никогда не захочет меня видеть. — Ну и выдумщик ты, — все еще не принимая странную, всепрощающую точку зрения друга, фыркнул Коко. — Майки всегда хочет тебя видеть. Наверняка прямо сейчас слезы горькие льет и убивается по тебе в своем домике сраном. Ах, мой любимый касатик, мне так жаль, что же я натворил! Вот и посуди, насколько глупо — вы оба дышать друг без друга не можете, но сидите по углам, как карапузы надутые, ревете и не общаетесь. Бери пример с нас, — ухмыльнулся Хаджиме, игриво подмигивая жующему Сейшу. — Мы тоже, бывает, ссоримся, но всегда разговариваем о своих чувствах, находим компромисс и миримся. — Не так. Обычно Коко шипит на меня, как кот облезлый, я даю ему вкусняшку, и он сразу лезет ко мне на руки. Вот так мы решаем конфликты, — без капли смеха, ровным тоном проговорил Инупи, не обращая внимание на улыбку Такемичи и лицо своего парня, перекошенное злобой. — Уже завтра с утра мы уезжаем в Город, а ты так и не поговорил с Майки о произошедшем, — продолжил он начатую тему, задумчиво глядя куда-то за горизонт. — Плохо это. Если вовремя не объясниться с ним, то о примирении можно забыть. После произнесенного приговора все трое затихли. Шелестела жухлая листва над их головами, стук лопат о рыхлую землю пронизывал прохладный воздух. Ребята вдали копали ямки под растениями, очищали редкий картофель от земли и кидали его в ведра, по-прежнему сохраняя молчание. А в груди Такемичи в это время бушевала буря смятения — ведь разговор с друзьями совсем не помог, а только распотрошил свежую рану. Он все еще не имел понятия, как поступить сейчас и что будет дальше, и изнывал от желания вновь посмотреть в знакомые черные глаза. — Ба, ну и чего вы расселись, бездельники? От работы отлыниваете? — вынырнув из-за кустов с полным ведром картошки, Дракен поймал парней на полном отсутствии деятельности. — Обсуждаем пропажу нашего миленького главаря, — за всех ответил Коконой, нехотя вставая с травы. Снова брать лопату в свои изнеженные руки ему до чертиков не хотелось. — Обряд без Майки совсем не идет, — с грустью вздохнул Дракен, оглядываясь на остальных друзей, которые почему-то побросали ведра и стали сходиться к клену. — Поэтому мы с хулиганами решили — пропади пропадом эта картошка. Хоть мы и без командира, но хотим устроить вам троим отличные проводы, чтобы вы никогда не забыли ни Малиновое поле, ни нас, — с торжественной улыбкой произнес он. Подошедшие ближе парни одобрительно кивали в такт его словам, глазея на уезжающих. — Давайте сходим во все места, где проводили эти жаркие месяцы, повторим летние традиции и просто повеселимся. Черт возьми, не друзья мы, что ли, чтобы отпускать вас без хороших воспоминаний о последнем дне в деревне? Все мальчишки, разгибая затекшие от наклона спины, загалдели, зашумели с облегчением и радостью. Затем схватили тройню под руки, разогнались и одной ревущей оравой побежали прочь с картофельного поля, вновь смеясь и выкрикивая непотребства на всю округу. Хулиганы словно вернулись в то беззаботное время и состояние, когда тишина была невозможна и осуждаема, и никакие тревоги не могли затронуть их юные сердца. — Крепись, Такемичи, — на ухо парню шепнул Инупи, в то время как беспорядочная, перемешанная толпа мальчиков неслась вниз с холма. — Майки гордый, но своих никогда не бросает. Может, он еще придет сегодня. Ты только жди, — ободряюще кивнул он, прежде чем смешаться с другими в одну большую кричащую, скачущую кучу. — Я буду ждать, — про себя произнес Ханагаки, прикрывая опечаленные глаза и придерживая заветное кольцо на безымянном пальце, чтобы бездумная орава не унесла его и не растоптала. Первое место, куда рванули хулиганы — заросли дикой малины, которые стояли на южной окраине деревни и никому в особенности не принадлежали. Ягод на старых, засохших, обломанных ветках почти не было, однако тем больше радовался счастливчик, нашедший среди колючих стеблей хоть одну. Между парнями сразу началась веселая неразбериха. Баджи и Чифую с предвкушающими воплями залезли в самые глубины зарослей, но заработали себе только ссадины и царапины, вернулись же с совершенно пустыми руками. Инупи, дом которого находился неподалеку, часто бродил здесь и лучше всех знал это место, поэтому клал уже десятую перезревшую малинку прямо в рот смущенному Коконою. Дракен и Мицуя наблюдали за мучениями остальных со стороны, посмеиваясь и о чем-то миролюбиво переговариваясь. А Такемичи, который в одиночку исследовал крайние кусты, сказочно-сладкий вкус ягод напомнил жаркий июль. Поцелуи со вкусом солнца в тайне ото всех, разговоры вполголоса и мгновения, которые тогда казались вечными, но в самом же деле стремительно пролетели мимо и никогда не вернутся. Пока хулиганы до конца не обглодали дикие ветви, не нашли его, оцепеневшего и задумчивого, на краю малинника и не повели к следующему месту, парень продолжал с болью вспоминать. Перед тем, как побежать на озеро, орава мальчишек кинулась к ларьку с мороженым — единственному во всей деревне. В наличии, как и всегда, имелся только ванильный вкус, однако тот был очень нежным и тающим на языке. Там же они встретили Эмму, которая в это время как раз вышла за дневными покупками. Дракен не упустил романтичный момент и купил девушке, которая просияла робкой, невинно-влюбленной улыбкой, целых три брикета мороженого и уединился с ней за безмолвным разговором в стороне ото всех. Нехотя поедая свою порцию и искоса глядя на сладкую парочку, Такемичи не мог не вспомнить. Как месяц назад, в центральном парке Города, он купил восторгавшемуся, светлому в своей чистой радости Майки дорогущую вафлю с пятью шариками разных вкусов. Это было так давно и так хорошо, что казалось совсем не похожим на правду. — Тебе.. не страшно? — когда полчаса спустя раздетые хулиганы заходили в мелководье озера с безопасного берега, обеспокоенно спросил Коко. — В последний раз ты был здесь, когда… — Совсем нет, — спокойно погружаясь в холодную августовскую воду, которую уже не в силах было прогреть слабое солнце, перебил Такемичи. — Я провел на озере все лето и не стану бояться его лишь потому, что по своей же глупости чуть здесь не утонул. Я благодарен ему за то, что остался жив. И именно здесь его впервые поцеловали малиновые губы. Они с Майки считали это место сокровенным воплощением своей любви друг к другу, встречали тут рассветы, провожали закаты и бесстрашно доплывали до середины глубокого водоема, окутанного зловещими легендами. Беззаботно плескались в воде, которая была украшена золотыми перьями косых лучей, и мерзли в ней до посинения, и выходили на берег, мокрые и счастливые, чтобы там в обнимку слушать птиц, мелодичное пение ветра и говорить обо всем на свете. Теперь же, в кругу друзей плавая в том самом озере, дрожащий Ханагаки не чувствовал ничего, кроме опустошения. Живописный, скалистый обрыв, безоблачное небо над головой, не загороженное потолком, и пышные деревья на берегу — все эти окружавшие озеро пейзажи, которые раньше восхищали и заставляли верить в чудеса, теперь виделись ему непримечательными, серыми, обыкновенными. Тот, кто придавал этому месту волшебство, сейчас не резвился с ним рядом, не нырял на глубину, чтобы игриво схватить за ноги, а был где-то далеко, не здесь, не рядом. Без него же все утратило свой смысл. Вдоволь накупавшись, мальчики ненадолго разбежались по домам и вернулись со своими велосипедами, чтобы устроить традиционные вечерние гонки на Майкином поле. Эта любимая всеми забава проводилась почти каждый летний день, однако у Такемичи и Коконоя до сих пор не было собственного транспорта, поэтому они не могли в ней участвовать. Двое парней уселись около костра и стали молчаливо греть руки и ноги, покрытые мурашками после купания, думая каждый о своем. Языки пламени, взвивающиеся к закатному розовому небу, плясали на их лицах, пока хулиганы поодаль соревновались друг с другом на скорость и ловкость. Так как неоспоримый победитель каждой велогонки сегодня отсутствовал, в мальчиках проснулся настоящий азарт. Это чувство побуждало их выделывать всевозможные опасные трюки и разгоняться до бешеной, практически смертельной скорости, чтобы обойти соперников и забрать себе титул лидера. Запыхавшийся Мицуя попросил сидящих у огня парней, которые все равно не были ничем заняты, поджарить зефир, часто заменявший хулиганам ужин. Вручив бездельникам пакеты с лакомством, тот благодарно кивнул и укатил на своем стареньком велосипеде обратно к ревущей толпе. Медленно поворачивая палочку с нанизанными на нее сладостями, Такемичи в раздумьях смотрел на резвящихся мальчуганов, необъятную равнину и завораживающее пламя. Все это стало для него родным за три коротких месяца, хоть и утратило яркие краски из-за потери особенного человека. Сегодня, посетив все значимые места и повторив летние традиции, Ханагаки полностью уверился в том, что Малиновое поле и его жители определенно навсегда останутся в его сердце. Расставание же с ним, которое близилось с каждой пронзительной минутой, уродливыми шрамами покроет воспоминания об этом незабываемом лете. — Грустно уезжать, — еле слышно бросил Такемичи, откладывая на траву дымящуюся палочку с поджаренным зефиром. — Мне тоже, — в тоскливом, серьезном голосе Коко не пряталась ирония. Он понимающе глянул на лучшего друга и хотел сказать что-то еще, но тут к костру стали возвращаться велогонщики — приятно уставшие, голодные и развеселые. А вместе с ними пришел Майки. Он, одетый в рваную черную рубашку с цветочной вышивкой и воздушные шаровары, бесшумно проскользнул между рядами хулиганов, не замеченный никем, кроме пары широко раскрытых, темно-голубых, подпаленных пламенем и неверием глаз. Спустя мгновение его присутствие уже почувствовали все, однако, раз главарь не стал провозглашать свое появление, значит, он пожелал оставаться незримым. И пораженные мальчишки, переглянувшись между собой, сделали вид, что Майки, в волосах которого не пестрела ни одна цветная ленточка, здесь попросту нет. Хулиганы продолжили как ни в чем не бывало обсуждать итоги последней летней гонки, пусть и не настолько оживленно, как ранее, и уплетать за обе щеки поджаренный зефир. И даже когда Манджиро, обойдя трещавший костер, целенаправленно подошел к застывшему в неестественной позе Такемичи и осторожно лег к нему на колени, никто не сказал ни слова. Парни не были удивлены этим жестом, не были и совсем безразличны к нему, но немой приказ командира приходилось выполнять — разговор за едой тек своим чередом, не прерываясь восклицаниями и вопросами. Опустились на небеса загадочные, невесомые сумерки. Прутья, подложенные в огонь, тлели и обращались хрупким пеплом, на потемневшее небо взошли звезды, яркие цвета заката размылись, и подула на землю ледяным дыханием ночь. Такемичи боялся не то чтобы говорить с похудевшим, бледным, словно исчезающим из этого мира Манджиро или касаться его — он боялся дышать, чтобы видение моментально не растворилось в воздухе. Своему счастью не верилось. Ханагаки все две последние проклятые недели провел в одиночестве, сомнениях, слезах и душевных терзаниях, молясь о том, чтобы Майки наконец объявился, живой и невредимый, и простил его. Чтобы убедиться в первом, достаточно было просто взглянуть вниз, на свои колени, а чтобы удостовериться во втором — поговорить. Но разжать пересохшие от волнения губы все никак не выходило. Участилось дыхание, жар чужих русых волос обжигал кожу и манил к себе, но прикосновение после долгих дней разлуки не могло произойти без разрешения. Метания продолжались до тех пор, пока Манджиро сам не поймал руку Такемичи, неловко висевшую в пространстве, и не поместил ее на свою голову. Глубоко из сердца по всему телу разлилось тепло, улыбка радостная, ласковая и чуть печальная тронула губы. Ханагаки гладил затихший ветер по макушке и расчесывал пряди, сконцентрировав все свое существование на человеке, который обнимал его колени и незаметно их целовал. — Осталась последняя традиция лета, друзья, — тем временем важно провозгласил Дракен, степенно подходя к огню. — Все по очереди прыгаем через костер и загадываем желания. Но только такие, которые могут сбыться в реальности. Не желайте дорогие машины, доверху набитые с деньгами и котятами. Баджи, это к тебе относится. С бубнежом и дикарскими воплями хулиганы стали перепрыгивать через огонь, который звездой горел в беспросветной тьме поляны. Каждый из них непоколебимо верил в магию костра, разведенного собственными руками, и надеялся на скорое осуществление сокровенных мечтаний. Когда все уже поучаствовали в традиции, Майки, молча наблюдавший за процессом, встал и за руку потянул Такемичи к огню. Они разбежались и синхронно прыгнули через него, не отпуская ладони друг друга и не сговариваясь. Закрытые глаза их осветило горячее пламя, которое норовило схватить летящие вперед ступни и опалить развевавшуюся одежду. Губы успели пробормотать заветное желание, и спустя быстрое мгновение парни оказались на другой стороне костра. Какое-то время оба глядели на огонь безмолвно и очарованно, мысленно молясь ангелам августа. Затем Манджиро снова повлек Ханагаки к нагретому месту, чтобы лечь к парню на колени и позволить заплетать в своих волосах неаккуратные косички. Они могли бы молчать до утра, разглядывая драгоценные черты друг друга в алом свете пламени, касаясь, не думая о последствиях случившейся ссоры и вообще не вспоминая о ней. Имело значение только то, что один наконец-то был близок к другому. — Что ты загадал? — сам не понимая, для чего и зачем, тихонько выронил Майки. Его до дрожи знакомый голос, похожий на звон росы ранним утром, наполнил прикрытые глаза Такемичи влагой. — Чтобы лето не кончалось, — проглотив слезы, со слабой улыбкой ответил Ханагаки. — Не сбудется, — Манджиро повернулся на чужих коленях так, чтобы лицо собеседника возвышалось прямо перед ним. Оно было поразительно прекрасно в отблесках огня. — А я хотел загадать никогда тебя не потерять. Однако не стал, — признался он, плавая в руках Такемичи и его чистом взгляде. — Сейчас я не могу последовать за тобой, но где бы ты ни был и сколько бы времени не прошло, я найду тебя. Везде и всегда. Обещаю, — произнеся слова с искренней, нежной честностью, Майки вдруг весь съежился и отвернулся к костру. — Прости за то, что.. скинул тебя тогда с обрыва. Хоть я и попросил озеро вынести тебя на берег и был уверен, что ты выживешь, это все равно было жестоко и глупо. Я переживал, прямо места себе не находил, и даже просил Эмму захаживать к твоей бабушке и спрашивать о здоровье больного, — рассказывал он со стыдом и раскаянием. — Но не думай, что я забыл все то, что ты наговорил, предатель треклятый. Я все еще злюсь и провожать тебя завтра не приду, даже не жди, — капризно пробубнил он себе под нос, жмурясь от разгоряченных волн пламени. — Хорошо. Я знаю, что ты не любишь прощания, — без тени обиды согласился Ханагаки, трепетными движениями поглаживая по голове того, кого сумел полностью узнать и понять. — Спасибо, что пришел сегодня. Может, когда-нибудь ты сможешь меня простить. Последний день в умирающем Малиновом поле завершился. Костер был потушен, дым же от него еще долго оседал на тяжелых ночных облаках. Хулиганы — усталые, сытые, немного грустные и довольные — три раза прокричали имена тех, кто завтра утром отправлялся в далекие земли, и разошлись по домам. Улицы в один миг опустели, но тишь не воцарилась — таинственно продолжал шуметь лес, в котором бродили лунные тени деревьев. Майки и Такемичи держались за руки до тех пор, пока не дошли до темного перекрестка, где, вздрогнув от порыва холодного ветра, отпустили ладони друг друга. Тут же пропало тепло, потускнели мириады звезд, ушла с языка сладость. В непроглядном тумане позднего августа было не разглядеть ни блестящих от тоски глаз, ни искаженных болью лиц. Они расстались безнадежно, безмолвно разойдясь в разные стороны, ведь сказать больше было нечего. Перепрыгнув калитку своего участка, чтобы ее скрип не разбудил родных, Манджиро пробрался в яблоневый сад и на ощупь поднялся в домик на дереве. Именно там он безвылазно провел последние две недели, пытаясь наказать и себя, и других, и часами смотрел в дырявый потолок, никого к себе не пуская. Поэтому парень вскрикнул от неожиданности, когда оказался наверху и в свете настольной лампы увидел дедушку. Тот спокойно и осанисто восседал на матрасе вглуби домика. — Дед! Ты как сюда забрался? У тебя же сердце! — подбежав к Мансаку, взволнованно заголосил Майки. Но тот был в полном порядке, и лишь в его старческом дыхании мелькали нездоровые хрипы. — Сердце сердцем, но я хотел убедиться, что мой внук заживо не закопал себя в этом свинарнике, — прокашлявшись, объяснил свой нежданный визит дедушка. Последние дни он видел Майки лишь мельком, ранним утром, когда тот спускался вниз за едой и водой. Остальное же время внук сидел в своей берлоге и не подавал никаких признаков жизни, поэтому Мансаку был уверен, что произошло нечто ужасное. — Я тебе тут конфеток принес. Шоколадные… Как ты любишь. Ешь на здоровье. И на трясущихся ладонях поднес к встревоженному лицу Манджиро маленькие сладости округлой формы. Парень разрывался от внутренних противоречий, до сих пор злясь на дедушку за июльскую ссору, но одновременно с этим умиляясь его настырной заботе. Подумав немного, он все же слопал конфеты прямо с морщинистых рук и обессиленно рухнул на прогнивший матрас рядом с Мансаку. Тот, не привыкший оттягивать важные разговоры, со вздохом начал: — Ну-кась, внучек, рассказывай. Что тебя терзает? Твой суженый или Малиновое поле? — всезнающе усмехнулся он, приглаживая седую бородку. — Насчет последнего — ты же знаешь, что нам рано или поздно придется оставить дом, как бы сильно мы его не любили. Скоро он перестанет дышать. Я, как и ты, тоже хотел дожить старость и спокойно умереть на этой святой земле, но судьба распорядилась иначе. Мы никто, чтобы идти против нее. Твои родители, Шиничиро и Изана сказали бы так же. — Я знаю, я все это знаю и слышал сто миллионов раз от тебя, от хулиганов, от.. суженого, — голос Майки срывался и дрожал. Парень резко вскочил, сел обратно и замахал руками в попытках отогнать болезненные образы прошлого. Его незажившая, медленно убивающая изнутри старая рана вновь стала кровоточить. — Но вы все не понимаете! Я.. я… — метавшийся взгляд скользнул по стенам, связкам сухоцветов, свернувшейся на столе кошке и банке с засушенными листьями малины. Затаенная боль, которая целое десятилетие билась в запертой на замок железной клетке, постепенно отравляя своего носителя, наконец выпорхнула наружу. Манджиро испуганно вдохнул, как от укола иголкой в самую душу, выдохнул, без сил упал на грудь дедушки и громко разрыдался. — Я т-так скучаю.. по всем ним!... — Тихо, тихо, — добрым, сочувствующим голосом утешал Мансаку. — Я тоже. Он не был удивлен внезапным горьким слезам и оглушительному, тоскливому реву, который жутким эхом разносился по яблоневому саду. Мансаку даже радовался этой яркой вспышке эмоций, ведь Майки давно было пора хорошо выплакаться. Вовремя оказавшийся рядом дед мягко похлопывал содрогавшуюся спину, пока внук черными комками слов выдавливал горе из своего горла. — Мне так не хватает их присутствия, их голосов, наших шумных завтраков по утрам, рыбалки, июльского сбора малины, дурацкой стрельбы из рогаток… После их смерти от меня ничего не осталось! Почему они оставили меня? Почему? Я исчезаю, исчезаю… — хватаясь за дедушку в порыве скорби, страха и снедающей печали, Майки плакал навзрыд, бил кулаками и бессознательно произносил вслух свои самые темные мысли. — Родители уже никогда не увидят, как я вырос и чего добился. Они даже не узнали меня хорошенько, не поняли и погибли, когда мне было всего пять! Пять лет! Шиничиро заставил меня поверить в жизнь, а сам умер глупо и навсегда, бросил меня одного, Изана сбежал в Город… А теперь и Такемичи. Я научил его всему, что узнал от братьев, впустил в свой дом, называл касатиком, но он тоже уходит, как и все они!.. Все, кому я доверяю, в конце концов уходят от меня! Моя жизнь — одни сплошные страдания, лишения, предательства… Я больше так не могу! — восклицал он отрывисто, вдребезги разбито и сломленно, злясь на весь этот отвратительный, жестокий мир и самого себя. — Может, мне лучше совсем не выходить отсюда наружу, чтобы не было так плохо и больно? Или спрыгнуть к чертовой матери с двадцать второго этажа, чтобы сердце перестало биться и кровью обливаться, кости переломались, и я больше не смог чувствовать эти проклятые чувства! — Молчать! Али ремня захотелось, мелюзга треклятая, безмозглая? — свирепо взвревел Мансаку, отвесив внуку тяжеленный подзатыльник. Он отнял чужую голову от своей груди, твердо взглянул в заплаканные, растекшиеся черные глаза и начал говорить. Уверенно и мудро. — Они все любили тебя. Любили, любят прямо сейчас и всегда будут любить! Даже покинув тебя и этот мир, неблагодарный ты Манджиро, они больше всего желают, чтобы их родная душа продолжала жить. Не ради них и не ради Малинового поля, а ради себя! Так цени то, что дали тебе родители, чему научили Шиничиро и Изана и что смог привнести в тебя Такемичи, несмотря на ваши различия, а ты — в него. Хватит цепляться за прошлое. Живи сейчас, живи так, как умеешь, страдай, люби, радуйся, плачь, становись сильнее и цени то, что имеешь! — закончив страстную напутственную речь, дед закашлялся и осторожно осмотрел затихшего внука. Из уставших, чуть посветлевших глаз Майки бесшумно катились слезы, но не горькие, как минуту назад, а осененные и сияющие. Любимая колченогая кошка запрыгнула к нему на колени и утробно мурчала, за окном горели звезды и шелестела желтеющая листва, дул ветер, заливались самозабвенным пением ночные птицы — он слышал, видел и жил. Слова дедушки осветили ему непростой, красочный и манящий путь в будущее и открыли простую истину. Манджиро так сильно и отчаянно захотелось чувствовать и ощущать этот мир собственной кожей, что он плакал и смеялся в одно и то же время. Из-за всепоглощающей скорби по рано ушедшим близким парень забыл, что самое главное — это возможность бесконечно, полно, чисто любить мир, которую ему подарила семья, которую никто у него не отнимет и которая останется даже тогда, когда деревня рухнет, завянут цветы, люди исчезнут, и все погрузится во тьму. Впереди у Майки простиралась длинная, ухабистая, трудная дорога взросления и принятия, но теперь он вспомнил, откуда черпать для нее силы. Дед, поняв состояние внука с помощью одного проницательного взгляда, облегченно вздохнул, прижал к себе своего мальчика и крепко обнял. Необходимый разговор на сложную, чувственную тему удался и вразумил бедового человека, который долгое время метался в сомнениях о жизни и смерти. — Ну-ну, внучек. Что бы сказали твои хулиганы, если бы увидели, как ты нюни распустил? Сшибли бы тебя с трона. А твой суженый? О нем подумал? Вмиг бы тебя разлюбил, — умиротворенно посмеивался дедушка, поглаживая русую голову Манджиро. — Ужли ты не против него? Моего касатика? — встрепенулся Майки, с опаской и робким лучом надежды поглядывая на деда. — Против, не против… Какая вам, мелюзге паршивой, разница. Делайте, что хотите, — махнул тот рукой и отвел дрожащие от старости глаза в сторону. — Я был слишком жесток с вами тогда, в июле-месяце. Но ведь это было совсем не со зла. Я боялся, что ваши отношения неразумные, шальные, произошли по глупости и принесут вам обоим только мучения, — глубоко вздохнул он. — Но, похоже, вы настроены серьезно и менять свой выбор не собираетесь. Я все еще не понимаю твоей любви, Манджиро, но моя собственная любовь к тебе никогда не закончится. Ты — мой внук, ребенок моего дитяти, и я желаю тебе только счастья. — Ахти, дед, ну ты даешь! — с радостным воплем подскочил Манджиро, сбросив с колен возмущенно мяукнувшую кошку, не веря только что услышанным словам. Ведь сказанное означало, что самый старый человек из семьи Сано принял их с Такемичи связь, понял, что она серьезна и крепка, и готов учиться их понимать. — Знаешь что? Я прощаю тебя! Ты самый-самый лучший дед во всем Малиновом поле! Нет, и в целом мире такого хорошенького не найти! Дай-ка я тебя поцелую! — Оставь свои телячьи нежности. Только слезы лил, а теперь скачет, как заведенный, — добрая усмешка приподняла уголки засохших губ. — Только пусть он тебя не обижает, а ты даже не вздумай из окошка прыгать. Выпорю обоих, — пригрозил пальцем дед, понарошку сводя густые брови. Затем он спохватился, вспомнив что-то, и усадил внука, который пританцовывал от безумного восторга, обратно на матрас. — Тебе нужно обязательно проститься с Такемичи. И не перечь мне, гаденыш! Иначе до-оолго жалеть будешь. Как поссорились, так и помиритесь, как расстанетесь, так и встретитесь вновь, — проговорил он спокойно, и богатый жизненный опыт придавал его голосу стальную уверенность. — Но чтобы это случилось, ты должен сделать шаг навстречу. — Я.. я постараюсь, — в мягком забытьи прошептал Манджиро. Вскоре в домике на дереве погас свет, и его поглотила тьма ветвистых деревьев, с которых сыпались на землю перезрелые яблоки. Мимолетные секунды превращались в минуты, а те — в часы. Августовская звездная ночь неторопливо сошла с неба и улеглась на покой, а вскоре на небе прекрасным утренним бутоном распустился рассвет. Наступил солнечный, прохладный и ветреный день отъезда. Такемичи, Коко и Инупи, которые под щебет ранних птиц поднялись в пять утра, плотно позавтракали и привели себя в порядок после беспокойного сна, теперь медленно шагали к станции, не боясь опоздать. Поезд отходил только через полчаса. На плечах у парней висели переполненные сумки, доверху нагруженные гостинцами, банками приторного варенья и целебными травами. За троицей уезжающих плелась толпа родственников и хмурых друзей, которые лишь теперь осознавали, что пришла пора прощаться. С трепетом и светлой грустью парни в последний раз оглядывали пейзажи Малинового поля — вот качели из шин с видом на бескрайнее поле подсолнухов, каменистый перекресток с крапивными зарослями, облупленное и покосившееся здание школы, ветхие дома друзей, ларек с мороженым, сверкающая вдали гладь озера и дремучий лес. Осень уже стучалась в дверь — листья, кружась в воздухе, опадали с деревьев в своем оранжево-буром камуфляже, лучи солнца не ослепляли и не грели кожу, как это было в середине июля, но окружающий мир все еще виделся чудесным. Очень горестно было сознавать, что скоро всей этой сказки не станет в угоду бездушному правительственному предприятию. Когда клеверный холм остался позади, Такемичи мысленно подвел итог — насколько же он повзрослел за прошедшее лето! Три месяца назад он с весьма ограниченными намерениями приехал в глухую деревню темных дикарей, где не было интернета и автомобилей, имелся только ванильный вкус мороженого и не предлагалось никаких развлечений, кроме древних обрядов, велогонок по вечерам и купания в озере. Рассчитывая повидать бабушку, быстренько помочь Коко найти подработку и сразу уехать, Ханагаки в конце концов остался здесь на все лето. И это решение было в судьбоносным — в Малиновом поле он приобрел себе верных друзей, научился смотреть на небо, чувствовать дыхание природы и видеть необъятную красоту вокруг. А что самое главное — здесь он нашел свою любовь. Здесь он ее и потеряет. — Как иронично. Идем по Майкиному полю без Майки, — не смог удержаться от комменатрия Коко, когда они в тишине пересекали зеленую равнину. Ночью прошел легкий дождик, и теперь от травы и мелких цветов, спрятанных за листьями, исходил свежий, душистый запах. — Почему его вообще прозвали Майкиным? — Все просто. Это поле является границей между цивилизованным миром и деревней. А Майки — его главный защитник, — размеренно объяснил Инупи, перешагивая через пепелище вчерашнего костра. — Пока Майки здесь, недостойные люди не смогут пересечь поле, чтобы навредить нашему общему дому. Это непреложная истина. Правда, когда у недостойных есть автоматы, истина трещит по швам, — с напускным безразличием добавил он, однако лицо его заметно омрачилось. Отогнав тяжелые мысли, Сейшу перевел взгляд на молчаливого Такемичи и, улыбнувшись, ободрил его. — Он обязательно придет. Если разрешил вам пересечь поле в начале июня, то в августе проводит обратно. Таковы его устои. — Не придет, — слабым голосом, однако довольно уверенно возразил Ханагаки. Его потускневшие глаза всматривались в станцию, которая все приближалась, а вскоре парни вместе с толпой вступили на ее каменный помост. — Он сам мне это сказал. Пока поезд еще не подоспел, на мальчишек набросились провожающие с пожеланиями, подарками, сбивчивыми напутствиями и слезами. Больше всех суетились старики, которые наказывали внукам всякую заботливую чепуху — дедушка и бабушка Инупи просили его кушать ровно один пирожок в час, чтобы тот не похудел до приезда в Город, бабушка Такемичи умоляла его больше не прыгать с обрывов в озёра, хотя прекрасно знала, что в мегаполисах природных водоемов попросту нет, а Коко наставляла совсем не работать во время учебы или же так, по малости, дворы выметать. — Ну-кась, послушай старого человека! Эта работенка то, что надо. Много времени и сил не требует, к тому же уважаемая и в каждом месте востребованная, и платят достаточно… — Понял я, понял, — отмахивался смущенный Коконой под смешки и улюлюкания друзей. — Взял малиновый компот в дорогу, как я тебе советовал? — с трудом просунувшись между стариками, заорал Чифую, обращаясь к Такемичи. — Взял. Правда, еле втолкал эту огроменную бутылку, — с улыбкой успокоил его парень, хлопая по выпуклости на сумке. — А деревянные фигурки взяли? Мицуя их целый день для вас вырезал, — прозвучал в толпе низкий, добродушный голос Дракена. — И их взяли. В рюкзаке у Такемичи лежат, — выкрикнул Инупи, чтобы его ответ долетел до адресата сквозь гудящую, суетливую ораву. Резкий гудок потряс пространство и затихающим звоном рассеялся по равнинам и высоким холмам. Паровоз уже приближался к станции, и дымок от него серыми, витиеватыми парами поднимался к небу. Однако вовсе не это заставило всю толпу разом замолчать и обернуться — внезапно подул цветочный, жаркий ветер, и на поле позади появилась знакомая всем фигура. Без сомнений, к станции приближался никто иной, как Майки. Он не шагал, а скользил по траве, будто вовсе не касаясь земли, и бесшумно летел к помосту, смотря взволнованными, влажными глазами только на одного человека. Он что-то нес в руках, что-то торопливо произносил губами, но внимание всех привлекло кардинальное изменение в его запоминающейся внешности — неровно обрезанные по шею волосы. Толпа, удивленно раскрывшая рты, расступилась перед ним, без лишних вопросов пуская парня к Такемичи. — Что.. что ты наделал? — хватаясь за короткие, жидкие пряди трясущимися пальцами, сокрушительно выдавил Ханагаки. Его любимая густая шевелюра, которую он в свое время заботливо заплетал и расчесывал, в одну ночь пропала с бестолковой, дрянной головы. — Зачем ты.. и как… — Срезал ножом, — резко отчеканил Манджиро, не желая об этом говорить и отнимая чужие руки от своих обновленных волос. — Вот, держи. Они мне больше не нужны. На ладони растерянному Такемичи упали десятки разноцветных лент. Здесь были и зеленые, которые Майки носил в самом начале теплого июня, и красные, которые он вплел себе перед путешествием в Город, и синие, ручейками пролегавшие в его прядках во время собрания на хулиганской базе. Эти незамысловатые украшения сопровождали самые важные моменты в жизни Манджиро и, несомненно, были для него очень ценны, поэтому Такемичи не знал — расстраиваться ему насчет отрезанных волос или благодарить за душевный подарок. — И это держи, — услышав еще один гудок поезда, который уже подъезжал к станции, Майки заторопился. Он неловко нацепил на голову уезжающему венок из робких садовых цветов и внимательно оглядел его со всех сторон. — Не снимай, пока не увидишь небоскребов. — Ты сам сплел его? — совершенно растроганно задал вопрос Такемичи, ощупывая умело связанные стебли и хрупкие лепестки в нежной палитре. — Да. Эмма научила, — пробурчал смутившийся Майки, отводя завороженный взгляд в сторону. Венок сделал и без того непозволительно прекрасного человека, стоявшего перед ним, похожим на само лето. — Поезд здесь надолго не останавливается, у нас мало времени, — преодолев мимолетное стеснение, он схватил Такемичи за руки, порываясь немедленно что-то сделать. Среди стариков и детей, которые молчаливо наблюдали за разразившейся сценой, оказался и дедушка Мансаку — он все это время стоял здесь, в толпе, маленький и высохший, никем не замеченный. Но бабушка Такемичи, которая втихаря утирала слезы платочком, почуяла его присутствие и тяжелой поступью подошла ближе. Союз внуков по старой традиции обязывал ее подружиться с другой стороной, какие бы разногласия не случались между ними в прошлом. — Что же это такое, старая карга? — тихо спросил у нее дед, смотря на мальчишек, которые чувственно переговаривались и крепко держались за руки. — А ты не видишь, старая вешалка? — всхлипнула бабушка, борясь с сильным желанием отвесить непонятливому собеседнику оплеуху. — Любовь! Время неотвратимо шло. Поезд, прогудев, проскрипев уставшими колесами и хрипло выдохнув, встал на станции, ожидая пассажиров. Толпа стала подгонять Коко и Инупи, чтобы те случаем не опоздали и не проворонили отбытие, но к застывшему на месте Такемичи их не пускал сам разыгрывавшийся ветер. — Что ты хочешь? — в этот момент тихо спрашивал парень, глядя перед собой абсолютно нежно и тревожно. Майки все никак не решался совершить задуманное и мялся, взволнованно поглаживая чужие пальцы. Наконец он промолвил, потупленно смотря себе под ноги: — Обнятия. Грустно рассмеявшись знакомому исковерканному слову, Ханагаки приблизился, обхватил вздрогнувшую спину солнечного дикаря, которого так и не сумел приручить, и заключил его в свои ласковые руки. Это драгоценное касание, запах липы и травы от обрезанных волос и прерывистое дыхание в шею могло стать его последним воспоминанием о Манджиро из Малинового поля. — Мы еще встретимся. Обещаю. Пожалуйста, не пропадай. Пиши мне письма каждый день, каждый час. Я буду целовать каждую строчку, каждую букву, которой касались твои пальцы. Адрес я тебе написал еще тогда, в июне, на бирке твоей рубашки, — еле ворочая заплетающимся языком и непроизвольно срываясь на любовные признания, Такемичи пытался как можно быстрее втолкнуть ценную информацию в чужую голову. — Слова лишние. Молчи. И иди уже, — Майки рывком оттолкнул от себя парня, боясь, что через пару секунд уже никогда не сможет этого сделать. Затем он изменился в лице, заламывая руки и стараясь сдержать брызги горючих слез, внезапно повысил сорванный голос и в истерике закричал на всю станцию. — Ненавижу прощаться. И тебя ненавижу! Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Я не простил тебя! Видеть тебя не хочу! Писать не буду! — он пятился назад с каждым резким выкриком и в конце концов побежал прочь по полю, не оборачиваясь. Его силуэт унес северный ветер, а голос донесся будто уже с высокого неба. — Катись в свой чертов Город, проклятый предатель! Как только Манджиро скандально и трусливо сбежал, к остолбеневшему Такемичи подбежала толпа провожающих и буквально понесла его на руках к отходящему поезду. Кто-то посмеивался, кто-то плакал, кто-то спрашивал о приготовленных в поездку припасах, однако парень ничего не слышал и не видел — он изо всех сил старался сохранить ощущение чужого тепла на своей коже. Тщетно. Касание постепенно рассеивалось с пальцев, шеи и груди, его незримые частицы поднимались вверх и исчезали, оставляя Ханагаки наедине с тоскливым стуком колес. Очнулся он уже в светлом купе на нижней полке, среди многочисленных дорожных сумок и шуршащих пакетов с едой. Поезд плавно набирал скорость, увядающий пейзаж за окном с каждой минутой менялся. Такемичи, пребывая в неудержимом исступлении, кинулся искать врученные ему сокровища по всему вагону, пока не обнаружил, что разноцветные ленты до боли сжаты у него самого в руках, а венок покоится на голове. — Нам сегодня никак нельзя засыпать. Ты должен своими глазами увидеть, как леса и поля превращаются в небоскребы Города. Это потрясающее зрелище, правда, — с увлечением болтал Коконой, глядя в пыльное окно купе и утешительно обнимая понурого Инупи, который навсегда покинул свой дом. Сладкий июльский сон не сбылся. Они ехали в поезде навстречу неизведанному, влекущему будущему, однако еще один родной человек не сидел рядом, не мелькал в планах на ближайшие безрадостные годы и не держал его за руку. Такемичи невольно вслушивался в щебетание двух влюбленных, опустошенно смотрел на помятые ленты и с бессильной горечью думал о том, что все получилось ужасно неправильно. Он не поклонился Малиновому полю на прощание, не поцеловал бабушку в щеку и не поблагодарил друзей за по-настоящему веселое лето. Неизвестно, запомнил ли взбудораженный и невменяемый Майки, где записан его адрес, да и будет ли он вообще писать после такого болезненно-крикливого, чудовищного расставания. И что самое худшее — он так и не смог простить Такемичи. Он его ненавидит. От безнадежных мыслей парня отвлек до странного знакомый звук. Ему вдруг показалось, что в окно бросили камешками, но этого никак не могло произойти — поезд уже набрал полную скорость, да и трещин на стекле не наблюдалось… Ханагаки невольно взглянул на уносящийся из поля зрения цветочный холм, склон которого был облит, как из небесного кувшина, солнечным светом. И заметил на нем человека. Он стоял на самой вершине, колыхаемый сильным ветром и целованный облаками. Его белая рубашка, короткие русые волосы и мягкие движения — Майки, целиком и полностью. Он весь запыхался от неистового бега, ведь хотел с высоты птичьего полета проститься с отбывающим поездом, а точнее — с одним-единственным его голубоглазым пассажиром. Грудь парня часто вздымалась и пылала ярким огнем, который не потушить — это горел в нем испепеляющий июль. Взгляды их встретились. Манджиро улыбнулся облегченно, широко и до одури нежно. Затем неторопливо и значимо произвел движение на красноречивом языке жестов, которое говорило больше, чем тысячи ненужных громких слов. Через секунду заветный холм, на котором осталось зимовать лето, скрылся вдали, и пейзаж за окном захватили пустые поля. Однако теперь Такемичи, до глубины души уверенный, что его простили, осветленный, радостный, успокоенный и все же немного печальный, чувствовал чужое тепло, которое вернулось в пальцы, и слышал голос. И голос этот больше никогда не покидал его. «Я тебя люблю»