Малиновое поле

— Ахти, в каких шикарных хоромах живет мой братишка! Аж завидно, собака! — По мне так обычная однушка. Для студента Города вполне даже скромненькая. Майки и Такемичи поздним вечером июля завалились в чужую съемную квартиру, не чувствуя рук и ног от усталости. Наспех оглядев минималистичный интерьер в черно-белых тонах, каждый составил о пространстве собственное мнение и остался при нем. Спорить не было никаких сил. Последние двенадцать часов принесли им обоим столько насыщенных, разноликих эмоций, ценных разговоров, знаний и впечатлений, что голова раскалывалась на части и требовала незамедлительного отдыха. — Нужно позвонить родителям, — присев на корточки прямо возле входной двери, забеспокоился Ханагаки. — Утром я им написал, что мы будем ночевать дома. Откуда же мне было знать, что твой потерянный брат вдруг объявится, задаром отдаст нам ключи от квартиры, и план изменится? Теперь мама и папа, наверное, переживают. — Жалко, что я с ними так и не познакомился, — огорченно вздохнул Манджиро, устало рухнув рядом. — Зато в квартире Изаны мы можем целую ночь делать все-все-все, что только захотим. — Да-да, — торопливо отвел взгляд Такемичи, стараясь прогнать из головы прилипчивые непристойные мысли. — А хочешь, я устрою знакомство с родителями? Позвоню им по видеосвязи и представлю тебя своим другом. Это временная мера, так что не обижайся. — Ух ты, звони конечно! Прямо сейчас. Все-таки магическая штука — этот твой телефон, — вслушиваясь в исходящие гудки, уважительно отметил Манджиро. Затемненный экран вдруг загорелся, и на нем появились сразу два отчетливых лица. На парней дружелюбно смотрел опрятный мужчина лет сорока в круглых очках и очаровательная длинноволосая женщина, от которой Такемичи, несоменно, унаследовал свои большие глаза редкого чистого цвета. Приветственные мягкие голоса доносились из динамиков, будто бы родители в эту секунду находились прямо перед ними. — Веди себя прилично, не как чокнутый абориген, — успел шепнуть Ханагаки пораженному до глубины души Манджиро, который уже собирался вслух разразится восклицаниями насчет чудо-техники. — Мам, пап, привет! Знакомьтесь — это Манджиро, мой самый лучший друг из деревни, — с этими словами он выразительно пнул обомлевшего Майки, чтобы тот хотя бы рукой помахал. — Этим летом нашего одичавшего сына из Малинового поля силком не вытащить. Теперь я понимаю, почему, — с приятной, любвеобильной материнской улыбкой произнесла женщина и почтительно наклонила голову в честь знакомства. — Друзья Такемичи — наши друзья. Где же вы сейчас? Почему не идете домой? Уже совсем поздно, молодые люди, — взволнованно добавила она, приблизившись к камере. — Все хорошо. Мы переночуем у моего брата, — вступил в разговор Манджиро, немного робея и как можно незаметнее поправляя растрепавшиеся во время прогулки волосы. Перед родителями своего возлюбленного хотелось выглядеть презентабельно, даже если их лица были странным образом заточены в узкой коробочке под названием телефон. — Здесь тепло, сухо, и места достаточно. Есть большуу-ущая кровать и даже настоящий холодильник! Вон, гудит в углу, хотите покажу? — Тш-шш, Майки, ну что я тебе говорил, — шикнув на забывшегося парня, Ханагаки силой отобрал у того мобильник. — А вы мне нравитесь, Манджиро, — мелодично и искренне рассмеявшись, мама Такемичи облегченно вздохнула. — Спасибо за звонок, мальчишки. Мы с отцом начинали за вас переживать, сегодня рано потемнело. — Они взрослые парни, почти мужчины, закаленные в деревне, и сумели бы постоять за себя. Я вот ни капли не переживал, — прокашлявшись, гордо заявил отец Ханагаки. Уловив знакомые нотки в неловко-чувственной интонации мужчины, Майки сделал вывод, что внешностью и душой Такемичи обязан матери, а вот характером — точно отцу. — Не успеете завтра заскочить к нам перед отъездом? Я соскучился по тебе, сын, да и с твоим другом хотелось бы пообщаться. — Не получится. Наш поезд отходит рано утром, да и Манджиро не может дольше оставаться в Городе, — объяснил парень, с надеждой поглядывая на своего лучшего друга из деревни. Однако в лице того ни один мускул не дрогнул, что означало — никаких отсрочек отъезда. Уговор есть уговор. — Очень жаль. Надеюсь, когда-нибудь нам удастся поговорить в живую, — разочарованно протянула женщина, а мужчина кивнул, подтверждая ее слова. — Но как же вам Город, Манджиро? Не испугал суматохой и шумом? Я, знаете, сама родом из деревни. Когда впервые приехала сюда с мужем, так и повалилась в обморок от страха. — Ба, да что вы! Я вот совсем не боялся, — с жаром начал Майки, польщенный вниманием к своей персоне со стороны бывшей деревенской жительницы. Они с мамой Такемичи взаимно приглянулись друг другу, сразу нашли общий язык и, по-видимому, могли бы беззаботно разговаривать часами. — Хотя, если честно, немного жутко все же было, но касатик все время был рядом, показывал и объяснял, как здесь житье-бытье устроено, так что страх быстро пропал, да и голова перестала болеть. Город ахти какой большой, но мне понравился лишь частями. Парк, например, огромно-зеленый такой, прилизанный, кафе моего брата.. райончик один интересный… — Я тебя умоляю, Майки, — ущипнув без умолку болтающего парня за бок, вовремя остановил его Такемичи. — Касатик, значит, — многозначительно повторила женщина, испытующе глянула на застывшего Манджиро и успокоенно улыбнулась. Обоим парням показалось, что она своими светло-голубыми глазами за долю секунды прочла каждую затаенную в их сердцах, запрятанную под семью замками мысль. — Ладно, мальчики, ложитесь спать. Не шалите допоздна, а то завтра проспите поезд. Рада была поговорить с вами. — И я очень рад. Вы такие хорошие, — перекрыв весь экран своей мордашкой, простодушно выпалил Майки. — Вот уж спасибо, — расплылась в тихой, умиротворенной улыбке женщина. — Доброй ночи вам. — Спокойной ночи, — в свою очередь пожелал отец и, почему-то решив пошутить, смущенно и неразборчиво выдал: — Сын, а ты чтоб к осени был дома! — Пап, ну не надо, а, — с зеркальной точностью смутившись в ответ, буркнул Такемичи и поднес палец к кнопке завершения звонка. — Уже скучаю! Изображения тут же исчезли с потемневшего экрана, голоса стихли, вновь оставив парней совершенно одних в маленькой душной квартире. Ханагаки, обессиленно покряхтев, скинул с себя куртку, доковылял до кровати и упал на нее лицом в прохладные простыни. Та заскрипела под весом его тела и распахнула свои мягкие-премягкие объятия, заботливо обволакивая ноющие мышцы со всех сторон. — Как тебе родители? Они.. довольно необычные, но я ужас как их люблю, — утопая в запредельно комфортных взбитых перинах после двух месяцев, проведенных на раскладушке, честно признался Такемичи. — Я же сказал тогда, еще по звонку, какие они. Очень хорошие, — судя по звуку, Майки рыскал по полу в активных поисках чего-то. — Добрые и.. сердечные, наши, родные люди. Особенно твоя мама — та вообще одуванчик божий, — делился впечатлениями парень, продолжая ползать где-то внизу. — Хотел бы я тоже познакомить тебя со своими родителями.. но я и сам их почти не помню, — он вдруг затих и перестал двигаться. — Так что знакомились бы мы оба. — Майки, что вдруг такое. Ты как? — резко поднявшись с уютной кровати, Ханагаки приземлился на пол рядом с замеревши парнем и чутко осмотрел его. Однако тот повеселел так же быстро, как и пригорюнился. — Терпимо. Зато теперь я, кстати, понимаю, почему тебя тянет в Город. Такие мировые родители — единственная весомая причина, чтобы круглый год вариться в этом адском котле, — ухмыльнулся Манджиро своему остроумию. — Забавно вот что — они оба еще не знают, что я на тебе женюсь. Надо было кольцо им показать, — схватив Такемичи за руку и сжав его тонкие пальцы в своих, хихикнул парень. — Хотя, думаю, твоя мама и так обо всем догадывается. Деревенские, они все такие — мудрые и проницательные. — Да ты же сам назвал меня касатиком перед ней, дурья башка. Нашел когда выпендриваться, — осуждающе фыркнул Ханагаки, больно ущипнув собеседника за нос. — Будем надеяться, что она уже забыла значение этого слова. Все-таки мама очень давно переехала из деревни, еще в молодости. — Такое не забывается, — с готовностью к спору возразил Майки, но в следующее мгновение его внимание отвлекло что-то, стоящее за спиной Такемичи. — Ох ты, смотри-ка! Нашел! Медленно, боязливо обернувшись, Ханагаки в холодном поту осмотрел расположенные поблизости предметы. И тут же наткнулся взглядом на то, чего опасался больше всего — тумбочку справа от дверей, в которой, по словам Изаны, хранились различные непристойные вещи. В груди парня тут же выросло бескрайнее крапивное поле и стало неистово сжигать все жизненно необходимые внутренние органы. В тот момент он был готов переломать ненавистную и одновременно с тем манящую к себе мебель. — Телевизор! — тем временем завопил Майки, побежав в абсолютно другую сторону. — Ужли совсем без помех, как ты мне рассказывал? Включай скорее! Такемичи, оторвав тяжелый взор от низкой тумбочки из лакированного черного дерева, с облегчением пошел вслед за Манджиро. Но как тот не заметил заветный предмет мебели, о котором был прекрасно осведомлен, при этом успев изучить пол квартиры вдоль и поперек и собрав на себя всю пыль, оставалось загадкой. — Фу-ты, и вправду показывает. Мои помехи, конечно, красивее, но и это тоже сойдет, — с довольным видом Майки уселся на пуфик напротив широкого экрана и впился в него любопытными глазами. — Неси что-нибудь попить из холодильника. Умираю от жажды. — Я тебе не официант, — ссылаясь на недавнюю сцену в кафе, проворчал Ханагаки, однако выпить все же принес — и не что иное, как красное полусладкое вино в изящной серебряной бутылке. — Думаю, Изана не будет против, если мы хлебнем маленько. Это мой любимый алкогольный напиток. — Я, как его обожаемый младший брат, разрешаю, — вальяжно бросил Майки, ловким движением выхватил бутылку из чужих рук и щедро глотнул душистую жидкость прямо из горлышка. — Ба, совсем не как дедушкина крепкая настойка. Та аж зубы выбивает, а эта совсем приторная и.. загадошная. — Эй! Дай мне попробовать, жадина ты этакая, не выпивай все залпом! Следующий час или полтора они провели за просмотром какого-то мутного, дешевого телесериала, в котором девушка родом из провинции влюбляется в богатого, харизматичного, успешного бизнесмена, мажора столицы. Выпитая до дна бутылка вина одиноко валялась у них под ногами, а сами парни, в общем-то не привыкшие к алкоголю, замолкли и расплылись в болезненно-сладком опьянении. По потолку разноцветными пятнами плавали огоньки, пол пошатывался под ватными ногами обоих, зрение затуманилось и притупилось. Такемичи казалось странным, что Манджиро по своему обыкновению не лезет к нему обниматься, целоваться и не настаивает на пошлостях, хотя обстановка к этому располагала как нельзя лучше. Все, чем тот ограничивался — целомудренное поглаживание по коленке сквозь джинсы, которое вызывало в Ханагаки весьма неоднозначные ощущения. Однако они находились только вдвоем, молча вдыхая ягодно-спиртовые пары, сидели очень, очень близко друг к другу и довольно хорошо проводили время — поэтому грех было жаловаться. — Ети их всех в д-душу. Надоели эти сопли, — когда стрелки часов показали ровно два часа ночи, вдруг нарушил тишину Манджиро. Он отрывисто щелкнул кнопку выключения на пульте и привстал с пуфика, покачиваясь в разные стороны. На лице у него играла поганая, грязная ухмылочка, сбивчивая икота мешала говорить. — Можно.. ик.. п-присесть? И он с размаху шлепнулся на чужие колени, обхватил шею разомлевшего Такемичи горячими ладонями и опасно приблизился к его лицу. Пьяное дыхание, насыщенное терпкими нотками вина, опалило румяные щеки, руки интуитивно легли на плечи, со смягченной силой разминая их и поглаживая. Приглушенный свет не позволял разглядеть, что таится в омуте прикрытых глаз, обрамленных длинными шелковыми ресницами. Момент истины настал — промелькнуло в размыленном и плывущем сознании Такемичи. Он склонил голову и нетерпеливо подался вперед, навстречу чужим приоткрытым, влекущим, пахнущим ягодами губам, чтобы без оглядки в них упасть и задохнуться. — Ай-яй-яй! Ты только посмотри! — протрезвев за одно быстрое мгновение, Майки резво вскочил с колен партнера, не допустив поцелуя, и шустро подбежал к окну. — Как все сияет! Даже звезд не видно. Раздосадованный, сердитый Такемичи, по венам которого вместе с алкоголем уже потекли струи возбуждения, поплелся за коварным обманщиком. Теперь сомнений быть не могло — Манджиро специально оттягивал момент, которого жаждали оба, игрался со своей глупенькой жертвой и вовсю веселился, в то время как Ханагаки беспомощно велся на его трюки и ходил за ним хвостиком по квартире. Подходя к окну, которое располагалось справа от дверей, парень, как назло, споткнулся о проклятую тумбочку из черного дерева и грубо ее выругал. Однако представший перед Такемичи вид заставил его на время забыть обо всех невзгодах — панорама из скромной квартиры студента действительно открывалась изумительная. Отсюда, в семидесяти метрах над землей, был отлично виден и центр Города с его искрящимися небоскребами и острыми шпилями, и колесо обозрения вместе с другими безумными аттракционами, и даже черный провал, который почти не освещался поздней ночью — парк с его раскидистыми деревьями и подстриженными кустами. Чудилось, что бесконечные жилые комплексы и шоссе, пролегающие внизу, находились в стеклянном шаре, и застывшие у окна парни могли всего лишь легонько потрясти его, чтобы снег пошел среди лета. — Красотища. И как вы, городские, не боитесь жить на такой высоте, — восхищался Майки, прилипнув к стеклу и разглядывая огни ночного мегаполиса, который никогда не ложился спать и по-прежнему кипел жизнью. — Тебе никогда не хотелось прыгнуть? — Неожиданный вопрос, — удивленно подняв брови, протянул Ханагаки. Он задумчиво расчесывал волосы пальцами, размышляя, прежде чем серьезно и честно ответить на очевидную шутку. — Иногда хотелось. Например, во время весенних экзаменов, в подростковый период и когда ссорились родители. Но теперь.. даже мысли такой на ум не приходит. Ты научил меня любить жизнь, — взглянув на собеседника чистыми, сияющими внутренней силой и красотой глазами, промолвил парень. — Почему ты, кстати, спросил меня об этом? Ты сам-то.. не хочешь прыгнуть? — Вот еще чего выдумал. Не-а, — пропитавшись чужой серьезностью, тихо, без намека на смех ответил Манджиро. Он водил пальцами по прозрачному стеклу, рисуя невидимые узоры, и со спокойной печалью глядел вниз, на далекий тротуар, путь до которого составлял двадцать два этажа. — После смерти близких начинаешь волей-неволей ценить то, чего у других больше нет. Родители и Шиничиро уже никогда не смогут посмотреть телевизор без помех, выпить красное вино, как мы с тобой, и полюбоваться этим видом. А ведь он и правда.. волшебный. — Да, — внимательно следя за чужой речью, взглядом и ломаными движениями, обеспокоенно кивнул Такемичи. — Волшебный. Каждый раз, когда из Майки прожженным пеплом вылетали слова о навсегда потерянных родных людях, его хотелось обнять, приласкать, утолить простую человеческую жажду заботы в бессловесной близости, уничтожить гниющую годами боль и быть рядом столько, сколько потребуется. Осторожно подойдя ближе и разведя руки в стороны, Ханагаки предложил свое тепло и утешение, и Манджиро, омраченный скорбью, без раздумий принял их. — Спасибо.. за обнятия, — исковеркав непривычное городское слово, совсем неслышно произнес он в чужую грудь. Громкие выражения не были в его правилах, но сейчас, прижавшись к дышащему и живому Такемичи, стоя рядом с ослепляюще красивой панорамой, Майки захотелось его искренне поблагодарить. — Ты каким-то чудом всегда оказываешься поблизости, когда мне плохо. — Потому что я никуда и не ухожу, — с грустной, доброй улыбкой произнес Ханагаки, поглаживая чужую спину. — И не уйду. И правильно говорить не обнятия, а… — А вот и уйдешь. От тебя потом воняет, — повел носом Манджиро, смешливо высунув язык, и мягко, чуть смущенно отстранился. — В этих ваших квартирах даже помыться негде… Такому грязнуле, как ты, без этого никак нельзя. — Думаю, здесь есть душевая кабина, — не восприняв обидные слова всерьез, Такемичи указал на темную арку слева от входной двери, где предположительно располагалась ванная комната. — Душ — это как фонтан, в котором ты сегодня бегал, только температуру воды можно регулировать, да и течет она вниз, а не вверх, — ответил он на безмолвный вопрос, повисший в воздухе. — Ахти! Значит, фонтан наоборот! Пойдем искупаемся вместе, — предвосхищая открытие для себя новой технологии, Майки за руку поволочил порозовевшего Такемичи к ванной. Оба парня, находясь в Малиновом поле, любили перед сном смывать с себя грязь, резкие запахи улицы и усталость, плескаясь в прозрачных, освежающе-ледяных, чистых водах озера. Естественно, условия Города, то есть теплые струйки из проржавевшей душевой лейки, легко регулируемые человеческой рукой, в сравнение не шли с деревенскими чудесами. Однако Майки обожал воду в любой ее форме, поэтому блаженно прикрывал глаза, голышом стоя под развалюхой-лейкой и вслушиваясь в успокаивающее журчание капель. Затем он начал баловаться и пробовать фруктовые шампуни брата на вкус, и последствия в виде безудержного кашля его не останавливали. На Такемичи же, который неловко, бесшумно и стеснительно стоял чуть позади, отчаянно пытаясь слиться со стеной, парень будто бы не обращал никакого внимания. Радуясь и обижаясь одновременно, Ханагаки изо всех сил старался отвести жадный, смущенный и мокрый взгляд от соседа и намыливал бока на безопасном расстоянии от него. Условия, в которых они сейчас пребывали, не укладывались в голове — два парня, до потери рассудка влюбленные друг в друга, полностью раздетые мылись в одной узкой душевой кабине. Что-то обязательно должно было произойти с минуты на минуту. И оно произошло. — Такемичи, милый, тебе спинку потереть? — обернувшись с мочалкой в руках, захлопал намокшими ресницами Манджиро. Выражение на его затененном веснушчатом лице невозможно было прочесть. — Давай, — давно готовый ответ выскользнул изо рта против воли робеющего Ханагаки. Встав спиной к Майки, он в неконтролируемом волнении сжал губы и возвел глаза к потолку. — Только.. нежно. Пары теплой влаги стихийными волнами поднималась вверх, стены кабины запотевали от непрекращающегося потока горячей воды. Манджиро медленно и осторожно, будто исполняя затейливый ритуал, водил пенящейся мочалкой по всему вымокшему телу Такемичи. Тот стоять ровно не мог, подрагивал, покачивался и неровно выдыхал, захлебываясь в интимном моменте. — Пузырьки и капли на твоей коже.. так красиво, — с трепетной откровенностью прошептал Майки, окрасив дыханием чужую шею в цвет июльских цветов. Губы воздушно, почти неощутимо коснулись ее, теплые ладони легли на талию, привлекая ближе к себе. Журчал плавный голос, перебивая течение капель. — Ты бледный, ты пахнешь, как полная луна летней ночью. Ты само создание любви. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Сдувая разноцветную пену с плеч, горячо выдыхая в беззащитную шею, ненавязчиво поглаживая бедра, он любовался своим Такемичи, снова и снова трогал нежными пальцами его внешнюю прелесть и колотящееся сердце. — Майки, — горько всхлипнул обернувшийся парень. На озерных глазах его сверкали солнечные дорожки и выступали слезы, которые отличались от капель воды чувственностью и мягкой яркостью. — Пожалуйста… Тронутый воздушными словами и мимолетными касаниями, доведенный до края возбуждения и влажного желания Такемичи жадно прильнул к чужим губам, ища в них свое спасение и облегчение. Когда же парня прижали к запотевшей стене, целуя, облизывая и покусывая, а давно затвердевшие члены соприкоснулись, душевую кабину облетел еле различимый сквозь поток воды стон. — Ближе, — стараясь почувствовать его каждой клеточкой кожи, обвив шею руками и подаваясь бедрами вперед, в мучительном томлении просил Ханагаки. Ему было возмутительно этого мало. — Еще... Улыбаясь садистки сладко, Манджиро плавно обхватил оба члена липкой ладонью, а в следующее мгновение неторопливо, размеренно провел по ним вверх-вниз. Напускной выдержки как не бывало — парни дрогнули и в унисон заскулили, закусывая размазанные губы от ярких экзотических ощущений и стараясь побороть позорное желание толкнуться в кольцо мокрых пальцев. Ладони Такемичи безвольно поползли вниз, чтобы присоединиться к ласкам и довести обоих до исступления. — Я не хочу так, — внезапно остановил себя и партнера Ханагаки, с трудом одергивая руки и изнемогая от болезненного возбуждения. Сегодня им владели мысли о более серьезной близости, которые не позволили расслабиться, отдаться влажному моменту и кончить от первых же движений. — Пойдем, — завлекающе выдохнул он, направляя разгорающегося Майки к выходу, наслаждаясь каждым прикосновением к нему. Кто-то отключил поток воды, и они наощупь выбрались из ванной комнаты, непрестанно и мокро целуясь, страстно постанывая друг другу в губы и спотыкаясь об раскиданные по полу вещи. Спустя мучительное количество времени Такемичи в состоянии полного беспамятства и безумства или сам упал на кровать, или его грубо туда толкнули. Знакомые перины обволокли изнывающее тело, а Манджиро уже нависал над ним, жгучий, как раскаленное летнее солнце, желанный, как освежающий ветер, и прекрасный, как никогда. Приглушенный свет старой настольной лампы, разлитый по комнате, наконец позволил Ханагаки без стыда рассмотреть своего голого парня с самой лучшей точки обзора — снизу. Мечта, преследовавшая его с июня, наконец сбылась. Плавные изгибы загорелого, мускулистого, сильного тела, по которому ручейками стекали прозрачные капли, потемневшие из-за влаги волосы с проблесками алеющих лент в спутанных прядях, подтянутые, накачанные драками, бегом и плаванием ноги и.. действительно большой, ровный, налившийся тяжестью член, который упирался в живот Такемичи и приковывал к себе его взгляд — жаждущий, полный пылкой мольбы о близости. — Умоляю, пожалуйста, Майки, — жалобно захныкал он, полностью утратив здравый рассудок и контроль над собой. Алкоголь все еще бурлил в организме, как и раздразненное желание, лишая его возможности соображать и думать о чем-либо ином, кроме секса. — Трахни меня. Сейчас. Здесь. Я больше не могу терпеть, Я умираю, — Такемичи, приподнявшись с кровати, льнул к Манджиро, как умалишенный, и искал его ласки, его сладких слов на ушко, его любви. — Хорошо. Раз ты умираешь без моего члена, думается, у меня нет выбора, — с торжествующей улыбкой прошептал Майки, словно пьяные и несвязные слова парня сломали все возможные преграды на пути и развязали мысленные веревки на руках. Он крепко, благодарно обнял метавшегося Такемичи, чмокнул его в лоб и пулей слез с кровати. — Я за презервативами и вернусь, — объяснил он взволнованному Ханагаки свой уход. Подняв голову с подушки, тот безмолвно и отреченно наблюдал, как Майки торопливо роется в заветной тумбочке из лакированного черного дерева. Осознание все же сумело пробраться сквозь тлеющее возбуждение, и фраза осуждения соскользнула с непослушного языка: — Ты заметил тумбочку. Ты водил меня за нос. — Пойми. Я желал подчинить тебя, касатик, — подходя к кровати неумолимой бесшумной походкой, властным, низким тембром произнес Манджиро. — Сознаюсь — я дразнил тебя, я делал все, чтобы ты захотел меня до безумия, до дрожи, до слез отчаяния на твоих чистых небесных глазах, — он взял чужой подбородок и приподнял его, разглядывая раскрасневшееся, мокрое от слез лицо жертвы. — И у меня получилось. Ты плачешь от возбуждения, Такемичи. Теперь ты — мой, — в упоении своей победой промурлыкал он, постепенно переходя на хищное рычание. — Я же говорил еще там, в домике на дереве, что ты сам попросишь меня трахнуть тебя. — Так сделай это наконец, — с хриплым придыханием взмолился Ханагаки, у которого попросту атрофировалось чувство стыда и смущения. Звучный, томный голос, произносящий пошлые слова над его ухом, вернул парня в прежнее разомлевшее состояние. — Я полностью твой. Только твой, Майки, обещаю, твой на всю жизнь. И крапали слезы, и сталкивались в рваном поцелуе языки, и в самозабвенном танце гуляли по телу длинные пальцы. Манджиро, сдерживая свирепое желание растерзать томящегося Такемичи на части и попросту съесть, постепенно опускался ниже, поддерживая уровень чужого возбуждения. К бледной шее парня приливала кровь от его засосов, выпирающие ключицы горели от его укусов, заботливо смазанных слюной, а член дергался от постоянного трения. — Ты здесь такой чувствительный, — с приятным, трепетным удивлением заметил Майки, жестоко выкручивая затвердевшие соски и, словно в извинение, медлительно и долго целуя их. Реакция выгибающегося Ханагаки была восхитительно бурной и живой. — Это страшно мило. — Так страшно или мило? — хотел ядовито съязвить Такемичи, однако из пересохших уст сорвалось влюбленное дуновение ветра с призвуками переливчатого журчания. Это говорили его прекрасные глаза — полноводные, вожделеющие, расплывающиеся на всю комнату темно-синими волнами. Им ответили кратким, но таким многозначительным и важным поцелуем в подрагивающие веки. Извиваясь под непрерывными прикосновениями и напрягая сладко ноющие мышцы, Ханагаки тихо постанывал и искал любимые малиновые губы в теплой ночной полутьме. Зрительный контакт с магнитными, совершенно бездонными, нежными черными глазами сверху то и дело прерывался, однако он был необходим, как воздух и вода. Парень то вдавливал чужую голову в свою грудь, продляя ласки облизанным соскам, то притягивал ее обратно к себе, чтобы просто посмотреть на своего жаркого Манджиро. — Что это? — неосознанно и доверчиво прошелестел Такемичи, когда почувствовал на шее что-то отличающееся от мягких рук партнера. — То, что не позволит тебе убежать от меня, — затягивая ремешок юркими пальцами, таинственно промурчал Майки. Кожаный ошейник глубокого черного цвета с аккуратными шипами и поводком превращал задыхающегося до слез Такемичи в живое воплощение всех самых грязных и очаровательных сексуальных фантазий вместе взятых. — Нашел в тумбочке. Нравится? — Я не м-могу дышать, — хрипло, отрывисто, испуганно возмутился парень, в животной панике хватаясь за пережатое горло. — Сними… Но когда давление чуть ослабло, кислород вернулся в перегревшееся тело, а успокаивающие речи и просьбы партнера зазвучали в ухе, Ханагаки стал постепенно свыкаться с непозволительно развратным предметом, который врезался в изнеженную бледную кожу. Взглянув на конец поводка, который был накрепко сжат в руках Майки, он ощутил новый прилив острого, запретного, нестерпимого возбуждения. Член его дернулся, оглушительно застучало сердце, затуманились заплаканные глаза — над ним взяли контроль, его подчинили, им любуются и восхищаются, о нем мечтают, его хотят. — Ладно.. оставь, — наконец согласился парень, стеснительно отворачивая голову, чувствуя себя под пожирающим и завороженным взором Манджиро самым привлекательным и желанным человеком во всем ночном Городе. — Можешь даже.. затянуть потуже. Извращенец. — Ты невероятный, Такемичи, — голосом, переполненным искренним восторгом, любованием и ласковостью вымолвил Майки, внимательно и жадно оглядывая своего засмущавшегося партнера, поддевая кожаные ремешки и слегка оттягивая поводок. Хотелось наброситься на него прямо сейчас, придушить и довести до сумасшедших криков блаженства, однако парень мысленно приказал себе сдерживаться как можно дольше. Нужно было действовать неторопливо и последовательно. — А это еще что? — с нарастающим страхом осведомился Ханагаки, когда влажная жидкость извилистым ручейком потекла по его ягодицам. После появления на сцене ошейника он боялся даже предположить, что еще отыскал извращенец по имени Манджиро в той злосчастной тумбочке. — Не дрожи ты так. Просто смазка. Те двое на видео.. использовали ее, — плавно раздвигая ноги замеревшего парня, с нескрываемым волнением пояснил Майки. Он до мельчайших деталей запомнил содержание того сумбурного порно и сейчас руководствовался им, чтобы не навредить партнеру. — Ты уже достаточно возбужден.. но если будет больно, не терпи — сразу говори мне. Никаких стеснений. Идет? — Идет, — больше с предвкушением, нежели с испугом ответил Такемичи, выдавил из себя ослабевшую улыбку, чтобы успокоить встревоженного Манджиро, и обессиленно откинулся на подушки. Затекшие ноги его с немым приглашением широко развелись в стороны, что стоило парню очередного прилива яркой краски на лице. Проложив на животе партнера ветвистую, мокрую, лунную дорожку из поцелуев, Майки сполз вниз и нерешительно приблизился к нерастянутому, девственному анусу. Подняв глаза к небу, парень мысленно попросил демонов июля одолжить ему немного мастерства, аккуратности и удачи на эту теплую ночь. Затем смазал кожу входа резко пахнущей жидкостью из бутылочки и осторожно, невыносимо медленно ввел первый влажный палец. Вместе с тем он облизнул головку и ненадолго взял чужой член в рот, чтобы облегчить предполагаемые страдания партнера. Однако вопреки ожиданиям реакция Такемичи явилась не в виде душераздирающих криков боли или радости, напуганных просьб прекратить и сладострастных хныканий — она была никакой. Парень продолжал неподвижно лежать, гипнотизируя потолок, и лишь грудь его начала вздыматься чаще. В это время палец скользил в тугом отверстии, раздвигая стенки для предстоящего предмета большего размера, а вскоре к нему аккуратно и постепенно добавился второй и третий. Проникновение сопровождалось старательным, глубоким минетом, который заметно улучшился с первого раза, но лишь до поры до времени — Манджиро сглотнул, прогоняя накатившую тошноту, и с чавкающим звуком вынул орган изо рта, чтобы не допустить преждевременного оргазма и направить все силы на растяжку. — Больно? — Нет, — расстроенный отсутствием пухлых губ на своем члене, пробормотал Ханагаки. — Чуть-чуть приятно… — Такемичи, точнее. Как, где приятно? — терпеливо допытывался Майки, не переставая тихонько и бережно толкать внутрь пальцы, понимая, что партнер с головой ушел в ощущения и теперь разговаривает с огромным трудом. — Приятно, когда глубже, и раздвигаешь.. в разные стороны… Вот так… ах… — наконец оторвав загнанный взгляд от потолка, Ханагаки непроизвольно заскулил и сжал простыни в кулаках. Ритмичные движения внутри скорее дразнили его аппетит, чем удовлетворяли, и он бессознательно подстраивался под них, незаметно двигая бедрами навстречу. Похабные, скользкие звуки сводили его с ума. Смелея с каждой секундой и на ходу узнавая самые чувствительные места партнера, Майки начинал действовать все увереннее, ведь перестал бояться навредить. Он целовал стройные, изнеженные ноги, по-хозяйски оставлял пылающие засосы на коже бедер и доводил карамельно хнычущего Такемичи до головокружительного смятения, второй рукой надавливая на его член. Восхищаясь каждым его сексуальным изгибом, вдохом, выдохом и любя его всем своим диким сердцем, Манджиро просто не был способен сделать больно. — Думаю, хватит, — он с хлюпающим звуком вынул все три пальца, и лицо его исказилось от пылкого нетерпения. Вскипая от еле сдержимаевого, всеми способами раздразненного возбуждения, Майки непослушными руками надел на свой изнывающий член презерватив, а затем низко-низко наклонился, чтобы прошептать в чужое ухо: — Ты хочешь этого, касатик? — Подожди. Н-нет, — резко привстав с кровати, замахал руками Такемичи. Пропажа длинных пальцев изнутри по-настоящему огорчила его, а приставленный к анусу орган, который теперь казался смертельно огромным, довел парня до истинного ужаса. Эта прихотливая шалость могла кончиться для него летальным исходом. Непролитые крупные капли застыли в распахнутых глазах, уголки распухших губ опустились и бесконтрольно задрожали. — Я хочу. Давно хочу.. и очень сильно. Но это страшно. — Тихо, касатик, тихо… — за знакомыми словами последовал успокоительный поцелуй в обе горькие от слез щеки. Манджиро установил близкий зрительный контакт со своей голубоглазой любовью, взял Такемичи за руки и прижал его тонкие, хрупкие запястья к простыням. — Доверься мне. Я буду делать тебе только приятно. — Мм-мм... Черт... Черт, черт! Да пропади все оно пропадом. Хоть тресни, не могу отказать таким пошлым словам, — дрожа всем исцелованным телом, сбивчиво произнес роковые слова решившийся Ханагаки, ярче, чем прежде, раскраснелся и раздвинул ноги еще чуть шире. Он смешно зажмурился и задержал дыхание, стараясь расслабить сопротивляющиеся мышцы и бездумно отдаться испепеляющим ласкам Манджиро. — Доверяю тебе всего себя. Будь нежным.. все время. — А этого обещать не могу. И, глубоко вдохнув, Майки одним плавным движением, сантиметр за сантиметром вошел внутрь. Тепло и узость охватили его пульсирующий член, который все прошедшие ночные часы обидчиво требовал внимания, ясность сознания моментально поплыла от нового, ни с чем не сравнимого ощущения слияния, которое даже во сне не могло привидеться. Это был тот самый запретный плод, вкусив который, уже никогда не вернешься обратно в мир невинного детства. Обомлевший, немного растерянный Манджиро, закусив губу от воистину дьявольского удовольствия, с нетерпеливым волнением посмотрел вниз. Удостоверившись, что хорошо растянутый партнер не находится на грани смерти и теперь нервно ему кивает, разрешая медленно двигаться, он толкнулся всего один раз и провалился в текучую бездну. Его упоенный, сдавленный стон проглотили безответные стены узкой комнаты. — Жарко... От странного, немного болезненного, непривычного чувства заполненности чужой плотью и давления в области паха Такемичи хотелось громко рыдать, рвать и метать и сбежать вон из душной съемной квартиры. Однако последнее не позволил бы сделать поводок, неприятные ощущения же скрашивались ликующими мыслями о долгожданной близости, а вскоре и вовсе улетучились. Ведь он наконец стал одним целым с неуловимым и сказочным Майки, разделил с ним горячий воздух родного дома, поймал свободолюбивый летний ветер в ладонь и теперь ни за что бы не отпустил. Волны дрожи зарождались в низу живота и растекались по нервным окончаниям всего тела, в мыслях принимая образ проткнутого воздушного шарика. С каждым новым мягким толчком темп увеличивался, как и прерывистое дыхание, и отдававшееся в ушах и пальцах биение измученного сердца. Через минуту подобных непривычных блаженств и отрывков хаотичных мыслей Такемичи начал просто-напросто давиться слезами и закрывать рот руками, чтобы весь дом не проснулся от его выкриков. — Не сдерживайся. Теперь здесь точно никого нет, — ухмыльнулся Манджиро, ритмично двигая бедрами, играясь с чужими сосками и терзая разукрашенную во все оттенки красного шею. — Смотри на меня, — внезапное осознание, что партнеру все же может быть неприятно, хлыстом ударило по эгоистичному наслаждению парня. Он приподнял чужой подбородок и заботливо погладил мокрую щеку, привлекая к себе внимание. — Тебе не нравится? Хочешь, чтобы я остановился? — Только попробуй прекратить, — устрашающе процедил Такемичи сквозь обкусанные губы, отнял руки от рта и положил их на напряженную спину партнера. Возможность царапать ее в порыве безудержной страсти и ощупывать отчетливо выпирающие позвонки привлекала ужасно. — Мне нравится. Но я.. мм-мхм, — невольно залепетал он, когда поводок опасно натянулся, а член вошел глубже, заставив его беззащитно вжаться в кровать, — я н-не знаю, как тебе это.. передать. Что я чувствую. — Расслабься и отдайся. Не думай ни о чем, кроме меня. Сможешь? Просто покажи мне, как тебе хорошо, — ласково и бессвязно дал абсолютно бесполезные, но красивые инструкции Майки. После он прекратил толчки, чтобы наклониться к настороженному Ханагаки и заботливо, неторопливо убрать налипшие на его лицо взмкошие пряди. Однако всего через несколько мгновений мягкий взгляд Манджиро ожесточился и заполыхал темным, опасным пламенем, по губам пробежала предвкушающая грязная ухмылка, будто парень наконец перестал держать в узде свою первобытную дикую натуру. Резко потянув поводок на себя, он изменил угол проникновения, с силой надавил на живот партнера и властно прошептал: — Не сопротивляйся. Я все равно заставлю тебя стонать. Следующий же глубокий толчок попал прямо по простате, выбив из легких и тела Ханагаки последний воздух вместе с достоинством, стеснением и остатками духовной силы. Его освобожденный из заточения голос зазвучал каплями прохладного дождя, приторным мороженым клубничного вкуса в жаркий день — он простонал звонко, протяжно, красиво, неимоверно сладострастно. Закатив глаза от неожиданного, в первый раз им ощущаемого и потому чудесного чувства, он потянулся за утешающим поцелуем и встретил одобрительно улыбающиеся губы Майки. — Мой хороший, сладкий мальчик. Пол-четвертого ночи. Летняя духота, помноженная на жар их единого дыхания и огненное трение тел, распылялась по квартире, ее углам, ламинированному полу и потолку. Разгуливали в пространстве оживленные тени двух силуэтов, слившихся под крылом необъятного ночного Города. Воздух по швам трещал от отрывисто-влажных, частых мокрых звуков, сопровождаемых жалобным скрипом кровати. Спустя некоторое время Такемичи уже бесстыдно приподнимал бедра, двигаясь навстречу толчкам, не стесняясь кричать, хныкать, звать по имени и скулить во всю силу своего высокого голоса. Когда набухший член вновь и вновь, с увеличенной жесткостью и скоростью раздвигал тугие стенки, парень сжимал его внутри настолько доверительно, взбудораженно и пламенно, что у Майки разноцветные конфетти из глаз сыпались. Их вспотевшие ладони то гуляли по спине, груди, животу и щекам в беспорядочном вихре, то вновь сцеплялись в крепкий замок у изголовья подушки. — Да, да, М-майки, — мечтая вспыхнуть, погаснуть и раствориться в руках своего солнечного дикаря из деревни и его порывистых движениях внутри, в жарко-влюбленном взгляде черных глаз и вездесущих касаниях, без памяти бормотал Ханагаки, прерываясь на пошлые полувздохи и чувственные всхлипы. — Еще, еще. Майки! Люблю.. люблю тебя.. ах… Для Манджиро эти сбивчивые, бессмысленные речи вперемешку со скулежом являлись верхом возможного счастья. Беспрерывно стонущий, дрожащий, мокрый-мокрый Такемичи Ханагаки удивительно прекрасно плакал от эйфории, таял от любых прикосновений и теребил свои соски, пока его глубоко трахали в задницу. Это развратное зрелище было неопровержимым доказательством того, что он действительно навсегда принадлежит одному лишь Майки. С этого момента никто, живущий под солнцем, не сможет отнять у Сано Манджиро эту сияющую посреди темного ночного неба путеводную звезду, не украдет ее с неба, не увезет в дальние дали и не подчинит душу и тело, ведь это уже сделал он сам. Жгучая нежность овладела глазами Майки, ушами и пальцами, придавая его движениям и поцелуям такую красоту, горячность и осторожность, будто само существование партнера на этом свете только что стало для него восхитительным открытием. А ведь тот дышал, жил, выстанывал драгоценное имя и без памяти любил его. — Я все это лето представлял, как когда-нибудь возьму тебя. Даже не верится, что мне удалось, — с тихой, наслажденной радостью Манджиро обескураживающе невинно улыбался и при этом без умолку говорил чудовищно непристойные вещи. Так легко и естественно это делать умел только он. — Соседи Изаны, бедняжки, сейчас не могут уснуть из-за твоих громких стонов. Наверное, думают, что брат заказал себе самую дорогую проститутку в Городе. Тебе их не жаль? Ответом явилась череда приглушенных в поцелуях хныканий и звучных вздохов, а также скрещенные на спине ноги, призывающие вбиваться в собственное тело как можно сильнее и глубже. Тогда довольный Майки чмокнул не способного к осознанному разговору Такемичи в нос и потянул на себя. Идея сменить позицию пришла к нему как нельзя вовремя, ведь оба были уже совсем не далеки от грани. — Присядь ко мне на колени. Тебе будет очень приятно. Вот так, — приблизился он к чужому лицу, облизнул шею и вдохнул запах тлеющих слез. Обезумевший от тепла и блаженства Такемичи теперь целиком и полностью находился в зоне досягаемости, и Манджиро обнимал его за талию, прикусывал мочку уха, шлепал по ягодицам, прижимал к своей груди, терзал губы. — Опирайся на плечи, двигайся вверх и вниз. Аккуратно, не торопись… Однако Ханагаки не требовалось никаких объяснений — как только поза сменилась на более равноправную, и он сумел к ней приспособиться, так сразу схватил партнера за затылок, притянул к себе, стал хаотично зацелоловывать все его лицо от лба до подбородка и скакать на члене лихорадочно и бесстрашно, с удивительной точностью направляя его в свои эрогенные точки. Парень откровенно выделывался перед Майки, и челюсть у того не просто отвисла — отпала. — Ты так старательно прыгаешь на мне, милый мой, что я скоро кончу, — с искренней гордостью за партнера протянул парень, любуясь млеющим Такемичи, и с разжатых губ его тут же сорвался не сдержанный вовремя стон. Руки Манджиро, удобно устроенные на чужой талии, помогали безболезненно опускаться и подниматься, а при очередном толчке жар упругого нутра поглотил его русую голову полностью. Он потерял бдительность всего на долю секунды, однако контроль над ситуацией уже успели перехватить. — Заткнись и терпи, — повелительно отрезал Ханагаки и грубой силой опрокинул растерявшегося партнера на спину. Теперь власть оказалась полностью в его руках, она опьяняла и возносила на невиданную высоту, а округленные и восхищенные глаза остолбеневшего Манджиро, который точно не предсказывал такой поворот событий, придавали уверенности. — Моя очередь поиметь тебя. И осмелевший Такемичи, опираясь на бедра послушно притихшего партнера, начал опускаться на член в убийственно медленном темпе. Завораживало то, с какой улыбкой превосходства и могущества он возвышался над неподвижно лежащим Майки, как бы доказывая ему, что подчинять и повелевать умеет не он один. Его утонченное лицо и тело купались в переливающихся тенях, внутри растекался, сжимался и вновь расширялся комок тепла, толчки набирали скорость вместе с неконтролируемыми стонами. Это было незабываемо. — Иди.. ко мне, — сквозь частые всхлипы тихо попросил побежденный Манджиро и притянул партнера к себе с помощью сжатого в ладонях поводка. Тот тяжело сглотнул, преодолевая резкое головокружение и удушение, но с большой охотой и готовностью прильнул к чужим раскрытым устам, словно ужасно по ним соскучившись. — Ты прекрасен, Такемичи… Целуй меня, целуй так, будто мы там.. в Малиновом поле… Тягучие минуты то неистово бежали, то устало плелись вперед, срывались голоса, содрогались сплетенные пальцы, в переполненной комнате плескалась любовь и выливалась из окон прямо на крыши сверкающего Города. Мальчики целовались изнурительно долго, разговаривали многозначительными жестами, смотрели друг на друга с неизлечимой одержимостью и в тот момент ощущали себя единственными по-настоящему живыми во всем мире. Однако всякому волшебному мгновению положен свой конец. — Майки? Ты здесь? — перестав получать ответную реакцию на рваные поцелуи, забеспокоился Ханагаки, но спустя секунду уже сам понял, в чем было дело. — Ах, проклятье, поганец ты мелкий! Напакостил и довольный! А мне что теперь делать?! Если бы не разумно надетый презерватив, внутри у Такемичи сейчас бы разлилась вязкая белая жидкость, свидетельствующая о том, что у Манджиро по неопытности не хватило выдержки. Смена позы стоила ему незыблемого превосходства над партнером, и он кончил первым, тихо и самозабвенно, без звука и слова. Вглядываясь во вспотевшее лицо, преисполненное трепещущим блаженством, среди черт которого выделялись широко распахнутые, сравнимые с теплым ночным небом глаза, Ханагаки чуть не взвизгнул от демонической красоты Майки и заключил — рассчитывать на его помощь теперь не приходится. Поэтому парень аккуратно слез с обмякшего органа, лег обратно на простыни и сам довел себя до разрядки, одной рукой лаская болезненно ноющий член, а пальцы второй впервые в жизни поместив во влажный анус. Ярчайший оргазм раздвинул рамки реальности, всеобъемлющей, обжигающей волной унес содрогающееся тело в южные края, где имели значение лишь две вещи — бездумное, заветное, сумасшедшее наслаждение и воспоминания о нем. Ночная шалость, которая, несомненно, удалась, надолго повалила обоих участников в приятное, изнеможенное забытье и навсегда укрепилась в красочном представлении о том, что же такое близость между любящими взрослыми людьми. Робкие лучи холодного утреннего солнца брызнули на веки, и Такемичи, вздрогнув, пришел в себя. Сначала он не сообразил, где находится и что случилось, однако довольно быстро осознал — все хорошо. Свернувшись калачиком на его груди, Манджиро держал за руку, бессознательно крутил колечко на пальце и сладко спал, своим утробным сопением, мурчанием и бормотанием нарушая тишину тускло освещённой квартиры. В пространстве витали грозди пыли, оседая на мебель и пол, а длинные ночные тени растворились в небытии с приходом рассвета. Ханагаки, истощенно улыбнувшись, аккуратно снял с волос Манджиро помятые красные ленточки, стараясь не разбудить его, приобнял и вместе с ним провалился в неспокойный, волнительный сон о бурной летней ночи. Чужие руки и ноги обхватили и крепко держали его со всех сторон, тепло тела и умиротворенного дыхания в шею создавало вакуум уединения, комфорта и безопасности, в котором существовали только они вдвоем. Майки и Такемичи. Ветреный, веснушчатый дикарь и бледный, задумчивый городской. Спустя всего несколько часов мирного, безмолвного отдыха парня разбудила суетливая возня, запах жареного и грохот тарелок вперемешку с певучими завываниями. Лениво проморгавшись, Ханагаки зевнул во весь рот, приподнялся на локтях и первым делом глянул в окно многоэтажки, чтобы понять — блестящий в солнечных лучах Город твердым шагом вступил в новый день. — Вставай, засоня. На поезд опоздаем, — мимолетным движением руки поприветствовал свежий, бодрый Манджиро, стоящий около плиты. Его кулинарные навыки не вызывали никакого доверия, однако аромат с другого конца комнаты долетал вполне приличный. — Садись за стол, касатик, завтрак почти готов. — Вот уж не ожидал от тебя, — с приятным удивлением протянул Такемичи. Чувствуя, что внутри не на шутку разыгрался аппетит, он резво вскочил с кровати, дернулся и тут же упал обратно, шикая от ужасно неприятного чувства. — Ой-ей… Кошмар какой, Майки! Просил же быть нежнее, подлюга вонючий! Из-за тебя у меня адски болит задница! — Скажи спасибо, что не отваливается, — удовлетворенно присвистнул Майки, ловко переворачивая что-то, заманчиво шипящее на сковороде. — Ошейник снимать, кстати, не собираешься? Тем лучше для меня. — Иди к черту. В первый и последний раз я надел это дерьмо, — зло процедил парень и содрал со своей многострадальной шеи предмет, к которому настолько привык за ночь, что даже не ощущал его на собственной коже. — Если бы только не эта сраная тумбочка… Повезло, что у Изаны оказались такие же отвратительные извращенные наклонности, как и у тебя. Недаром вы братья. — В его арсенале еще и кляп с наручниками и хлыстом имеются, может, стоит на тебе опробовать? — невинно прощебетал Манджиро, продолжая как ни в чем не бывало стряпать. Различив в его шуточных словах серьезную угрозу, Такемичи замолк и оставил попытки уязвить чужое эго. Зажмурив глаза от острой боли в спине и причинно-следственном месте, парень с огромным трудом встал и потянулся. Очень медленно натянул на себя джинсы и рубашку, затолкал обратно в тумбочку все использованные ночью принадлежности и вернулся к кровати, которая тоже требовала незамедлительной уборки. — Еще и простыни все испоганили.. надо кинуть в стирку, — с этими словами Ханагаки снял испачканное постельное белье и, беспрестанно ойкая, поплелся к ванной комнате. Закончив с делами, там он невольно встретился со своим отражением в зеркале — на Такемичи глядел незнакомец с заплывшими веками и грязным, сальным черным гнездом вместо волос. Беспорядочные, синеющие и алеющие засосы на раздраженной коже, отчетливый след от кожаного ошейника на шее и невероятно довольная, подобревшая, по-взрослому уверенная ухмылка на окровавленных губах. Он выглядел до того привлекательно, что смутился сам себя. Вот что делает с человеком хороший секс после долгих месяцев сдерживания. — Все-таки это было потрясающе, — с мечтательным вздохом промолвил он, и, шаркая ногами, направился в комнату. Светлая, чуть стыдливая улыбка расплывалась на лице при одном воспоминании о прочувствованных мгновениях. — Никогда бы не подумал, что деревенские так замечательно трахаются. — То же самое могу сказать про городских, — разложив готовую еду по тарелкам, Майки выключил плиту и одним хищным прыжком сократил расстояние с вошедшим. — Теперь так будет всегда. Поэтому пусть твоя задница привыкает, — он с размаху шлепнул по чужим ягодицам, заработав искрящийся от боли и неистового гнева взгляд Ханагаки. Однако утренний поцелуй в обе щеки все равно состоялся, сразу же примирив их обоих. Укрывшись шторкой от пронзительно-яркого голубого неба, они принялись за дымящуюся еду. Пока Майки чавкал и будто на скорость глотал большие куски, не разжевывая, Такемичи осторожно пробовал его стряпню и пытался догадаться, какие ингредиенты нерадивый повар туда накидал. Полужидкое блюдо походило на мешанину из самой разной всячины без названия, которая каким-то чудесным образом создавала довольно гармоничный, мягкий вкус, отдаленно напоминающий омлет. — Кто научил тебя это готовить? — интуитивно чувствуя, что об ингредиентах спрашивать бесполезно, поинтересовался Ханагаки. Так как блюдо оказалось не отравлено и вполне съедобно, он принялся с аппетитом уплетать его за обе щеки. — Это дедушкино любимое. Раньше он сам готовил эту вкуснецкую штуку для всей семьи, а потом меня запряг, — с набитым ртом разъяснил Манджиро, положил вилку на полностью вылизанную тарелку и придвинул к себе кружку чая. — Надеюсь, Изана не будет злиться на то, что я опустошил его холодник. Пусть считает это платой за предательство. — Теперь все понятно, — любопытство было удовлетворено, и Ханагаки благодарно кивнул собеседнику. Он также закончил поедание чудного омлета и смело отхлебнул из кружки. — Спасибо за завтрак, Майки, очень заботливо с твоей стороны, но что, ядрена вошь, ты сотворил с чаем?! — Ась? А что с ним? — Манджиро пригнулся и стал разглядывать горячую темную жидкость, попутно опуская в нее свой любопытный нос. — Я разорвал пакетики и набросал на дно чаинки. Залил кипятком. Все же правильно сделал, и на вкус сойдет. — Ладно еще чаинки, но зачем ты высыпал туда десять килограммов сахара? — поперхнувшись одновременно от смеха и от приторности, Такемичи встал из-за стола и демонстративно вылил содержимое стакана в раковину. — Эту бурду невозможно пить. — Ба, какие мы нежные. А я вот буду пить. Прехорошенький чай, — с достоинством заявил Майки и залпом осушил свою кружку. Его физиономия сразу же исказилась и вытянулась, но он не издал ни единого звука отвращения. — Ну, побаловались и хватит. Садись. Разговор один есть. Невнятное, тревожное предчувствие скользкой змеей пробралось в голову Такемичи, и тот, не в силах выявить природу этого странного ощущения, без лишних слов подошел к столу. Вмиг посерьезневший Манджиро переместился на спинку стула, чтобы их с собеседникам глаза находились на одном уровне, и тихо заговорил. — Ты забыл подписать бумажки для поступления, — произнес он, не отрывая стеклянный, многозначительный взгляд от побледневшего лица. — Аа-ах, да, бумажки… Вот я растяпа, — с плохо сыгранной веселой растерянностью почесал затылок Такемичи, которого застали врасплох. — Огромное тебе спасибо, что напомнил. Если поторопимся, еще успеем сбегать в университет… — Не надо. Молчи, — мягко перебил его Майки, приложив палец к губам. — Я давно обо всем догадался. Еще в поезде, когда ты не включил в свой план подпись треклятых бумажек. Я знаю тебя — ты никогда ничего не забываешь, — слабо усмехнулся он. — Не переживай — я не злюсь на тебя и понимаю, зачем ты затеял всю эту бедовую поездку. Ты собирался свозить меня в Город, чтобы я полюбил его и сам захотел переехать сюда в начале осени. Вместе с тобой. Бумаги для поступления были просто выдуманным предлогом. Я все, все знаю. Ты мог бы и не врать мне. Чуть погодя, когда стыд кроваво-красной тенью лег на лицо Такемичи и медленно сошел с него, оставив за собой лишь смертельную бледность, парня ласково взяли за руки. Однако прикосновение вовсе не успокоило — чудовищное разоблачение отдавалось ноющей пульсацией в висках, ужасно хотелось плакать, ведь во взгляде Майки было нечто безвозвратное, безвыходное, холодное. С его губ лились ненужные слова объяснений, но печальные черные глаза говорили намного точнее и искреннее. План Ханагаки с оглушающим грохотом провалился. Они могут навсегда расстаться этим летом. — Постарайся понять меня, касатик. В Городе мне просто нет места, как бы много парков, фонтанов и мороженого здесь не было, — сжимая в своих ладонях трясущиеся пальцы, говорил Манджиро со смертельным убеждением, каждым произнесенным звуком заколачивая гвозди на гробу Такемичи. — Это твой родной дом, но никак не мой. Я скучаю по Малиновому полю, я чувствую себя предателем, меня тянет обратно магнитом, где бы я ни был, мы до конца жизни связаны с ним красными нитями, которые никому не под силу порвать. — Даже мне? — пугая миролюбивое утро мертвенно-бледной кожей и неконтролируемо дрожащими губами, безнадежно спросил Ханагаки. В голове его происходил конец света — чувства обесцвечивались, расщеплялись на атомы и умирали в мучениях, мечты острыми осколками, тяжелыми, бесформенными обломками сыпались вниз, до крови расцарапывая сердце. — Даже мне, Манджиро? — Даже тебе, — с тяжестью в голосе и взгляде, но уверенно и бесповоротно подтвердил Майки. Плачевное состояние собеседника не оставило ему выбора — он вскочил со стула и присел к нему на колени, близко-близко смотря в родное, страшно исказившееся от внезапного несчастья лицо. — Не плачь. Я знаю, что ты просто хочешь всегда, всегда-всегда быть рядом со мной. Я тоже этого хочу, сильно-сильно, всей душой. Поэтому я дал Городу шанс и благодарю тебя за это путешествие. Мне правда.. было хорошо с тобой, — он обнял сотрясающиеся в бесшумных рыданиях плечи и уткнулся носом в чужую шею, произнося жестокие в своей правде слова. — Я полюбил тебя еще сильнее, чем прежде, но Город полюбить так и не смог. Меня здесь не будет, Такемичи. Никогда. Лучи до краев затапливали посеревшую комнату, со звоном опускалась на пол пыль, беззвучно тикали часы. Время качало головой, не соглашаясь повернуться вспять, и неумолимо шагало вперед. Неподвижно и безмолвно просидев за столом с полчаса, они, не живые и не мертвые, с трудом поднялись. Говорить и смотреть друг на друга больше не удавалось. Слишком больно. Пора было собираться на поезд. В тишине помыли тарелки, прибрались, сполоснули тоскливые лица водой и вышли из злосчастной квартиры, заперев ее и положив ключи под ковер. В тишине дошли до метро, которое к их неприятному удивлению совсем не изменилось со вчера — толпе, эскалаторам и машинистам как будто было все равно на их невосполнимое горе, и те продолжали свой бесконечный путь, не оглядываясь на прошлое. В неизменном, глухом и страшном молчании добрались до станции и запрыгнули в грузовой поезд, который вез их навстречу пустоте. — Мы что-нибудь придумаем, — выронил Манджиро, по правде говоря, сам в свои слова не веря. Парни сидели на краю вагона, сиротливо прижавшись друг к другу, и наблюдали, как небоскребы пропадают за горизонтом, и пейзаж с каждой секундой захватывают бесцветные широкие поля, чередуясь густыми, непроходимыми лесами. Ближе к концу поездки, когда Малиновое поле встретило их до боли знакомыми цветочными холмами, с хмурых небес на землю снова обрушился дождь. Заметался по равнинам северный ветер, погребальными колоколами прогремела гроза. Август наступил.