Помешательство

Яйца. Небольшое, скучное слово. Даже неприметное. Но для Тодороки Шото это слово сравнимо со взрывом атомной бомбы. Потому что ровно неделю назад Шото обнаружил, что Бакуго Кацуки бреет свои яйца. Весьма приличные яйца, если быть откровенным. Если быть очень откровенным, приличные у Бакуго не только яйца. За эту неделю Тодороки переосмысливает не только смысл существования, но и собственную ориентацию вкупе с жизненными принципами. Напряженно тянущиеся дни сопровождаются ужасными (прекрасными) фантазиями и почти что озлобленной дрочкой в тишине комнаты по вечерам. Злиться хочется и на себя, и на одноклассника, невольно спровоцировавшего этот кошмар. Мысль о гладкой теплой коже крепко вгрызается в мозг, безжалостно смыкая зубы, вырывая перед этим приличный кусок Шотовского достоинства. Фантомное ощущение покалывания на пальцах от только что сбритых волосков доводит Тодороки до тихого ужаса, сопряженного с отчаянным желанием со всей чертовой силы этими пальцами что-то сжать. Караулить причину своих мучений вечером в душе и пытаться выцепить взглядом его половые органы еще раз - все равно что подписаться на добровольную эвтаназию. Расставаться с жизнью Шото не собирается, так что единственное, что он может себе позволить - без конца бросать на Кацуки стыдливые взгляды. Иногда подкрепляя эти взгляды особенно траурными вздохами. Бакуго страдальческие выпады в свою сторону не оценивает, делая вид, что Тодороки Шото в этом мире и вовсе нет. Но временами, будто по привычке, громко горланит что-то про половинчатых придурков, снующих где не попадя. Часто оскорбления сопровождаются взрывами в лицо, от которых приходится с грацией Нео уворачиваться. На девятый день после инцидента-с-волшебными-шарами новость о планируемой в общежитии пьянке Шото воспринимает невозмутимо, выдерживая нейтральное лицо гротескной каменной статуи. Мидория пару раз спрашивает, не болит ли у него живот. Уже вечером, сидя на липком холодном полу в комнате Каминари, в окружении Бакусквада, Мидории и Урараки, Шото про себя досадно подмечает, что пытаться “прокоммуницировать” с Кацуки на подобном мероприятии будет более чем затруднительно. Тот, лежа на незастеленной кровати с банкой пива наперевес, что-то яростно доказывает Киришиме, периодически слишком сильно дергая рукой, расплескивая содержимое и на себя, и на сидящего рядом Серо. Появление в общежитии алкоголя - загадка, сопоставимая по масштабам с тайной Бермудского Треугольника. Спиртное здесь всегда появляется внезапно, будто из воздуха, и также внезапно исчезает. Мелькнувшая мимо Тодороки Мина не глядя вручает ему пластиковый стакан, который он тут же осушает, морщась от горького привкуса на корне языка. Раздумывать некогда, тем более когда от и так полумертвого самоконтроля остаются жалкие крохи. Сидящий с противоположной стороны Бакуго хрюкает, на вопросительный взгляд Шото отвечая яростным зырком и отворачивается, предпочитая все свое внимание оказать невовремя улыбнувшемуся Мидории. Под аккомпанемент всевозможных матерных слов Шото оглядывает присутствующих мутнеющим взглядом и останавливает его в конце концов на непонятно откуда взявшемся пледе, гордо укрывающем голые плечи Кацуки. Тодороки не понимает, почему плед привлекает его внимание, но что он понимает точно - долго смотреть на него невыносимо. Ярко-желтые вырвиглазные орхидеи расползаются по такому же вырвиглазному фиолетовому флису, навевая непонятно откуда взявшуюся тоску и усталость. Он видит выцветшие там и тут пятна, торчащие нитки, и задумывается, что купили этот плед наверное давным давно, возможно, на каком-то богом забытом рынке у седеющей дряхлой старухи. От дальнейших размышлений о пледе Шото отвлекает радостный вопль нависающей над всеми Мины. Стакан в ее руке, как и она сама, опасно покачивается. — Ре.. ребята! Предлагаю самым смелым сыграть в бутылочку! — Енотиха, завали лицо и пей спокойно свою бурду, - раскрасневшийся Бакуго звучит почти что расслаблено. Сидящий рядом с Миной Киришима щелкает пальцами и весело щурится: — Чувак, если ты боишься, мы все понимаем. Не нужно себя заставлять. Целоваться вообще дело тонкое. Комната взрывается хохотом. — Что ты несешь?! - а нет, задумывается Тодороки, расслабленный Бакуго это что-то на грани фантастики, - мне нахер не сдалось лобызаться тут с вами, но это не значит, что ты, говна кусок, можешь своим поганым ртом на меня что-то вякать! Закончив гневную тираду, Бакуго почему-то награждает Тодороки особенно презрительным взглядом, резко встает с кровати, прихватив пиво и плед, и протопав, усаживается на пол по левую сторону от Шото. Нервно сдернув ткань с плеч, укрывает ею ноги, залпом допивая остатки пива и протягивает руку к уже подготовленному для него стакану. Каминари включает на огромной желтой колонке какую-то неизвестную для Шото песню и он, слегка покачивая головой в такт, вопросительно косится на помрачневшего Кацуки. Тот, замечая это, рычит, не поворачивая головы: — Я не собираюсь с тобой облизываться, половинчатый придурок, так что я буду сидеть здесь, чтобы блядская бутылка на тебя не указала. А тебе советую молиться, чтобы этого не произошло. Молиться Шото и вправду собирается. За упокой. Колено Бакуго слабо касется его бедра, и в паху тут же болезненно тянет. Тодороки, зажмурившись, считает до десяти. Попытка успокоиться не приносит успеха, и приоткрыв глаза Шото видит, что игра уже началась и красные Киришима и Мидория под всеобщий гогот и улюлюканье неловко чмокаются губами и возвращаются на свои места. Последующие несколько ходов Шото пропускает, увлекшись жаром, исходящим от Бакуговской ноги, и разглядыванием пузырьков в полупустом стакане. Быстрый поцелуй с Миной он запоминает слабо, подметив только, что ее губы, вскользь мазнувшие по краю рта, чересчур влажные и липкие. Внезапно разговоры смолкают. В тишине комнаты завывания Ланы Дель Рей мерзко режут по ушам. В Тодороки три стакана смешанного с колой виски, мозг отказывается собирать информацию в кучу, но даже так он понимает, что что-то не так. Все смотрят на него, вытаращив глаза и открыв рот. “Немая сцена”, - от чего-то хмыкает Шото про себя, но натыкается на напряженный взгляд слева и чувствует, как в животе сворачивается клубок. Бутылка, служащая полчаса назад ёмкостью для лимонада, становится лестницей, ведущей на эшафот. Непонятно как закрутившись, она встает точно между Шото и Кацуки, носиком уткнувшись Тодороки в пятку. — Кажется, кто-то зассал... Мине точно нужно поставить памятник. Или наградить. Посмертно. Бакуго, отдать ему должное, не говорит ни слова, вместо этого картинно уверенно притягивая Шото к себе за шею. В следующие секунды ошеломленный Тодороки не слышит ничего, кроме своего набатом бьющегося сердца и чужого дыхания, теплом оседающего на коже. Губы Кацуки мягкие, немного обветренные, и нестерпимо горячие. Где-то справа что-то тихо шепчет Киришима, свистит Каминари, но Шото абсолютно наплевать - он прикрывает глаза, отчаянно ловя каждое движение. Поцелуй, к сожалению, длится недолго. Разомкнув губы со слабым чпокающим звуком, Кацуки показывает ухмыляющейся Мине средний палец и гаркнув что-то про туалет, выходит из комнаты. Шото, от неожиданности замерев в том же положении, разочарованно выдыхает и закрывается стаканом. Губы жжёт, в голове оседает пустота, а во рту все еще чувствуется сладкий привкус колы и, кажется, ментоловой зубной пасты. С уходом Бакуго игра сходит на нет и ребята разбредаются по комнате кто куда. Шото, посидев на полу еще пару минут, чувствует в пояснице тянущую боль и пересаживается на кровать, облокотившись на стену. Откуда-то появляется пыльный диско-шар, свет гаснет и под громкий бит электронной музыки Мидория, Урарака и Киришима выстраиваются в причудливый хоровод в центре комнаты, прыгая и вопя во все горло текст песни, не попадая в слова. Через какое-то время к ним присоединяются остальные. Шото улыбается, наблюдая за развернувшейся вакханалией, и рассматривает яркие разноцветные точки, скачущие по лицам. В голове приятно гудит, спать еще не хочется, так что он, теперь уже самостоятельно, протягивает руку к столу со спиртным и пробует состряпать хоть что-то отдаленно похожее на коктейль. Определив лучшее по своему мнению соотношение алкоголя и лимонада, Шото смело отхлебывает смешанное и чуть не выплевывает все обратно - на вкус жидкость получилась на редкость отвратительной. — Ты бы еще всю бутылку туда вылил. Кацуки, возвышающийся над Шото, трясет головой, и капли воды с волос и лица летят в разные стороны. — Дай сюда. Отобрав стакан, Бакуго щедро доливает туда колы и протягивает напиток обратно. Шото в ответ удивленно таращится, но стакан принимает. — Что зыришь, половинчатый? Пей давай, - Бакуго раздраженно отворачивается и проделывает такие же манипуляции с собственным стаканом. Закончив, поднимает с пола плед и почему-то устраивается на кровати рядом с Шото, на этот раз плотно прижавшись бедром. Ткань вновь оказывается на Бакуговских коленях. Шото осторожно сюрпает напиток и с удивлением понимает, что тот не так уж и плох. Залпом выпивая за раз почти половину, он прислушивается к себе. Происходящее кажется чем-то сюрреалистичным. На импровизированном танцполе Урарака и Мидория самозабвенно целуются, Киришима обнимает Мину за талию, что-то с улыбкой нашептывая ей на ухо, а Серо, Каминари и Джиро гарцуют, со смехом раскидывая друг друга в разные стороны. Убедившись, что никому нет до них дела, Шото вновь откидывается к стене и скашивает глаза в сторону Бакуго. Тот сидит по-турецки, перекатывая туда-сюда жидкость в стакане. Шото кажется, что Кацуки наплевать и на происходящее в комнате, и на него, но каким-то шестым чувством понимает, что тот чего-то ждет. Медленно, почти не дыша, Тодороки прячет руку под укрывающий Бакуго плед и, зажмурившись, осторожно касается кончиком мизинца чужого напряженного бедра. Шото ожидает получить по лицу, но ничего не происходит, и он с опаской приоткрывает один глаз. Кацуки похож на пружину, которая вот-вот разожмется. Челюсти сомкнуты, глаза все еще направлены в стакан, дыхание неровное, будто после марафона на пару километров. Шото усиливает давление пальцев и, осмелев, оглаживает плотную мышцу квадрицепса несколько раз. Бакуго выдыхает, и, к удивлению Шото, чуть прикрывает веки. Касаться Кацуки подобно наркотику. Тодороки не помнит, сколько он так сидит, нежно выводя узоры на теплой ткани чужих штанов. Пока внезапно воздух между ними не разрезает звук, подозрительно похожий на стон. Пальцы цепляют внутреннюю сторону бедра, порозовевший Кацуки дергается и неестественно кашляет в кулак. Шото проводит ладонью от подколенной ямки почти до самого паха и Бакуго не выдерживает, роняя голову на грудь. “Кажется, я нашел чувствительную зону”, - эхом проносится в голове у Шото. Осмелев, он пускает пальцы гулять по бедру, раз за разом задевая нижний край боксеров. Шото кажется, что так может продолжаться вечно, пока не слышит задушенное шипение: — Блять, да подрочи ты мне уже наконец! Рука резко останавливается, подрагивая. Ему точно показалось. Шото изумленно разворачивается и перестает дышать. Он видит румянец на щеках и мрачный прищур глаз, в котором читается совершенно неестественная для Кацуки мольба. — Не здесь, - неожиданно для себя шепчет Шото, и поднявшись, на нетвердых ногах выходит из комнаты. В груди горит обжигающее пламя.