Помешательство

Перед глазами мелькают белые пятна, сердце, заходясь в бешеном ритме, каждым толчком выбрасывает внутренности наружу. Шото прислоняется к стене коридора и пытается отдышаться. Кацуки вот вот выйдет следом, но мозг не в состоянии придумать даже самый простой план действий. В голову стучится предательская мысль — “А выйдет ли Бакуго вообще?”. Если задуматься, Шото ни к чему его не призывал. Как Кацуки вообще должен понять, что он подразумевал под последней брошенной фразой? “Эй, Бакуго, давай-ка найдем место потише и как следует потрогаем друг друга”. Или “Слушай, Бакуго, давай как-нибудь потом, в другой жизни, а может быть, и никогда, и вообще — иди к черту”. Тодороки шипит сквозь зубы. Нет, Кацуки точно последует за ним. То, что Шото увидел в красных глазах, отражает всю суть текущей ситуации — он в глубокой жопе, а Кацуки его, вроде как, хочет. Глаза мечутся в панике. Думай, думай, думай. В комнату к нему Бакуго не пойдет, они еще не дошли до такой стадии, и, в конце концов, комната слишком далеко — спуститься на этаж ниже в текущем состоянии (и эмоциональном, и физическом) Шото просто не способен. Мысль о существовании лифта мажет по ускользающему рассудку и уносится прочь. В тишине коридора щелчок дверной ручки почти оглушает. Насупившийся Бакуго, затолкав руки в карманы штанов, выходит из комнаты и, помедлив несколько секунд, встает напротив. Тодороки, не в силах выдержать тяжелый взгляд, переводит внимание на потрепанный фикус в углу. Фикус предательски молчит. — Ну и что ты тут торчишь? В ответ Шото ковыряет носком прохладный кафель. — Посмотри на меня, дурень. Быстрый взгляд на Кацуки преподносит новые детали — капельку пота, скатывающуюся по шее, вздувшуюся венку над левым глазом, напряженную нижнюю губу. — Ну? — Мы… — голос предательски дрожит, — мы могли бы… — Что могли? Это чистейшее издевательство. Шото хочется кричать — Бакуго, ты стал моей персональной проблемой. Я отвратительно сплю. Мне плохо и одновременно так хорошо, когда мы находимся в одной комнате. Я совершенно, абсолютно помешался. А еще я дрочу на тебя каждую ночь, можешь себе представить? — Да ну, неужели каждую? Пиздец, половинка. Шото вздрагивает и кривится. Он сказал это вслух, кто бы мог подумать. Приз за самый большой провал в жизни вручается Тодороки Шото, Тодороки Шото, вот ваш кубок, возьмите его, и засуньте себе в… — Хоть в чем-то мы с тобой похожи, надо же. Шото резко вскидывает голову. — Что ты сказал? — Что слышал. На глухого ты мало смахиваешь. На туповатого, долго соображающего идиота — да, но не на глухого, уж извини, — Кацуки закатывает глаза и отворачивается, слегка покачиваясь взад-вперед на пятках, — я не буду повторять дважды. Шото кивает. Задумывается на секунду и кивает еще раз. — Мы вышли, чтобы трепаться? — Бакуго вынимает руки из карманов и складывает на груди. Тодороки надеется, что вопрос риторический. Мозг, внезапно решивший заработать, подбрасывает ответ. — На этаже есть душевые. Не хотел бы ты… Не хотел бы ты дойти до них? — Шото думает, что никогда в своей жизни не выглядел настолько жалко. — Пиздец, половинка. Возвращаемся туда, откуда начали, да? — В каком смы… Оу, — до Шото доходит. Душевые, чтоб их. Бакуго с бритвой. Бакуго наклоняется за бритвой. Щеки моментально вспыхивают. — Если бы не твоя физиономия сейчас, я бы подумал, что это какой-то хитроумный план. Ладно, черт с тобой, пошли, — Кацуки хмыкает и, схватив Шото за запястье, ведет за собой. Чужая ладонь держит некрепко, будто давая шанс здесь и сейчас развернуться и не допустить, возможно, самую большую ошибку в Шотовой жизни. Но он уверен, что если выдернет руку из захвата хоть на секунду, его и так нестабильная вселенная с треском схлопнется, оставив после себя тошнотворную пустоту. До душевых пара десятков шагов, но Шото кажется, что проходят целые столетия. Резко открывшаяся дверь бьет по стене и Кацуки, схватив его за грудки, прижимает спиной к ледяной плитке. Глаза смотрят нахально, цепко, и с такой сбивающей с ног страстью, что Шото едва не хнычет от дурноты нахлынувших эмоций. Одна секунда, две, три, и губы сталкиваются, сминая друг друга до боли. Шото тихо вскрикивает, когда зубы проходятся по коже, царапая ее и затягивая внутрь, и зеркально повторяет движение. Кацуки ведет ладонями по пояснице снизу вверх, зарывается руками в короткие волосы на затылке и несильно оттягивает. Мурашки табуном проносятся по рукам, вскидывая волоски наверх, будто подставляя их под непрекращающиеся ласки. Поцелуй кардинально отличается от того, что был в комнате во время нелепой игры. Тогда Тодороки не мог почувствовать, что на нижней губе у Бакуго, оказывается, небольшая ранка от постоянного прикусывания, и что на вкус он как соленая карамель. Шото поднимает ладони и проводит ими по чужой шее, нежно оглаживая кадык и плотные мышцы, поднимается выше и осторожно сжимает щеки, на которых чувствуется однодневная, практически не заметная щетина. Бакуго выдыхает в поцелуй и отстраняется, ведя носом по щеке к уху. Приоткрыв рот, обводит языком раковину, захватывая мочку и втягивая в себя. Тодороки зажимает рот ладонью и скулит. Ощущений слишком много, кажется, что он стал оголенным нервом — дотронешься и коротнет до звездах в глазах. Оно и коротит, крепко, по-бакуговски, когда внезапно тот опускает руку ниже и поддевает пояс домашних штанов ближе к животу. Пальцы быстро находят то, что искали, и через секунду Шото начинает задыхаться — ладонь крепко обхватывает стоящий колом член у основания. — Ты как там, не помер ещё? — шепот Кацуки звучит дерзко и совершенно по-блядски, но за дерзостью Шото все равно ощущает заботу и беспокойство. — Нор.. нормально, — сил на что-то, кроме односложных предложений, не остается. Кацуки усмехается. — Тогда, блять, сделай что-нибудь с моим стояком, или он сейчас разорвет чертовы штаны. Будто в подтверждение своих слов Кацуки плотно прижимается бедрами к Шото и несколько раз покачивает ими. Точно. Стояк Кацуки. Яйца Кацуки. Весь-из-себя-гладкий Кацуки. Шото трезвеет моментально, в панике распахивая глаза. В голову врываются воспоминания о бессонных ночах, о настойчивом отторжении происходящего и о собственных, загнанных в угол, но все же живых и дышащих, чувствах. Бакуго в ответ на заминку с пониманием хмыкает и берет ладонь Тодороки в свою, аккуратно опуская ее вниз, под плотную ткань. Кожа лобка мягкая и теплая, и господибоже, такая невероятно гладкая, будто все тутовые шелкопряды мира разом взялись за работу и сотворили нечто великолепное. Не обнаруживается даже пресловутого фантомного-покалывания-на-пальцах, которое Шото так отчаянно раз за разом представлял наедине с собой. “Она ощущается так же, как и выглядит — потрясающе” — медленно проворачивается в голове Шото мысль. Но лобок — лишь вершина айсберга, в который корабль по имени Тодороки Шото сегодня неминуемо впишется. Он вскидывает голову, будто спрашивая — можно? Когда Кацуки ухмыляется и слегка кивает в ответ, Шото, помедлив, обхватывает его, крепко смыкая пальцы. Наощупь член кажется немного короче его собственного, но гораздо толще, с упругой, круглой головкой. Шото слышит сиплый выдох сквозь зубы и ведет рукой дальше, с силой прихватывая кожу и размазывая между пальцами теплую каплю предэякулянта, и Кацуки тут же выгибает дугой. Его голова будто в трансе откидывается назад, а изо рта наконец-то вырывается стон, из-за закушенной губы похожий на нечеловеческий вой. — Блять, принцесса, аккуратнее, а то я так кончу раньше тебя, — с придыханием шикает Бакуго и щурится в ответ с гроздьями румянца на щеках, с таким до неприличия развязным взглядом, что Шото с восторгом думает — сейчас перед ним, наверное, настоящий Бог. Ощущения от горячей плоти в руке сводят с ума. Шото несколько раз проводит рукой вверх-вниз и останавливается, чтобы перевести дух. Кацуки недовольно ворчит и притягивает его обратно, обводя языком сомкнутые губы, раскрывая их и проталкиваясь глубже. Собственный член болезненно ноет и Шото возвращает движение бедрами обратно. Кацуки понимает и, приспуская штаны вместе с бельем, крепко обхватывает стволы вместе, рвано двигая кистью. Шото роняет голову на подставленное плечо и сдавленно дышит, яростно хватаясь руками за поджарую задницу. Обоих хватает на минуту скольжения влажной от смазки руки. Шото чудятся перед глазами тысячи ярчайших галактик, миллионы звезд, закручивающихся в причудливой пляске. Зубы смыкаются на чужой шее и Тодороки душит крик, выплескивая семя в сжимающую его ладонь. Кажется, что пульсации паха ощущаются в руках, ногах и даже на кончиках ушей. Кацуки, не сдерживаясь, переходит на гортанный рык, и изливается следом, навалившись всем телом. Чужое семя попадает Шото на живот и помятую футболку, смешиваясь с его собственным и стекая вниз. Спустя несколько минут Кацуки утомленно отстраняется и облокачивается на стену рядом. — Пиздец, половинка. Это просто гребаный пиздец. Шото смотрит на свои руки и заторможенно кивает. — А ты, я смотрю, как всегда, болтаешь без умолку. Мы только что подрочили друг другу, а ты, блять, даже слова не скажешь? Шото улыбается уголком рта. — Спасибо, Кацуки. На мгновение на лице Бакуго отражается гамма разнообразных эмоций. — Снизошел до имени, ну надо же. Давай отмываться быстрее, а то мерзко. Вода уносит семя и остатки дрожи в ногах, и Шото, оттолкнувшись от раковины, скрывается за дверью. Через пару секунд его догоняют, слегка толкая плечом. — До завтра, придурок. Разболтаешь Деку — дам в морду. Тело медленно впадает в состояние желе, веки тяжелеют, и Шото доходит до лифта, ворочая в голове случившееся. Когда двери с громким лязгом раскрываются, Тодороки поворачивает голову в сторону и тихо бормочет: — Спокойной ночи. Уже в комнате, лежа на спине и смотря в потолок, Шото думает, что это, наверное, самый невероятный день в его жизни. Губы, уже который раз за вечер, сами складываются в улыбку, а глаза постепенно закрываются. Перед ними мелькают образы гладкой кожи, прищура красных ехидных глаз, твердой плоти и круглых, больших… Спустя мгновение Шото вскакивает с постели с выражением вселенского ужаса на лице. — Я... я забыл потрогать его яйца. А этажом выше, скрючившись в неудобной позе в тесной кабинке душевой, сидит мокрый Минета, буравя отсутствующим взглядом защелку двери.