Money Power Glory

Книга Первая. Король холоднокровных. Глава Первая. Секретные соглашения

Pour qui sont ces serpents qui sifflent sur vos têtes?*

Сентябрь 1943 года

      В кабинете слизеринского декана стоял полумрак, горела лишь одна свеча в настольном абажуре. Вероятно, некто мог бы назвать такую атмосферу даже интимной, но сам декан, Гораций Слагхорн, предпочел бы использовать эпитет “доверительная”; к тому же, обстановка была обусловлена законами военного времени после раблезианских излишеств сегодняшнего вечера следовало проявить если не бережливость, то умеренность. Эти соображения не касались, однако, поистине значимых материй, а именно выбора дижестива: на чайном столике, служившем одновременно баром и бюро, стояла рюмка с немецким крепким травяным ликером. С этой реликвией двоенного благоденствия соседствовала простая фарфоровая чашка, с куда более скромным наполнением: чай с бергамотом, разбавленный парой капель молока. Она принадлежала студенту, сидевшему в глубоком кресле напротив профессора. Это был красивый и очень опрятный, собранный молодой человек, выглядевший старше своих шестнадцати лет; на мантии он носил значок старосты, а на лице — выражение человека, скроенного слишком сложно для умалчивания своих взглядов, но при этом как бы слегка смущенного собственным существованием. Те немногочисленные слизеринцы, которые еще не разбрелись на факультет, сидели за остатками десерта, выставленном на полупустом и мрачном столе; общее настроение было лирическим, и дискуссия концентрировалась на камерной музыке. И декан, и староста, очевидно, находили это обсуждение излишним.       Их частный разговор, ранее посвященный новниками зельеварения (Американская ассоциация колдомедиков запатентовала экспериментально усовершенствованную формулу крововосполняющего зелья), новшествам Министерства в школьной системе (школьники, сдавшие СОВы, смогут получить образование посредством чередования учебы и работы на предприятиях) и новостям с фронтов ( “Том, вы не получали весточку от Антонина?” “Письмо было из Таранто, сэр.” – союзники высадились в Италии, не соврал "Пророк"!), последние десять минут был сосредоточен на теме, которая, как часто бывало у этих двух собеседников, утомляла обоих, но от которой ни один из них не чувствовал себя вправе отступить, хоть и по весьма различным соображениям. — Том, ты же сам все слышал, — пожал плечами Слагхорн, – не думаю, что здесь возможно что-либо предпринять сверх… Собственно, как ты понимаешь, мальчик мой, я бы никогда не просил тебя о таком одолжении, если бы у нас было административное решение. Конечно, это исключительный случай… — Безусловно, профессор. Я лишь могу предположить, что было бы в общих интересах позволить мисс Фоули перевестись на другой факультет, более, — молодой человек сделал выразительную паузу, — отвечающий ее потребностям. Профессор Сайкс показалась мне сегодня более чем благодушно настроенной… — Нет, мальчик мой, это вне обсуждения. Нет, нет, нет, – замотал головой профессор, – я знаю что ты думаешь. Мол, мало было факультету одного Флинта… И, хоть между нами говоря, это и так отчасти, но все-таки эти ситуации имеют различия, можно даже сказать, диаметральные различия. Фоули, как ты сам понимаешь, британская фамилия…       Естественно, молодой человек все понимал. История была стара как мир, ведь как существует джентльменский набор, есть и набор леди: громкое имя, симпатичное лицо, непроходимая глупость. Не всегда только к нему прилагался душок из купажа коллаборационизма и вишизма. Теперь Слизерину точно было не избежать пристального внимания компетентных организаций, что было так некстати…       Слагхорн расценил его молчание по-своему. — Что же, я рад, что в этом году я могу полагаться на твою помощь, Том. Вот увидишь, пост старосты станет для тебя неоценимым опытом, ведь именно на разрешении таких спорных ситуаций и основываются многие и многие перспективные карьерные пути… – профессор продолжал распинаться, посёрбывая биттер. Слизеринский староста вежливо кивал. Остальные студенты оставили Дебюсси, которого обсуждали до этого, и теперь поносили Вагнера, с расхожей германофобией. Их пыл заставил профессора опомниться: — Время, время, молодые люди! Уже ведь пятнадцать минут как комендантский час! А-ну ка, быстро на факультет! Спасибо тебе, Том, думаю, мы обсудим детали позже… Выйдя из кабинета в продуваемый сквозняками школьный коридор, молодой человек переменил свое лицо, как античные актеры меняли маски, в мгновение ока. Не выражение, а само лицо стало смертоносным лицом Медузы – или, может быть, какого-то другого, спящего где-то в глубине, и оттого забытого всеми древнего монстра.

***

Шестнадцатый округ Парижа, март 1998 года

      Трое волшебников, двое мужчин среднего возраста и юная девушка, трансгрессировали в небольшой парк, окруженный платанами. Весна в Париже наступила раньше, чем в Британии, откуда они прибыли, и на газоне уже цвели нарциссы. Несмотря на общую решительность, написанную на их лицах, в движениях троицы читались растерянность и даже нервозность. Мужчины постоянно озирались, будто боялись быть в чем-то уличенными, а волшебница всё крутилась на месте, словно пытаясь понять, куда же им следует идти. Когда она наконец определилась, все трое быстро засеменили по аллее, ведущей к выходу из сквера.       Бежево-серый гравий, которым уже пару веков покрывают все парки Парижа, густо осел на их обуви и подолах мантий, однако они не обращали на это внимания и даже не попытались привести себя в порядок, прежде чем войти в холл дома, построенного в османском стиле, предварительно отворив ворота заклинанием «Алохомора». Пожилой консьерж, дремавший в своём маленьком бюро, лишь недовольно проводил их взглядом, пробурчав себе под нос: — Les jeunes…       Войдя во внутренний двор, они вновь растерялись, будто не зная, куда идти дальше; и вновь решение нашла девушка: она быстро вернулась в холл, осмотрела стоявшие там почтовые ящики и, найдя то, что искала, сказала по-английски: — Второй этаж.       Заметив, что низкорослый хочет что-то сказать, она опередила его: — Здесь, в таких районах, только одна квартира на этаж.       Дойдя до главной лестницы, устланной зелёной ковровой дорожкой, один из троицы, тучный блондин, резко остановился и окликнул своих спутников: — Стойте!       Те лишь молча обернулись. — Вам не кажется, что все идет слишком просто? Здесь нет ни Фиделиуса, ни каких-либо других защит. Это не может быть просто маггловский дом, наверняка это ловушка, как тогда, в Министерстве. — Гарри, успокойся, — быстрым шепотом ответила девушка. — Нет причин думать, что это ловушка. Скорее всего, мы вообще пошли по ложному следу и просто нанесём визит пожилой даме, которой выпало несчастье когда-то быть знакомой с Ним. У тебя ведь не болит сейчас шрам, верно? — Нет, не болит, — неохотно признал тот, кого она назвала Гарри. — Но всё равно у меня плохое предчувствие.       После недолгих препирательств троица всё-таки поднялась на второй этаж, где вновь застыла в нерешительности перед дверью. Низкорослый занёс было кулак, чтобы постучать, но девушка и Гарри остановили его, указав на дверной звонок. Тот виновато пожал плечами и нажал на кнопку, удержав её чуть дольше, чем следовало бы, за что удостоился от девушки раздражённого возгласа: — Рон! — Гермиона, я не специально, — пробормотал тот.       Дверь им открыла молодая и симпатичная девушка азиатской внешности, судя по униформе — горничная. — Bonjour Madame, bonjour Messieurs, — вежливо, но удивлённо сказала она. — Comment puis-je vous aider ? — Bonjour Madame, — ответила девушка с ужасным английским акцентом. — Nous sommes venus pour rencontrer Madame Fawley. — Oh, Madame vous attend ? Je suis désolée, je ne l’ai pas comprise, elle ne m’avait pas prévenue de votre rendez-vous ce matin. Comment puis-je vous présenter ? — Non, non, nous n’avons pas de rendez-vous…       Горничная растерянно смотрела на неожиданных гостей, решая, стоит ли просить их уйти или всё-таки выслушать, зачем они пришли. — Nous devons rencontrer Madame car nous possédons une vieille photo d’elle et nous aimerions savoir davantage comment celle-ci a été prise…       И вдруг, словно устав ждать, блондин решил помочь горничной определиться и прошептал: — Конфундо!       Чем девушка быстро воспользовалась, поставив ногу в дверной проём. — D’accord, je préviens Madame tout de suite.       Она отправилась куда-то вглубь квартиры, позволив им войти в прихожую.       Попав на вражескую территорию, они удовлетворённо, но всё ещё настороженно переглянулись, не вынимая рук из карманов и сжимая палочки. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем горничная вернулась к ним. — Suivez-moi. Madame vous attend dans son bureau.       Они проследовали за ней по длинному коридору, огибавшему всю квартиру. По пути им мельком открылась столовая с белыми стенами, где на тёмных полках и узких консолях холодно поблёскивал сине-белый делфтский фаянс, и лишь затем они добрались до просторной и светлой угловой комнаты. Стены были затянуты мягкой зеленой тканью, отчего дневной свет, падавший из большого окна, казался прохладнее и глубже. На темном паркетном полу лежал шелковый бирюзовый ковер, перекликавшийся по цвету с обивкой дивана, глубоких кресел и низких банкеток, расставленных у стен. Между ними темнел комод из красного дерева, заставленный безделушками, фарфором и несколькими странными предметами, происхождение которых трудно было угадать с первого взгляда. На деревянном столе в беспорядке лежали книги, листы с непонятными схемами, изображения созвездий и какие-то рисунки, похожие то ли на алхимические знаки, то ли на анатомические наброски. Несмотря на теплую погоду и дневное время, в камине был разведен огонь. Перед ним, на полу, белела медвежья шкура, а над каминной полкой висело огромное зеркало в тяжёлой золотой раме, в котором отражалось лицо женщины, стоявшей к ним спиной.       Это могла быть только она — Табита Фоули. Ее невозможно было не узнать, несмотря на пятьдесят лет, отделявших женщину от ее колдографии.       Не зная заранее ее возраста, было бы затруднительно определить его — ей могло быть как пятьдесят, так и семьдесят. Когда-то она, должно быть, была очень красивой. Это все еще читалось в линии скул, в прямом носе, в светлых глазах, в том, как аккуратно были уложены ее выцветшие светлые волосы. Но теперь от этой красоты осталось что-то жесткое и настораживающее. Возраст сделал ее лицо тяжелым и словно недобрым: кожа побледнела, истончилась, морщины у глаз и рта легли резко и сухо. Она не казалась слабой или жалкой, наоборот, в ней было что-то неприятно собранное, как будто старость ничего в ней не смягчила, а только оставила на поверхности все самое холодное.       Она не заговорила с ними и даже не повернулась, лишь махнула горничной рукой, разрешая удалиться; однако их все еще не прокляли и даже не разоружили, что обнадеживало. — Добрый день, мадам Фоули, — взял на себя роль парламентера Гарри, когда пауза затянулась. — Нам очень жаль, что мы вторглись в ваш дом без предупреждения, но мы надеемся, что вы поймете: это было вынужденно. — Вынужденно? — перебила его хозяйка дома. — Вы вынужденно наслали Конфундус на Ти Хуан? Каков нынче упадок нравов у британских магов… — Простите нас. Я лишь хочу сказать, что мы в отчаянной ситуации и нам приходится идти на отчаянные меры. — Отчаянные меры? — переспросила она. — И как же ваша ситуация относится ко мне? — Мы полагаем, что она может прямо относиться к вам, однако нам не хватает информации. Именно за этим мы и позволили себе нанести вам визит.       Её взгляд сделался ещё более настойчивым, почти пронизывающим. — Это не ваш настоящий облик. Что это — оборотное зелье или трансфигурация? — поняв, что не получит от них ответа, она продолжила: — И какую информацию вы рассчитываете от меня получить? И главное — почему вы считаете, что я стану делиться ею с вами? — Все, что вы можете нам рассказать об этой колдографии.       Гарри осторожно вынул из кармана мантии старую колдографию. Мадам Фоули приблизилась и стала внимательно ее рассматривать, при этом не вынимая из рук Гарри. На выцветшем картоне была запечатлена очень юная и красивая пара, сидевшая близко друг к другу; девушка была в необычном для той эпохи платье с открытыми плечами, а молодой человек в светлом летнем костюме. Снимок мог бы показаться вполне заурядным, если бы только не одна деталь: в то время как девушка улыбалась и поворачивалась то к спутнику, то к объективу камеры, молодой человек оставался неподвижен, словно его магический отпечаток полностью исчез. — Где вы ее нашли? — поинтересовалась она, не выдавая никакого сильного чувства. — В Лондоне, в семейном доме Блэков. — В семейном доме Блэков… — у колдуньи явно была привычка повторять за собеседником. — Что ж, это вполне возможно. Вам, наверное, известно, что я останавливалась там на какое-то время, когда-то давно, в пятьдесят пятом, кажется… Весьма унылое пристанище, если хотите мое мнение. Кладбище домовых эльфов, а не дом. Наверное, она осталась с моим багажом, я тогда уезжала в спешке.       Судя по их удивленным лицам, о ее проживании у Блэков известно им ничего не было. Мадам решила продолжить на миролюбивой ноте: — Что ж, это было очень любезно с вашей стороны — проделать такой путь, чтобы напомнить мне о молодости, — но, право, вам стоило проявить меньше упорства. Это всего лишь старая колдография. — Но ведь вам известно, кто изображён вместе с вами на этой старой колдографии? — резче, чем следовало, произнес Гарри. — Конечно, мне это известно, — ответила ему мадам Фоули тоном, ясно обозначавшим ее сомнения в интеллектуальном уровне собеседника. — Никогда не имела привычки фотографироваться с незнакомцами. — И вы можете объяснить нам, кто это, если вас это не затруднит? — Отнюдь. Эта фотография была сделана незадолго после нашей свадьбы с моим первым мужем, мистером Томасом Эдвардом Лоуренсом. — И, вспомнив про свою предварительную оценку умственного развития собеседника, решила добавить: — На колдографии изображены мы вдвоем, во время нашего медового месяца в Рио-де-Жанейро. К слову, колдография подписана. И вправду, на обратной стороне было написано полустертыми чернилами: ... & миссис Т. Э. Лоуренс.       И вновь ее ответ был встречен шокированным молчанием. На сей раз Гарри понадобилось собраться с мыслями, прежде чем он смог ответить. — Мы заметили подпись на фотографии, и мы смогли найти вас благодаря регистру бракоразводных процессов мэрии Лондона. Но тем не менее, вы ошибаетесь, мадам. Нам известно имя этого человека, и это вовсе не Томас Эдвард Лоуренс. — Да? А как же его тогда зовут? — флегматично поинтересовалась мадам Фоули. — На тот момент его еще звали Томом Риддлом, но позже он стал известен под другим именем. — он выдержал театральную паузу. — Он создал себе псевдоним-анаграмму: Лорд Волдеморт. — Очень занятная история. Но если вы так уверены, что молодого человека звали не Томас Лоуренс, а Том Риддл, то так и быть, будь по-вашему. — Она развела руками, как бы капитулируя. — Вы, похоже, все и так знаете лучше меня. Так что я тем более не могу взять в толк, зачем вы проделали такой путь и чего вы ждёте от меня.       Но прежде чем троица смогла сформулировать осмысленный ответ, она неожиданно сказала, словно потеряв терпение: — Ладно, достаточно этой чепухи, поболтали — и хватит. Как именно вы собираетесь меня прикончить? — Да мы, в общем-то, не собирались вас… того, — смог выдавить Рон, до этого хранивший молчание. — Ну, убивать. — Правда? — искренне удивилась женщина. — Тогда я не понимаю… Кто вы? Представьтесь! — Меня зовут Гарри Поттер, — ответил Гарри, несмотря на протестующий возглас Гермионы. — Надо же. Она наконец повернулась к ним лицом. — Гарри Поттер? И что же ты надеешься от меня узнать? — и, рассмотрев что-то, одно ей известное, на его лице, добавила. — Ты ведь и правда ничего не знаешь, Гарри Поттер.       И вдруг вперед выступила Гермиона, которая до этого внимательно рассматривала вещи, расставленные на секретере из красного дерева. — Мы не будем наносить никакого вреда лично вам, мадам Фоули. Но я заметила у вас странный портрет. — Она кивнула на простой тетрадный лист, вставленный в несоответствующую ему по роскоши раму и стоявший на комоде.       Вряд ли было правильно назвать это портретом: скорее, это был набросок, зарисовка профиля молодого человека, подозрительно схожего с тем, который был изображён на колдографии. — Странно ли, что дама моего возраста хранит портрет юношеской любви? — Юношеской любви, от которой вы давно отреклись и которую предпочли бы забыть? Любви, от которой вы прячетесь за границей и от которой ожидаете подосланных убийц? Вы ведь никогда не были Пожирательницей Смерти, но вы точно знаете что-то, что могло бы нам помочь. В чём причина вашей сентиментальности? Зачем вы храните это? — Вы сами ответили — сентиментальность.       Гермиона на мгновение задумалась — или сделала вид. — Да, это правда. Но дело не в том, кто нарисован, а в том, кто нарисовал, не так ли?       И впервые с начала их встречи по мадам Фоули стало видно, что слова Гермионы попали в цель, и та поспешила этим воспользоваться. — Мы найдём его, мы попросим его, или, если это будет необходимо, мы убьём его. Однако мы бы предпочли, чтобы вы сами рассказали нам всё, что знаете о Томе Риддле. — Гермиона надеялась, что ее блеф был не слишком очевиден.       Мадам задумалась, а затем ответила: — Я многое знаю, но, к сожалению, не помню практически ничего из того, что знаю. Был прав старик Сократ: знаю лишь то, что ничего не знаю. — Что вы имеете в виду? — Лишь то, что я сказала. Я давно отказалась от своих воспоминаний, и вы не первые, кто пришёл ко мне в надежде их получить.       На этот раз молчание затянулось уже по другой причине. Даже мадам Фоули, казалось, прислушивалась к нему, будто взвешивая что-то про себя. Когда она заговорила снова, голос её впервые утратил прежнюю насмешливую резкость. — Знаете, в чем ваша ошибка? — сказала она, всё ещё не глядя на них. — Вы полагаете, будто человек хранит память потому, что дорожит ею. Будто если он что-то не уничтожил, значит, хочет это сохранить. Но иногда люди оставляют вещи не из любви, а потому, что у них не хватило духу прикоснуться к ним ещё раз.       Она медленно провела пальцами по краю стола. — Я не собираюсь помогать вам из благородства, мистер Поттер. И не питаю ни малейшей уверенности, что из вас троих выйдет хоть что-нибудь путное. Но если вы действительно пришли за правдой, то, боюсь, она у меня есть — в том единственном виде, в каком я ещё способна её вам отдать.       Гермиона чуть подалась вперёд, но ничего не сказала. — Я не помню его, — продолжила мадам Фоули уже тише. — По-настоящему не помню. Не его голос, не его лицо, не то, что именно он говорил мне и что я отвечала ему. Всё это я когда-то вынула из собственной головы, потому что иначе не смогла бы жить дальше. Но следы остались. Обрывки. Зафиксированные версии того, что я когда-то знала наверняка.       Она наконец повернулась к ним лицом. — И если уж прошлое все равно решило вернуться и вломиться ко мне в дом в обличье трёх плохо замаскированных британцев, то, возможно, лучше отдать его вам, чем ждать, пока за ним придут другие.       После этого она, все так же задумчиво, приблизилась к рабочему столу, взяла нож для резки бумаги и одним резким движением рассекла себе ладонь, которую затем приложила к стене. В том месте возникла небольшая арочная дверь, через которую, нагнувшись, прошла колдунья, бросив через плечо: — Следуйте за мной.       Открывшаяся их взору картина заставила их замереть на пороге: все пространство, по площади не больше чулана для метел или кладовки, было заставлено пронумерованными прозрачными ящиками, битком набитыми старыми школьными тетрадями и папками-классерами, вперемешку с флаконами, наполненными сияющей серебристой субстанцией; в углу стоял Омут памяти. — Здесь хранятся все мои воспоминания, вся моя жизнь. В тетрадях я фиксировала то, что казалось мне важным в тот момент, а про то, что находится в сосудах, думаю, вы и сами всё понимаете. Здесь есть и документы, некогда засекреченные... Думаю, ваше Министерство бы многое отдало за то, чтобы побывать здесь.       Она указала рукой на ящик, стоявший в правом углу комнаты, на котором было написано: 9–12/43. — Думаю, вам стоит начать оттуда. Это осень сорок третьего, и именно тогда, по моим расчетам, человек, который вас интересует, впервые появился в моей жизни. — Она запнулась, но затем отрешённо продолжила: — Дневник и воспоминания должны дать вам исчерпывающую картину моей жизни такой, какой она была пятьдесят лет назад. Возможно, это откроет вам новую точку зрения на уже известные события… а может, и нет. Все равно я не уверена, что именно там находится. В любом случае помните, что все это, — она кивнула на склянки и дневник, — лишь то, что когда-то было у меня в голове. Вы будете видеть моими глазами и слышать моими ушами, но уж насколько точна память — понять временами сложно. Между моментом, когда я отказалась от своих воспоминаний, и самими событиями иногда проходили годы, и даже я не знаю, оставались ли они нетронутыми…       Наконец, перед тем как выйти из комнатушки, она обернулась и тихо произнесла: — Что бы вы сейчас ни узнали, не говорите потом мне. Я не хочу ничего знать. Развлекайтесь.