Money Power Glory

Газета не просто легла на стол — её швырнули. «Ежедневный пророк» развернулся прямо поверх тарелки Табиты, пачкая салфетку свежей типографской краской. Большой зал, секунду назад гудевший от звона приборов и сонного утреннего бубнежа, точно онемел. Табита не видела, кто именно бросил газету — староста ли Слизерина, забирающий почту у входа, или кто-то из гриффиндорцев, решивший поглумиться, — но краем глаза она уловила, как затихает длинный стол её факультета. Сидевшие рядом третьекурсницы замерли с ложками в руках, а затем, словно повинуясь невидимому сигналу, синхронно, едва заметно отодвинулись на скамье. На развороте красовался заголовок: «Тень парижских миллионов: как коллаборационисты Гриндевальда скупали британскую прессу». Ниже, на темно-белой колдографии, едва подрагивающей колдографии, Жан Люшер* — маггловский медиамагнат, чья газета в оккупированном Париже кормилась из немецких фондов, — пожимал руку высокопоставленному чиновнику французского Министерства магии. Рядом с его фотографией — Коринн, его дочь-актриса, запечатлённая на каком-то из приёмов в оккупированном Париже: меховое манто, тонкие сигареты, шампанское в бокале на тонкой ножке. Французская пресса вывернула их жизнь наизнанку, сделав Люшера символом тех, кто продал родину за красивую жизнь. Текст статьи был безжалостен. Автор подробно, с обилием цифр и названий подставных контор, расписывал, как Люшер и его покровители использовали «кровавое золото континента», чтобы отмывать репутации чистокровных семей через фальшивые благотворительные фонды в Лондоне. Имя её отца, Филиппа Фоули, шло следующим же абзацем, выделенное жирным курсивом. Его обвиняли прямо, без витиеватых британских экивоков: Филипп Фоули, который уже как год безвыездно скрывался в своем поместье на Юге Франции и не выходил на связь с внешним миром, назывался главным связующим звеном между парижскими коллаборационистами и британскими аристократами, судорожно пытавшимися сохранить свои сейфы в Гринготтсе от проверок Международной конфедерации магов. Табита смотрела на чёрные строчки, и буквы начали крениться, плыть, превращаясь в жирных, ползающих по бумаге насекомых. Воздух в Большом зале вдруг стал невыносимо густым, пахнущим гарью, дешёвым уксусом и чужим, жадным любопытством. К горлу подступила острая, липкая тошнота. Шантажист решил ударить по ее репутации, как будто ей было возможно навредить больше. Страх, который она носила в себе последние несколько недель, после памятного вечера в совятне, теперь превозмог её. С тех пор ей постоянно снилось падение с башни, полет через сотни ярдов вниз — и теперь, похоже, настало время приземления. Она сделала над собой колоссальное усилие и медленно, стараясь не выдать дрожи в теле, подняла взгляд. Слагхорн медленно читал ту же статью, набычившись и сжимая кулаки. А на другом конце стола Слизерина, среди идеальных серебряных приборов, сидел Том Риддл. Он не смотрел на неё. Он неторопливо мазал джем на тост, но легкая, едва заметная полуулыбка на его губах была красноречивее любых слов. Но среди этого ледяного ужаса в груди Табиты вдруг затеплился странный, сухой огонек облегчения. Он не знает. Или, если этот чертов аноним всё же знает, то почему-то не спешит делиться этим с общественностью. Шантажист вылил в газеты ушаты пахучей грязи, поднял парижские архивы Люшера, раскопал засекреченные счета её отца, но... он не упомянул главное. Ту самую, настоящую, её личную тайну, от одной мысли о которой у Табиты останавливалось сердце и холодели пальцы. То, ради чего она вообще согласилась пересечь Ла-Манш и запереть себя в этом холодном замке под видом полу-сироты. Статья в «Пророке» была лишь дымовой завесой, масштабной, но топорной атакой. Нападавший бил по её публичному имени, пытался лишить её опор, но до самого важного секрета так и не добрался. И всё же оставаться здесь, под прицелом сотен презирающих, злорадствующих и просто любопытных глаз, было выше её сил. Пространство сужалось, каменный свод Большого зала давил на темя. Табита резко поднялась, едва не перевернув тяжёлый серебряный кубок с тыквенным соком. Ножки скамьи скрежетнули по каменным плитам, вызвав новую волну шепотков. Не глядя по сторонам, удерживая подбородок высоко, чтобы никто не разглядел слёз или слабости, она почти бегом бросилась вон из зала, шурша тяжёлой мантией по коридору. Замок душил её. Он больше не казался величественным убежищем магов — теперь это была гигантская каменная мышеловка, где каждый портрет на стене провожал её осуждающим или насмешливым взглядом. Она бежала вверх по винтовым лестницам, мимо пустых ниш с доспехами, пока ноги сами не привели её к заброшенному классу астрономии на восточной башне. Сюда редко кто заглядывал днём: старые телескопы покрылись слоем пыли, а сломанные парты были сдвинуты к стенам. Дверь класса тихо, почти предупредительно скрипнула. Табита резко обернулась, выхватывая палочку и готовая увидеть на пороге торжествующего Риддла или какого-нибудь очередного брызжущего праведным гневом идиота. Но на пороге стоял Жослен-Армель. Как всегда — безупречное сукно мантии, спокойный, чуть усталый взгляд и полное отсутствие нервного возбуждения, которая бурлила в Большом зале. В руке он держал сложенный экземпляр «Пророка». — Французские газеты пишут об этом уже неделю, — ровно произнёс Жослен, закрывая за собой дверь. Магия мягко запечатала замок. — Британцы, как обычно, опоздали, но добавили своего фирменного пуританского драматизма. Ты бледная, Табита. Твоя кожа почти сливается со стенами этой башни. — Ты пришел посмеяться? — хрипло спросила она, поспешно вытирая щеку тыльной стороной ладони, хотя никаких слёз там уже не было. — Или Муди послал тебя проследить, чтобы французская дура снова не «попыталась спрыгнуть» с высоты? Жослен тихо усмехнулся. Этот звук был лишён злобы — в нём сквозила глубокая, несколько циничная мудрость человека, видевшего изнанку слишком многих чистокровных домов. Он подошёл ближе, остановившись у соседней парты. — Муди сейчас занят более важными вещами, — Жослен спокойно подошел к парапету и посмотрел вниз, на туманные, расплывающиеся в утренней серости холмы. — Он требует созыва школьного совета и личного досмотра твоих вещей на предмет «гриндельвальдовских артефактов». А я пришел потому, что не люблю, когда посредственные лондонские журналисты мнят себя вершителями судеб. К тому же, у нас наконец-то появилась возможность поговорить без свидетелей. Табита горько усмехнулась. С того самого памятного вечера в совятне они почти не пересекались. Профессор Слагхорн, пребывая в полнейшем ужасе от мысли, что иностранная студентка наложит на себя руки под его присмотром, развернул целую кампанию «заботы». Табиту буквально обложили невидимыми флажками. В спальню Слизерина её конвоировали старосты, на уроках её сажали на первые парты, а Жослену, как её соотечественнику, декан мягко, но настойчиво порекомендовал «держать дистанцию, дабы не провоцировать у девочки лишнюю ностальгию и стресс». В итоге за последние три недели они не смогли перекинуться и парой фраз — за ними постоянно следили испуганные глаза преподавателей или подозрительный прищур Тома Риддла. — Ты дрожишь, Табита. Это лишнее, — Жослен повернулся к ней, внимательно вглядываясь в её лицо. — Твои враги питаются этой дрожью. И прекрати поминать эти глупые слухи про прыжок с башни. Я ведь знаю, что ты не пыталась спрыгнуть. Табита замерла, её пальцы на палочке сильнее напряглись. — Все в этом замке уверены в обратном, — тихо сказала она. — Даже Слагхорн пишет отчеты в Совет Попечителей о моей «душевной нестабильности». — Слагхорн верит в то, что помогает ему крепче спать по ночам, — Жослен качнул головой, и в его глазах мелькнуло понимание. — Для школы гораздо удобнее считать тебя несчастной, убитой горем сиротой, которая потеряла рассудок от тоски по семье, чем признать, что в стенах Хогвартса происходит нечто куда более опасное. Но я знаю тебя, Табита. В твоих жилах течет кровь Фоули, а люди вашей породы могут быть жестокими, расчетливыми, высокомерными — какими угодно, но только не слабовольными самоубийцами. Ты слишком любишь жизнь и ту власть, которую она дает. На той башне что-то произошло. Что-то или кто-то вынудил тебя оказаться на краю. Он сделал небольшую паузу, давая ей возможность ответить, но Табита упорно молчала, сжав губы. Слишком опасно было открывать правду даже ему. Жослен понимающе вздохнул и примирительно поднял ладони. — Я не собираюсь устраивать тебе допрос с пристрастием и вытягивать из тебя душу. Ты имеешь право на свои секреты, какими бы темными они ни были. Если ты не готова говорить — пусть будет так. И я лишь надеюсь, что когда тебе станет по-настоящему тяжело, ты сможешь доверять мне достаточно, чтобы прийти и просто попросить о помощи. Я здесь не для того, чтобы судить тебя. Его слова, сказанные без привычного слизеринского пафоса, странно отозвались в груди Табиты. Это была не вкрадчивая, удушающая «забота» Риддла, который пытался поймать её на слабости, а честное предложение союза от равного. Жослен снова повернулся к окну, возвращаясь к своему привычному, слегка отстраненному тону, и кивнул на газету: — В конце концов, делать из твоего отца единственного грешника в этой истории — это дешёвое, местечковое ханжество. Особенно здесь, в Британии, где каждый второй лорд тайно держал акции парижских банков до тридцать девятого года. Он повернул голову к Табите, и в его глазах блеснуло что-то насмешливое. — Знаешь, у маглов был один проницательный писатель. Бальзак, твой, или, если предпочитаешь, наш соотечественник. Он написал вещь, которую стоило бы выбить на воротах каждого чистокровного поместья в этой стране: Le secret des grandes fortunes sans cause apparente est un crime oublie, parce qu'il a ete proprement fait. «Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении, но оно забыто, потому что чисто сделано». Жослен сделал паузу, давая словам осесть. — Разница между твоим отцом и Малфоями, Блэками или теми же Лестрейнджами лишь в одном, Табита. Их предки совершали свои преступления чисто, века назад, и успели переписать историю под себя, назвав свои богатства «древним наследием». А твой отец пытался зарабатывает капитал прямо сейчас, во время тектонического сдвига. Он просто не успел стать историей. Его золото пахнет порохом только потому, что этот порох ещё не остыл. Но тебе и самой это прекрасно известно, мне незачем всё это объяснять. Ты просто растроенна, и это объяснимо. Слова француза подействовали на неё как ушат ледяной воды, вылитый на горячечную голову. Паника, ещё секунду назад сжимавшая горло раскалёнными клещами, начала стремительно отступать, уступая место трезвому, холодному и злому расчёту. Жослен был прав, всё-таки он бывает удивительно проницательным, это стоит учитывать... Её шантажист ударил через газеты. Почему? Ответ лежал на поверхности. Это была медийная, психологическая атака, цель которой — изолировать её от факультета, лишить союзников, довести до отчаяния и заставить совершить глупую, непоправимую ошибку. Если бы у анонима были реальные юридические доказательства, способные упрятать её в Азкабан, он бы пошел в Визенгамот, а не к репортерам «Пророка». — Кто-то очень хочет выкурить тебя из замка, — Жослен достал из кармана мантии изящный серебряный портсигар, щёлкнул крышкой, но курить не стал, просто перебирал пальцами тонкие сигареты. — Или, что более вероятно, твоего отца. Или твоего дядюшку, бывшего министра Гектора Фоули, который спит и видит, как бы вернуться в политику. Но пресса — это оружие, которое при неправильном обращении стреляет в обе стороны. Ты не Корин Люшер, Табита. Ты не пустышка в мехах. И ты не одна в этом замке, пока умеешь думать головой, а не поддаваться эмоциям. Табита глубоко вздохнула. Воздух башни больше не казался ей удушливым, он был просто холодным. Она снова повернулась к окну и посмотрела вниз, на крошечные, похожие на муравьёв фигурки студентов во дворе. Том Риддл думал, что эта статья сломает её хребет, лишит гордости и заставит приползти к нему в гостиной на коленях, умоляя о защите Слизерина. Шантажист думал, что она запаникует, побежит к международным каминам и выдаст себя. Они оба просчитались. Самое главное — её настоящая, тёмная тайна — всё еще принадлежала только ей. А значит, игра не закончена. Она только начинается. — Спасибо, Жослен, — Табита расправила плечи. — Больше я прятаться не буду. — Рад это слышать, — Жослен слегка наклонил голову. — Пусть пресса пишет что угодно. Грязь сохнет и отваливается сама. Главное — держи спину ровно, когда вернёшься в зал. Пусть они думают, что Бальзак был прав, и ты гордишься каждым галеоном своего отца. В кармане мантии рука Табиты наткнулась на плотный свиток пергамента. Длинное, выверенное до единого слова письмо к Микеланджело Борджину. В этом письме она протягивала ему «спасательный круг»: предлагала сбывать сокровища из Выручай-комнаты, замаскировав их под «наследство покойной матери», которое кузены Фоули якобы швырнули ей, лишь бы соблюсти букву закона. Это письмо лежало в её кармане уже почти три недели. Она написала его в тот же день, когда Слагхорн, перепуганный её «попыткой прыжка» с совятни, неофициально запретил ей подниматься на башню в одиночку, приставив к ней надзор старост. Доступ к школьной почте для неё был закрыт, своей совы у неё не было, а просить кого-то со стороны означало раскрыть карты. Газеты выставили её нищей сиротой-изгоем, но прямо сейчас в её кармане лежал ключ к реальному, колоссальному богатству, способному купить половину министерских чиновников. Ей кровь из носу нужно было отправить это послание в Италию. Однако Хогвартс после утренней публикации превратился в осажденную крепость. Совятня наверняка просматривалась. Слагхорн не спускал с неё подозрительного взгляда, а Том Риддл только и ждал, когда она совершит ошибку. Отправить письмо в Италию напрямую из школы теперь было равносильно самоубийству — его перехватят в первый же час. Единственным выходом был Лондон. И возможность эта подвернулась с самой неожиданной стороны. В гостиной Слизерина было непривычно тихо. Обычно здесь допоздна спорили об уроках, играли в волшебные шахматы или обсуждали последние слухи с фронта, но стоило Табите переступить порог, как шепотки мгновенно смолкли. Студенты, сидевшие у зелёных ламп, демонстративно уткнулись в учебники, делая вид, что её не существует. Лишь несколько старшекурсников проводили её холодными, оценивающими взглядами, в которых читался приговор. На кожаном диване у самого камина, где весело трещали зеленоватые дрова, вальяжно закинув ногу на ногу, сидел Альфард Блэк. Но вопреки своей обычной маске безупречного, сонного пренебрежения ко всему миру, выглядел он на редкость паршиво. Его воротник был слегка расстёгнут, а под глазами залегли тёмные тени. Заметив Табиту, он не улыбнулся, как обычно, а лишь едва заметно, резко дернул подбородком, призывая её подойти к углу у тяжёлого гобелена. Месяц назад именно Блэк, преследуя какие-то свои эгоистичные, понятные только ему интриги, буквально навязал Табите встречу с её британскими высокопоставленными родственниками на рождественские каникулы. Но после утреннего выпуска «Пророка» его энтузиазм явно испарился, сменившись паникой человека, который понял, что притащил в дом бомбу. — Нам нужно поговорить, Фоули, — негромко процедил Альфард, когда она остановилась у края ковра. Он оглянулся на затихшую гостиную и понизил голос до шепота: — Ситуация изменилась. И изменилась катастрофически. Моя матушка прислала утреннюю почту из Лондона лично с родовой совой. Британские Фоули... они в бешенстве. Статья про Люшера и контрабанду твоего отца буквально парализовала их. Гектор Фоули до сих пор отмывает свою репутацию после того, как его турнули с министерского поста, а тут такое грязное пятно на фамилии. Прямо перед выборами в Визенгамот. — И что из этого следует? — холодно спросила Табита, спокойно скрестив руки на груди и глядя на него сверху вниз. — А то, что та рождественская встреча в нашем лондонском доме, которую я с таким трудом организовал, сейчас выглядит как политическое самоубийство для моей семьи, — Альфард нервно, с силой постучал бледными пальцами по кожаному подлокотнику. — Блэки не хотят ассоциироваться с девицей, чьи счета и семейные архивы проверяет Министерство по наводке из Парижа. Я думаю... нет, я уверен, нам стоит перенести твой визит к кузенам. Скажем, до весенних каникул. Или до лета. Пока эта газетная пыль не уляжется, и пресса не переключится на новые бомбёжки. Табита едва заметно прищурилась, и внутри у неё похолодело. Вот оно. Блэк паниковал, он пытался соскочить с крючка, спасая свою шкуру от гнева семьи. Но отмена или перенос поездки рушили её единственный, выстраданный шанс вырваться из Хогвартса и связаться с Борджином через лондонские каналы. Без этой поездки она останется запертой в замке на все каникулы, один на один с Риддлом и анонимом, без денег и без защиты. — Перенести? — Табита сделала шаг вперед, заставляя Блэка задрать голову. В её голосе прорезалась та самая фамильная жесткость, которая так часто появлялась в голосе её отца. — Твоя матушка уже разослала приглашения, Альфард. Отменить визит сейчас, через два дня после статьи — значит официально признать перед всем министерским бомондом, что великий дом Блэков испугался дешёвой газетной утки. Вы распишетесь в собственной слабости. Ты действительно хочешь, чтобы в министерских кулуарах шептались, будто твоя семья прогибается под давлением парочки продажных репортеров и трусливо прячет родственников? Блэк на секунду лишился дара речи. Его бледные, холёные щеки покрылись лёгким румянцем раздражения, но в глубине серых глаз мелькнуло упрямое, неохотное понимание: она била точно по самому больному, незащищённому месту любого Блэка — по их болезненной, раздутой гордыне. — Британские Фоули — столпы общества, — упрямо буркнул он. — Они входят в Священные двадцать восемь. Они не примут дочь коллаборациониста. Альфард сглотнул. Вариантов у него не оставалось. Блэки могли плести интриги веками, но потерять лицо из-за страха перед статьей в «Пророке» было для них недопустимо. — Ладно, — выплюнул он, поднимаясь с дивана и поправляя манжеты. — Поездка состоится. Но не жди, что это будет приятный семейный ужин. Тебя там сожрут заживо, Фоули. — Посмотрим, у кого зубы острее, — тихо ответила она его спине.

***

День отъезда на рождественские каникулы выдался морозным, ветреным и грязно-серым. Хогвартс-экспресс, который Министерство после долгих колебаний и уменьшения количества немецких налётов всё-таки решилось вновь ввести в строй, стоял на путях станции Хогсмид, окутанный густыми, тяжёлыми клубами белого пара. Поезд тяжело, натужно вздыхал, словно железный зверь, предчувствующий опасную дорогу через охваченную страхом страну. Студенты с шумом, смехом и криками грузили чемоданы, радовались скорым праздникам и возможности вырваться из-под надзора учителей. На платформе пахло гарью, углём и дешёвым мятным шоколадом. Табита шла по платформе одна, ловя на себе брезгливые и настороженные взгляды. Но ей было плевать. Под её плотной шерстяной мантией, у самого сердца, согреваясь теплом её тела, лежал длинный, тугой свиток для Борджина. Это письмо дарило ей странное чувство превосходства над всей этой копошащейся толпой. У самой двери вагона дорогу ей преградила высокая, идеальная фигура в темном дорожном плаще. Том Риддл стоял, прислонившись к деревянному столбу навеса. На его лице не было привычного высокомерия — только глубокое, сосредоточенное внимание. — Далеко собралась, Табита? — негромко спросил Том. В его глазах цвета темного омута на секунду блеснула опасная, оценивающая искра. — Лондон в это время года бывает холодным. И очень опасным для одиноких девушек, чья репутация висит на волоске. Табита послушно остановилась на первой деревянной ступеньке вагона, крепче, до побеления суставов, сжав ручку чемодана. Она сознательно заставила свои плечи слегка опуститься, а лицо — принять выражение тщательно отрепетированной, глубокой грусти и растерянности. Ей нужно было сыграть роль сломленной жертвы. Она знала, что гордыня Риддла — это его главная уязвимость. Он должен поверить, что победил. — Я еду к моей семье, Том, — тихо, с тщательно отрепетированной грустью в голосе произнесла она. — Семья настаивает на этой встрече после... после того, что случилось в прессе. Мне нужно быть там. У меня нет выбора. Риддл удовлетворенно прищурился. Её мягкий, почти заискивающий тон явно пришелся ему по душе. Он сделал полшага ближе, его голос зазвучал тише, приобретая те самые вкрадчивые, почти заботливые интонации, которыми он обычно привязывал к себе людей. — Разумный шаг, — одобрительно кивнул он. — Семья — это надёжный щит, когда снаружи бушует шторм. Но не забывай то, о чем мы говорили, Табита. Лондонские лорды мыслят масштабами Министерства и Визенгамота, им нет никакого дела до твоих личных, девичьих трудностей. Когда рождественские каникулы закончатся, и ты вернешься в замок, все твои проблемы всё ещё будут покорно ждать тебя здесь, на Слизерине. Помни, кто протянул тебе руку и предложил защиту, когда все остальные отвернулись. Не злоупотребляй моим терпением. — Я помню, Том, — Табита покорно опустила глаза, разглядывая носки его начищенных ботинок, чтобы он ни в коем случае не разглядел в её зрачках злую, торжествующую и холодную искру. — Я очень ценю твою заботу. Правда. Мне сейчас очень тяжело. — Вот и отлично, — на его губах заиграла его фирменная, вежливая и абсолютно пустая улыбка образцового старосты. Он убрал руку от её воротника. — Отдыхай. И постарайся вернуть себе трезвую, холодную голову к январю. Нам ещё предстоит очень много совместной работы в следующем семестре. — Да, конечно. Счастливого Рождества, Риддл. Она коротко, уважительно кивнула ему и поспешно скрылась в глубине вагона, будто стараясь быстрее укрыться от его тяжелого, проницательного взгляда. Поезд стремительно набирал ход, унося её прочь от Хогвартса, через серые шотландские пустоши на юг, к Лондону. А под мантией, у самого сердца, всё так же грел бумагу длинный, плотный свиток для Борджина. Лондон встретил Хогвартс-экспресс не праздничными огнями, а глухим, угрюмым полумраком военного времени. На вокзале Кингс-Кросс стёкла огромного сводчатого навеса были заменены фанерой и крест-накрест заклеены тёмными бумажными полосами — защита от осколков на случай очередного ночного налёта немецких бомбардировщиков. На платформах пахло дешёвым углем, сыростью и мокрой шинельной тканью. Повсюду сновали военные в форме Королевских магов-добровольцев, а гражданские волшебники передвигались быстро, прижимая к себе скудный багаж и испуганно поглядывая на блеклые указатели светомаскировки. Табита сошла с подножки вагона, волоча свой чемодан, и на мгновение затерялась в этой суетливой, серой толпе. Британское Министерство магии, устроив её в Хогвартс после конфискации французских активов отца, разумеется, не собиралось оплачивать ей отдельное жильё на каникулах. Её, как и ещё троих сирот-беженцев с континента, пристроили по специальной министерской квоте в «Дом святого Мунго для перемещённых лиц». На деле это было обширное, но запущенное и холодное поместье старого волшебника-филантропа мистера Эббота, расположенное на окраине Лондона. Он из чистой благотворительности выделил целое крыло своего дома под нужды тех, кому война не оставила ничего, кроме одежды на плечах. Для Табиты, привыкшей к просторным, залитым солнцем комнатам отцовского особняка под Эксом, комната на троих с протекающим потолком и скрипучими панцирными сетками кроватей казалось пыткой. В этом доме пахло дешёвым овсяным супом, чистящим порошком и коллективным отчаянием людей, потерявших всё. Бросив чемодан на свободную койку и даже не распаковывая вещи под настороженными взглядами своих соседок — двух молчаливых девочек с Хаффлпаффа, чьи родители сгибли во время налетов, — Табита лишь наспех оправила дорожную мантию. Письмо к Борджину по-прежнему жгло кожу через ткань одежды. У неё оставалось всего несколько часов до ужина у Блэков, и этот визит, вырванный у Альфарда шантажом, был её единственным легальным поводом покинуть благотворительный приют мистера Эббота, где каждый шаг беженцев фиксировался дежурными смотрителями. До площади Гриммо она добиралась на попутном министерском омнибусе, чувствуя, как с каждым ярдом, приближающим её к центру магического Лондона, внутри растёт глухое, злое сопротивление. — Нам нужно поговорить, Фоули, — негромко процедил Альфард, едва Табита переступила порог малой гостиной на площади Гриммо. Обычно вальяжный и безупречно небрежный Блэк сейчас выглядел непривычно дерганым. Он стоял у тяжелого резного буфета, наливая себе огневиски, и у него слегка подрагивали пальцы. В гостиной пахло воском, старым деревом и сухим, застоявшимся теплом фамильного гнезда. На стенах в тяжелых рамах шевелились родовые портреты, провожая Табиту настороженными, косыми взглядами. — Ситуация изменилась, — Альфард сделал быстрый глоток и понизил голос до шепота, покосившись на закрытые дубовые двери. — Гектор притащил с собой Элеонору. Это полная катастрофа, Табита. Она весь день ходит по дому с таким видом, будто под обоями спрятан труп маггла. Моя матушка согласилась предоставить дом для встречи только из уважения к министерскому прошлому Гектора, но если твоя кузина учует от тебя хотя бы каплю «французского легкомыслия», ужин закончится, не успев начаться. Веди себя тише воды, ниже травы. Они и так считают, что твоя ветвь осквернила фамилию. Там, на континенте, сейчас полыхали вековые города. Магглы тысячами гибли под гусеницами тяжёлых танков, их дома превращались в крошево, а волшебники Неаполя, Лиона и Саарбрюккена захлебывались собственной кровью в грязных, сырых окопах, пока Блэки и их гости продолжали сыто, лениво и бездумно жировать в своём лондонском заколдованном коконе. Мировая война словно обтекала эти стены стороной, не смея потревожить вековой, заплесневелый покой площади Гриммо. Пока её собственная жизнь рушилась, отца травили, а имя Фоули полоскали в дешёвой прессе, здесь, в этом доме, безмолвные слуги-домовики часами полировали старинное столовое серебро, а в каминах весело трещали дорогие, привезённые из Уэльса дрова, заготовленные на годы вперед. Эта демонстративная, неуязвимая роскошь посреди всеобщей катастрофы казалась Табите глубоко оскорбительной. Ей захотелось сорвать эти гобелены. — Я умею держать себя в руках, Альфард, — сухо бросила она. — Не переживай за свой ужин. В большой обеденной зале, под тяжёлой хрустальной люстрой, их ждали двое. Сестра бывшего министра, Элеонора Фоули, оказалась сорокалетней старой девой, застегнутой на все пуговицы в тяжелое, старомодное платье цвета увядшей сливы. Крупный жемчуг на её шее казался удавкой. Она сидела идеально прямо, словно вместо позвоночника у неё был железный штырь, и в её светлых, чуть навыкате глазах читалась та удушливая, фанатичная преданность приличиям, на которую способны только глубоко несчастные, озлобленные люди, всю жизнь запертые в стенах чужих ожиданий. Она посмотрела на Табиту как на потенциальный источник заразы — с помесью брезгливости, святошной жалости и тайной зависти к чужой молодости. Сам Гектор Фоули, бездетный, стареющий экс-министр магии Великобритании, сидел во главе длинного стола, оперев сухие, покрытые пигментными пятнами ладони на серебряный набалдашник своей тяжёлой трости. Он был идеальным воплощением пуританского британского истеблишмента. В его безупречно выверенных, скупых движениях сквозила та напыщенная строгость, которую мужчины его склада годами, кирпичик за кирпичиком, выстраивали как оборонительную стену вокруг своей истинной, возможно, весьма неприглядной природы. Ужин проходил под негромкий стук серебряных приборов и фарфора. Альфард из кожи вон лез, стараясь поддерживать светскую, ни к чему не обязывающую беседу о лондонской погоде, туманах и задержках поставок французских вин из-за военных действий на море. Но Элеонору эта легкость только раздражала, её губы сжимались всё сильнее, превращаясь в узкую нитку. Прежде чем слуги успели подать десерт, она с сухим стуком опустила тяжёлую серебряную вилку на край тарелки и в упор, не мигая, посмотрела на Табиту, изучающе разглядывая её бледное лицо и простую школьную мантию без украшений. — Кстати, Табита, — высокомерно протянула Элеонора, кривя тонкие губы. — Излечили ли французские колдомедики те ваши ужасные мигрени? Помнится, когда мы виделись в последний раз в Париже — вам тогда едва исполнилось четыре года, — вы неделями не выходили из тёмной комнаты, кричали от любого солнечного луча. Ваш покойный отец возил вас по всей Европе, тратя семейное золото на весьма сомнительные, полузапретные зелья континентальных знахарей. Как обстоят дела с вашей головой сейчас? Не беспокоит ли вас... это состояние в Хогвартсе? — Переросла, — коротко и абсолютно равнодушно ответила она, аккуратно срезая кусочек запеченной утки. — Что ж, при приличных манерах это, пожалуй, единственный ваш плюс на сегодня. Мы видели репортаж из «Ежедневного пророка», Табита, — произнесла она, и её голос прозвучал сухо и резко, как хруст сухого пергамента. — Признаться, Гектор до последнего надеялся, что парижские сплетни не докатятся до Лондона. Но эта статья... Жан Люшер, контрабанда, счета вашего покойного отца. Это несмываемое пятно. Табита аккуратно промокнула губы салфеткой, не опуская головы. — Газеты часто преувеличивают масштабы событий ради поднятия тиражей, тётушка Элеонора, — мягко, с долей покорности ответила она. — Называйте меня мисс Фоули, если вам не трудно, — отрезала старая дева, чуть раздув ноздри. — В Британии мы ценим точность. Ваш отец, Табита, всегда был склонен к излишествам, авантюрам, сомнительным связям и европейскому... радикализму. В Париже это называют широтой взглядов, у нас — полным отсутствием принципов и пороком. И теперь мы видим плоды. Моему брату пришлось задействовать старые связи в Министерстве, чтобы вашу фамилию просто не вычеркнули из списков Хогвартса после этого позора. И хотя внутренне Табита могла согласиться с характеристикой данной её отцу, ответить что-то было нужно. — Пресса ищет громкие имена, чтобы отвлечь публику от реальных проблем на континенте, — спокойно парировала Табита, удерживая на лице маску идеальной, покорной чистокровной леди. — Пресса всегда копает там, где пахнет грязью и гнилью! — жёстко выговорила Элеонора, подавшись всем телом вперед через стол. Крупный жемчуг на её груди тихо, зловеще звякнул о край хрустального бокала. — Наше состояние, наши земли, наше влияние в Визенгамоте — всё это строилось веками на безупречной, абсолютной лояльности Короне и Министерству. А ваш отец связался с международными преступниками и нацистскими ставленниками. Из-за его глупости вся магическая Англия теперь тычет в нас пальцем. Вам придется вести себя в школе крайне незаметно, Табита. Никаких компаний, никаких выходок. После окончания Хогвартса Гектор, возможно, проявит милость и подыщет вам место в глухой провинции, в каком-нибудь дальнем, заброшенном поместье в Уэльсе, чтобы вы жили там тихо, не выходя к свету, и не напоминали приличному обществу о грехах французской ветви Фоули. Табита молча слушала эту тираду, но её взгляд был прикованне к брызжущей ядом Элеоноре, а к Гектору Фоули. При словах своей сестры об «отсутствии принципов», «пороках», «гнили» и «безупречной лояльности Министерству» экс-министр вдруг едва заметно, судорожно поморщился, словно от внезапной зубной боли. Его холёные, сухие пальцы на серебряном набалдашнике трости побелели от страшного напряжения, а взгляд на одну короткую секунду метнулся к Альфарду Блэку — слишком быстро, воровато, почти испуганно, словно он проверял, не заметил ли молодой Блэк этой его странной заминки и минутной слабости. У Табиты внутри словно открылись глаза, пелена спала. Она смотрела на этого великого, грозного экс-министра, столпа британского общества, и видела под его безупречным, накрахмаленным фасадом точно такой же липкий, парализующий и мертвящий страх, который она сама испытывала в Большом зале. Гектор Фоули — бездетный, сухой пуританин, прячущий свою истинную природу, свои грехи и свои тёмные дела в консервативной, зажатой в тиски приличий Британии, — боялся разоблачения, министерских проверок и чужих сплетен ничуть не меньше, чем она сама. Весь этот удушливый, благообразный и напыщенный мир Священных двадцати восьми был соткан из таких же фальшивых, подгнивших фасадов, за которыми прятались уродливые семейные скелеты. Гектор Фоули был колоссом на глиняных ногах, держащимся из последних сил, и его галстук сейчас явно казался ему слишком тесным... Ночь на площади Гриммо так и не принесла ей желанного убежища. Стоило часам в холле пробить одиннадцать, как Гектор Фоули, тяжело опёршись на трость, поднялся со своего места. Его прощальный взгляд, брошенный на Табиту, был сухим и коротким, словно он выносил приговор мелкому нарушителю в зале суда. Альфард, по-прежнему бледный и дёрганый, поспешил вызвать для неё официальный министерский кэб. Блэки были готовы терпеть её присутствие ради соблюдения внешних приличий ровно три часа часа, но делить с ней кров под одной крышей после утреннего скандала в прессе никто не собирался. Её вежливо, но непреклонно выставили за дверь. Обратный путь через погружённый во тьму, затаившийся Лондон казался бесконечным. Кэб мягко покачивался на брусчатке, а Табита смотрела в зашторенное окно, за которым угадывались силуэты разрушенных маггловских кварталов, и внутри неё ворочалась тяжёлая, удушливая обида. Когда карета остановилась у ворот приюта мистера Эббота, замок встретил её гробовой тишиной и тусклым, экономным светом одинокой волшебной лампы в вестибюле. Она тихо поднялась по скрипучей деревянной лестнице в свою комнату. Соседки уже спали, из темноты доносилось лишь их ровное, тяжёлое дыхание. Табита села на край своей узкой, жёсткой кровати, не зажигая палочки, чтобы не привлекать внимания. В комнате было так холодно, что изо рта шёл едва заметный пар. Опустив голову на ладони, она впервые за этот длинный, кошмарный день позволила себе ощутить всю бездну своего падения. Она, Табита Фоули, чьи предки диктовали условия парижским банкирам, докатилась до жизни приживалки. Беженка, существующая на нищенские министерские пособия, живущая из милости в чужом углу среди оборванных сирот, получающая объедки со стола богатых лондонских родственников, которые стыдятся самого её имени. Элеонора Фоули смотрела на неё как на дворовую собаку, которую из жалости пустили в прихожую во время дождя, но поспешили выгнать пинком, стоило не погоде наладиться, а прессе поднять шум. От этой мысли к горлу снова подступила тошнота — не от страха, а от дикого, удушающего стыда. Её гордость была не просто уязвлена, она была растоптана. Но затем пальцы Табиты снова коснулись плотного пергамента в кармане мантии. Письмо к Борджину. В этой комнате приюта, среди чужих снов и нищеты, этот свиток казался настоящим оружием. Да, прямо сейчас она была нищей приживалкой под прицелом чужого презрения. Но у неё всё ещё оставался её ум, её воля и сокровища Комнаты, о которых эти напыщенные лондонские дураки даже не догадывались. Она медленно легла на жёсткую подушку, не раздеваясь, укрылась тонким шерстяным одеялом и уставилась в тёмный потолок, где сквозь щели штукатурки проглядывала старая дранка. Пусть они думают, что победили, — засыпая, зло подумала она. — Пусть Гектор боится своей тени, пусть Элеонора исходит ядом, а Риддл ждёт её возвращения на коленях. Они все увидят, как чисто она умеет совершать свои преступления.