Money Power Glory

Шорох перьев над головой показался Табите оглушительным. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, но взгляд Тома, намертво прикованный к пергаменту, заставил её похолодеть. Риддл не шевелился. Он стоял, чуть нахмурив брови, а его глаза медленно, с трудом двигались по строчкам. Табита знала этот взгляд. Так смотрят люди, которые пытаются расшифровать иностранный текст без словаря, спотыкаясь о каждое второе слово. И тут её осенило. Шальная, дикая мысль заставила сердце подпрыгнуть до самого горла. Он же ни черта не понимает. Её шантажист писал исключительно на её родном языке — чтобы усложнить жизнь возможным перехватчикам. При всей своей пугающей гениальности, при всей своей начитанности и превосходстве над сверстниками, Том Риддл оставался сиротой из лондонского приюта. Да, за годы учёбы в Хогвартсе он наверняка нахватался языковой базы, изучая латынь, старофранцузский и средневековые немецкие диалекты, на которых были написаны старинные тёмные гримуары в Запретной секции, но читать беглый, современный рукописный французский? Нет. Сейчас он просто выхватывал из текста отдельные, латинизированные слова, безуспешно пытаясь сложить их в общую, логическую картину. Его острый ум лихорадочно подбирал ассоциации, но синтаксис ускользал. И каждое мгновение этой вынужденной заминки дарило ей призрачный, крошечный шанс. Но времени у Табиты не было. Стоило Риддлу забрать этот листок в спальню Слизерина и открыть нужный словарь, как через час вся её жизнь полетит к чертям. Действовать нужно было прямо сейчас, пока он не ушел. Любой ценой. Страх мгновенно сменился чистым, животным адреналином. Табита не стала думать о последствиях и о том, насколько безумно это выглядит со стороны. Она просто рванулась вперед. — Отдай! — сиплым шепотом выдохнула она, коршуном бросаясь к подоконнику. Риддл среагировал мгновенно, словно у него были глаза на затылке. Его длинные пальцы перехватили пергамент за долю секунды до того, как его сцапала Табита. Но она не отступила. Забыв про волшебную палочку, оставшуюся в кармане мантии, забыв про чистокровные манеры, которые ей вдалбливали с отрочества, и про то, что перед ней лучший ученик школы и гроза подземелий, она мертвой хваткой вцепилась в его запястье. Табита навалилась на него всем весом, увлекая за собой в узкий проход между каменными тумбами. Они оба едва не снесли деревянный насест. Сидевшие на нём сипухи и неясыти недовольно, испуганно заухали, захлопали огромными крыльями, поднимая в воздух тучи серой пыли и мелких перьев. — Фоули, пусти, — процедил Том. Вся его напускная вежливость, вся эта безупречная маска благородного старосты мигом испарилась, обнажив злое, хищное, глубоко раздражённое лицо. — Не смей... Прекрати сейчас же! Табита сцепила зубы и рванула руку на себя, вкладывая в это движение всю свою ярость. Пергамент с отчётливым, болезненным треском натянулся. Риддл, теряя равновесие на скользком от помёта полу, свободной рукой резко схватил её за волосы у самого затылка, с силой дёргая назад, чтобы заставить выпустить бумагу. От резкой, ослепляющей боли у неё из глаз брызнули слёзы, в ушах зашумело, но это лишь добавило ей упрямства. Понимая, что в физической силе и росте она ему безнадёжно проигрывает, Табита, не раздумывая, наотмашь пнула его по голени тяжелым школьным ботинком на толстой подошве. Том глухо, по-звериному рыкнул — удар пришёлся точно в незащищённую кость. Окончательно теряя самообладание от такой наглости, он навалился на неё всем телом, используя свой вес. Сильный толчок — и Табита больно ударилась лопатками о холодную каменную стену. Риддл заламывал её руки за спину, пытаясь зафиксировать суставы. Они тяжело, со свистом дышали, возясь в вековой грязи башни. Совы над головой в панике захлопали крылатыми тенями, взлетая под самый потолок, осыпая дерущихся перьями. Риддл перехватил её пальцы, грубо, методично пытаясь разжать их по одному, ломая ногти. Его горячее, прерывистое дыхание обжигало ей ухо, и в этой яростной схватке не осталось абсолютно ничего от магии — только чистая, первобытная борьба двух существ за выживание. — Спятила, дрянь... — выплюнул Риддл ей в лицо, но договорить не успел. Табита, чей подбородок из-за разницы в росте оказался прямо напротив его ладони, не раздумывая, раскрыла рот и с силой вонзила зубы в мягкую, незащищённую подушечку под его большим пальцем. Она сжала челюсти так крепко, как только могла, чувствуя, как на языке солоно и горячо закипает чужая кровь. Том резко отдернул руку с коротким вскриком, его хватка на ее волосах ослабла, и этого мига Табите хватило. Она рванула пергамент на себя. Раздался отчетливый треск разрываемой бумаги. Меньшая часть — узкая полоска с краем подписи — осталась в пальцах Риддла, но самый важный, верхний кусок с основным текстом оказался у неё. В голове Табиты, словно набат, билась одна-единственная паническая мысль: уничтожить, стереть, нельзя дать ему прочесть. Ничего умнее, кроме как спрятать кусок в самой себе, ей в этот момент не пришло. Не думая о том, насколько это глупо, дико и мерзко, она скомкала грязную, покрытую пылью бумагу и запихала её целиком себе в рот. Чернила мгновенно отозвались на языке горьким, химическим привкусом, дешевый сухой пергамент царапал нёбо и горло, разбухая от слюны и превращаясь в плотный, непроглатываемый ком. Она отчаянно пыталась его прожевать, давясь рвотными позывами, судорожно сглатывая. Глаза Риддла расширились от дикого, искреннего, почти детского ошеломления. Староста Слизерина явно не был готов к тому, что чистокровная волшебница начнёт вести себя как уличный беспризорник. — Выплюнь, — приказал он, и в его голосе звенящая, вибрирующая ярость смешалась с глубокой брезгливостью. — Выплюнь сейчас же, Фоули! Он попытался открыть ей рот руками, хватая за подбородок, оцарапывая ногтями её щеки и разбитые губы, но она только крепче сжала челюсти, до хруста в суставах, зажмурив глаза. Потеряв всякий контроль над собой от этого сопротивления, Риддл схватил её за плотный шиворот шерстяной мантии и одним мощным рывком потащил к краю открытой галереи башни. Табита не успела опомниться, как её тело перевалилось через каменный парапет. Земля, острые шпили замка, заснеженные верхушки деревьев Запретного леса мелькнули далеко внизу, в трёхсот футах под ними. Риддл держал её мертвой, стальной хваткой за воротник и за пояс, практически полностью свесив в пустоту. Колени Табиты беспомощно заболтались в воздухе, не находя опоры. Ночное небо над головой кружилось в безумном танце, а ледяной ноябрьский ветер с рёвом трепал полы её мантии, забиваясь под одежду. — Выплевывай, Фоули, иначе ты сейчас упадёшь, — прошипел Том. Его идеальная причёска растрепалась, пряди лезли в глаза, на бледной щеке горела свежая царапина, а из прокушенной ладони крупными каплями лилась кровь, пачкая его собственный манжет. От его привычного, глянцевого облика не осталось и следа. — И мне будет очень сложно объяснить Диппету, как это произошло. Но я что-нибудь придумаю. Живо. Пальцы Тома на её воротнике едва заметно разжались — всего на миллиметр, — и Табита почувствовала, как гравитация потянула её в бездну. Судорожный вдох застрял в горле вместе с бумагой. В этот миг она поняла: он действительно сделает это. Ему ничего не стоит разжать руку. Ему вообще ничего не стоит отнять чужую жизнь, если она встаёт на его пути. А завтра утром он с тем же безупречным, скорбным лицом будет рассказывать директору и декану, как несчастная, затравленная дочь коллаборациониста не выдержала позора своей семьи и шагнула с башни. И все поверят. Ему всегда верили. Задыхаясь, чувствуя, как сознание начинает тускнеть от недостатка кислорода, Табита судорожно замотала головой. Она из последних сил уцепилась руками за его запястья, крепко зажав рот ладонями. Ей было до смерти, до дрожи в костях страшно, из глаз непрерывно текли слезы, смывая грязь на щеках, но внутри, вопреки всему, росло глухое, злое, отчаянное сопротивление. Она не отдаст ему эту победу. — Петрификус Тоталус! — рявкнул грубый, ломающийся голос со стороны винтовой лестницы. Яркий красный луч заклинания пролетел в полудюйме от головы Риддла, опалив воздух. От неожиданности и резкой вспышки Том отшатнулся назад, инстинктивно увлекая Табиту за собой, обратно на безопасную территорию. Они оба с грохотом рухнули на грязный, покрытый перьями и помётом каменный пол совятни. Табита больно ударилась бедром, но даже не заметила этого, жадно хватая ртом воздух. На пороге, тяжело дыша после бега по ступеням, стоял высокий, плечистый пятикурсник в красно-золотом галстуке. Его лицо было багровым от гнева, а на мантии поблескивал значок старосты Гриффиндора. Аластор Муди. Он переводил палочку с растрепанного, тяжело дышащего Риддла на Табиту, которая сидела на полу, содрогаясь от кашля и отчаянно пытаясь протолкнуть остатки разорванного письма дальше по пищеводу. — Что здесь происходит? — громовым голосом спросил Муди, наставляя палочку прямо между глаз старосты школы. — Риддл, ты совсем страх потерял? Ты только что пытался сбросить сокурсницу с башни?! Секунду или две в совятне стояла оглушительная, звенящая тишина. Было слышно только, как испуганно ухают птицы под крышей и как судорожно, со свистом кашляет Табита. Оседающая на пол пыль казалась застывшими в воздухе песчинками в песочных часах. Затем произошло то, от чего у Табиты едва не случился повторный приступ паники. Ярость, искажавшая черты Тома Риддла мгновение назад, исчезла так стремительно, словно её стерли заклинанием Эванеско. За долю секунды его лицо разгладилось, гнев сменился благородной бледностью, и на него вернулась маска идеального, глубоко потрясённого и ответственного старосты. Он медленно, с достоинством поднялся с пола, полностью проигнорировав нацеленное на него древко палочки Муди, и принялся методично, плавными движениями отряхивать испачканную мантию. Когда он повернулся к гриффиндорцу, на его лице отразилось не напускное высокомерие, а глубокое, искреннее сострадание, пополам с облегчением. — Опусти палочку, Аластор, — тихо, с тяжелым, прерывистым вздохом произнес Том. Его обычно ровный голос слегка дрожал — ровно настолько, чтобы продемонстрировать свидетелю пережитый шок. — Ты пришел как нельзя вовремя. Хвала Мерлину. Еще секунда — и случилось бы непоправимое. Муди не сдвинулся ни на дюйм. Его палочка оставалась неподвижной, нацеленной в грудь слизеринца. Гриффиндорская подозрительность и врождённое чутьё на подвох не позволяли ему расслабиться. — Я видел, что ты делал, Риддл. Не пытайся мне заговорить зубы. Ты держал её над пропастью. Она едва не сорвалась. — Я удерживал её от падения! — с мягким, но непреклонным нажимом ответил Том, делая полшага к Табите и указывая на неё свободной рукой. — Посмотри на неё, Аластор. Фоули совершенно не в себе. Посмотри на её глаза. Табита, всё еще безуспешно пытающаяся протолкнуть размокший, горький комок пергамента через сузившееся горло, округлила глаза и издала невнятный, хриплый, похожий на клёкот звук. Из её носа потекла кровь — видимо, Риддл задел какой-то сосуд, когда тащил её. — Она поднялась сюда в состоянии сильнейшего истерического припадка, — продолжал Риддл, и его тон был безупречно, пугающе убедителен. В нём звучала профессиональная строгость старосты, смешанная с человеческой заботой. — Когда я зашел в совятню, чтобы отправить письмо мистеру Борджину по поводу учебников, Табита уже стояла на парапете. Она кричала что-то бессвязное... Кажется, на французском. Проклинала кого-то, поминала отца. А потом достала какую-то записку и попыталась её проглотить. Вероятно, это было предсмертное послание или что-то, что связывает её семью с... ну, ты сам понимаешь, каково её положение. — Что за... лживая... — прохрипела Табита, но голос окончательно сорвался на свистящий кашель. Разобрать слова было решительно невозможно, бумага намертво застряла на полпути, вызывая новые спазмы. — Видишь? — Том обернулся к Муди, его взгляд был полон фальшивой, но внешне безукоризненной обеспокоенности. — Она до сих пор пытается уничтожить свидетельства своего позора. Когда я попытался отобрать у неё эту бумагу, чтобы передать профессору Диппету или её декану, она буквально обезумела. Набросилась на меня, как дикое животное. Укусила — посмотри на мою руку, — ударила... А потом снова рванулась к открытому окну. Мне пришлось применить физическую силу, чтобы удержать её от рокового шага. Я хватал её за всё, за что мог, Аластор. Если бы не твое появление, она бы просто вырвалась и прыгнула. У меня уже не оставалось сил её держать. Муди на секунду замешкался. Его гриффиндорская, прямолинейная логика, привыкшая делить мир на чёрное и белое, наткнулась на железобетонные аргументы Риддла. И, что самое страшное, эти аргументы были полностью подкреплены внешним видом участников сцены: на полу сидела растрепанная, плачущая, окровавленная Табита, которая действительно прямо сейчас продолжала судорожно совершать глотательные движения, уничтожая какую-то бумагу. А перед ним стоял искусанный, побитый, но сохраняющий достоинство староста Слизерина, чей авторитет среди преподавателей был непререкаем. Риддл был гордостью школы, сиротой-мучеником, идеальным студентом. Фоули — дочерью человека, чьё имя в утренних выпусках «Ежедневного пророка» связывали с пособничеством террору Гриндевальда в Европе. — Это правда, Фоули? — сурово спросил Муди, переводя тяжелый, подозрительный взгляд на девушку. — Риддл говорит правду? Ты пыталась покончить с собой? Она хотела закричать, что Риддл — чудовище, что он сам зажал её у стены, что он читал её почту, но сквозь пелену слёз она видела, как Том мягко, перехватывая инициативу, сделал шаг вперед, физически заслоняя её своей широкой спиной от Муди. — Ей нужна медицинская помощь, и как можно скорее. Она наглоталась пергамента, она может задохнуться, — твердо и властно сказал Том. — Аластор, помоги мне довести её до больничного крыла. Возьми её под левую руку. И, пожалуйста... давай пока ни слова директору, пока мадам Элмс не приведет её в чувство. У неё и так огромные проблемы с успеваемостью и адаптацией, не нужно раздувать скандал из-за минутной слабости чистокровной истерички. Мы же старосты, это наш долг — минимизировать вред. Он повернулся к Табите, наклоняясь, чтобы помочь ей подняться. И в глубине его тёмных, почти чёрных глаз, полностью скрытых от стоявшего позади Муди, вспыхнула холодная, торжествующая, обещающая скорую и жестокую расправу искра. Табита поняла его без слов: теперь она не просто хранила секрет, который он пытался выведать. Теперь она официально, с подачи свидетеля-гриффиндорца, числилась сумасшедшей, неуравновешенной дурой, чью никчемную жизнь «великодушно и героически спас» лучший ученик школы Том Риддл. Любое её слово против него отныне будет расценено как бред сумасшедшей. До Больничного крыла они дошли в гробовом, давящем молчании. Замок ночью казался вымершим, огромным склепом из холодного гранита. Их шаги гулко отдавались от высоких сводов коридоров, прерывистые лишь сипением и редким кашлем Табиты. Муди шел чуть впереди, держа палочку наготове, его спина была напряжена, как струна. Он то и дело оборачивался, подозрительно косясь на Риддла. Его гриффиндорское чутье всё ещё протестовало, шептало, что в этой истории слишком много белых пятен, но идеальная маска Тома не давала ни единой зацепки. Риддл аккуратно, почти нежно придерживал Табиту за локоть, помогая ей преодолевать крутые ступени лестниц. Но его длинные пальцы сжимали её руку сквозь ткань мантии чуть крепче, чем требовала вежливость. Это было безмолвное, физическое предупреждение: «Только попробуй открыть рот, и лестница станет твоим последним воспоминанием». Впрочем, Табита и не могла ничего сказать. Комок жесткого пергамента, окончательно пропитавшийся горькими чернилами и слюной, где-то в районе третьего этажа наконец-то протиснулся сквозь пищевод и провалился внутрь, оставив в горле жуткое, саднящее ощущение, будто она наглоталась битого стекла или мелкого гравия. Дежурившая в ту ночь колдомедик, мадам Элмс, услышав шум в коридоре, выскочила навстречу. Всплеснув руками при виде растрепанной, окровавленной Фоули и израненного Риддла, она не стала задавать лишних вопросов. Опыт работы в школе во время бушующей в мире войны научил её сначала действовать. Она тут же влила в Табиту ударную дозу тягучей, пахнущей лавандой и мятой успокаивающей настойки, которая мгновенно отозвалась онемением в челюсти, и силой уложила её в постель в дальнем углу палаты. После чего строгим, не терпящим возражений тоном выставила обоих парней за дверь. Оставшись одна в звенящем полумраке больничного крыла, Табита уставилась в идеально белый, высокий потолок. Онемение от зелья постепенно расползалось по телу, притупляя физическую боль в искусанном горле и ноющих корнях волос, но к этому физическому облегчению примешивался глухой, липкий, парализующий ужас. Она уничтожила письмо. Это факт. Она спаслась от Риддла, не дав ему прочесть ультиматум. Но какой, Мерлиновы кальсоны, ценой? Она ведь так и не узнала, чего именно от неё хотели. Шантажист ждал ответа или конкретных действий. Письмо, которое она так отчаянно пережевывала в совятне, содержало инструкции. Но каков был ультиматум? Куда ей нужно было принести посылку? Что это за посылка? И самое главное — сколько у неё времени? День? Неделя? До ближайшего похода в Хогсмид? Если она не выполнит условия в срок просто потому, что не знает их, аноним не станет разбираться в причинах. Он просто выполнит свою угрозу: пойдет напрямую к директору Диппету, в Аврорат. И тогда вся её игра, вся та хитрая, опасная партия, которую она вела всё это время, пытаясь выжить в этой проклятой стране, пойдет дракклу под хвост. Она станет изгоем не только в школе, но и во всем магическом мире. Её ждет Азкабан или депортация. Табита повернулась на бок, поджав колени к груди. Одеяло казалось тяжелым и холодным. За окном палаты шумел ветер, качая ветви гремучей ивы, и в каждом этом звуке ей слышался тикающий механизм бомбы, которую она сама же и завела. Утром её выпустили. Мадам Элмс проверила её горло, удовлетворённо хмыкнула, отметив, что магия и успокаивающие отвары сотворили чудо со слизистой, и выдала чистую мантию взамен испачканной в совятне. Однако стоило Табите переступить порог Больничного крыла, как замок встретил её глухой, осязаемой стеной враждебности. Слухи в Хогвартсе распространялись со скоростью лесного пожара, подгоняемые ветром студенческого безделья и общего нервного напряжения военных лет. К завтраку в Большом зале абсолютно все — от первокурсников до преподавателей — уже знали: Фоули окончательно сошла с ума. Версий случившегося было великое множество, одна безумнее другой. Кто-то пустил слух, что она пыталась сброситься с астрономической башни из-за утренних вестей о провале операции Гриндельвальда в Италии. Кто-то, брызгая слюной, шептался, что её застукали за практикой запрещенных темных ритуалов на совах — якобы она пила их кровь, и Риддл поймал её за руку в самый ответственный момент. Гриффиндорцы, со слов туманных намеков Муди, передавали, что «эта слизеринская девка совсем слетела с катушек на почве паранойи». Когда Табита вошла в Большой зал, гул голосов на секунду затих, а затем возобновился с новой, утроенной силой. Она шла по проходу между столами, чувствуя, как сотни глаз буквально прожигают её спину. Она сознательно держала осанку, высоко подняв подбородок, хотя внутри всё дрожало от стыда и злости. Она села на самом краю слизеринского стола, у самого выхода, надеясь остаться незамеченной. Но пространство вокруг неё мгновенно, словно по волшебству, опустело. Даже те сокурсники, кто раньше её попросту не замечал и молча игнорировал, теперь брезгливо отодвинули свои тарелки с овсянкой и тостами, демонстративно пересев на три фута дальше. Они перешептывались, прикрывая рты ладонями, и косились на её бледное лицо, на котором, несмотря на все старания колдомедика, всё ещё виднелась небольшая припухлость на губе. Школа, и раньше презиравшая её за грехи отца и её французское происхождение, теперь официально и единогласно объявила её сумасшедшим изгоем. Опасной психопаткой, от которой стоит держаться подальше. — Неважно выглядишь, Табита. Она даже не вздрогнула. Вся её нервная система была настолько перегружена за последние двенадцать часов, что способность удивляться просто отмерла. Она медленно повернула голову. Рядом с ней, вопреки всем негласным законам слизеринского бойкота и демонстративного презрения, аккуратно опустился Том Риддл. На нём была идеально отглаженная, хрустящая мантия, зеленый галстук завязан безупречным узлом, а темные волосы уложены волосок к волоску. Ни единая деталь его внешнего вида не говорила о том, что вчера этот человек катался с ней по полу в совином помёте. И только тонкая, едва заметная полоска белого медицинского пластыря на большом пальце его правой руки напоминала о грязной, животной потасовке в башне. Он спокойным, плавным движением поставил перед ней чашку с горячим, исходящим ароматным паром мятным чаем. Это движение было мягким, почти демонстративно дружелюбным, рассчитанным на публику, которая тут же принялась внимательно наблюдать за ними со всех сторон. — Тебе нужно восстанавливать силы, — тихо, так, чтобы слышала только она одна, произнес Том. Его лицо в этот момент выражало такое глубокое, искреннее и благородное участие, что любой сторонний наблюдатель проникся бы к нему бесконечным уважением. — Понимаю, каково тебе сейчас, Табита. Эти слухи... Люди бывают так жестоки к тем, чья семья оказалась на неверной стороне истории. Не принимай их слова близко к сердцу. Я здесь, чтобы помочь. Табита медленно повернула к нему голову. Ей стоило огромных, титанических усилий не расхохотаться ему прямо в лицо — громко, истерично, на весь Большой зал. Какая потрясающая, какая филигранная смена тактики. Вчера ночью этот ублюдок вешал её над пропастью, готовый разжать пальцы, а сегодня он разыгрывает перед всей школой роль единственного понимающего друга, благородного защитника, готового протянуть руку помощи бедной девице в беде. Он явно просчитал ситуацию наперед. Риддл решил, что раз она загнанна в угол, лишена поддержки и окружена всеобщим презрением, то рано или поздно её воля сломается. Она сама приползёт к нему, упадет в ноги, будет умолять о покровительстве и, разумеется, выложит все свои карты, рассказав, что было в том письме. Риддл смотрел прямо на неё — спокойно, с легким, почти отеческим укором в глубине темных зрачков. — Ты совершила колоссальную глупость, — ровно, безэмоционально сказал он, едва шевеля губами, пока его рука аккуратно намазывала джем на тост. Табита набрала в грудь побольше воздуха, стараясь, чтобы её голос, всё ещё немного сиплый после вчерашнего, звучал твердо и не выдавал её внутреннего тремора. — Не понимаю, о чем ты говоришь, Риддл. Если ты пришел сюда, чтобы продолжить вчерашний допрос, то... — Понимаешь, — мягко, почти ласково перебил он её. В его интонации проскользнула едва заметная нотка снисходительного наставника, чей способный, но упрямый ученик провалил простейшее, базовое заклинание из чистой вредности. — Если твоя проблема настолько серьезна, что ты готова была устроить это варварское, первобытное представление в совятне, значит, она действительно серьезна. Ты рискнула собственной шеей ради клочка дешевой бумаги. Это нерационально, Табита. Ты могла погибнуть. — Это моё личное дело, Риддл. И моя шея, — отрезала она, отворачиваясь к своей нетронутой тарелке. — В том-то и заключается твоя главная ошибка, — Том едва заметно качнул чашкой чая, переводя мимолетный взгляд на свой забинтованный палец, но тут же вернул его к её лицу. — Ты работаешь со мной уже целый месяц, Табита. И за всё это время ты так и не усвоила самого главного правила Слизерина. — Чего именно? — она нахмурилась, искренне сбитая с толку отсутствием прямых, агрессивных вопросов, которых она так ждала. — Если кто-то в этом замке или за его пределами создает тебе проблему, ты не бежишь жрать пергамент, — тихо, но с леденящей душу уверенностью произнес Том, откинувшись на спинку деревянной скамьи и элегантно закинув ногу на ногу. Его тон был безупречно уверенным, тоном человека, который уже выиграл эту войну, даже не вступив в бой. — Ты приносишь эту проблему мне. Кто бы ни написал ту записку, он заставил тебя потерять голову. Он заставил тебя действовать импульсивно, как гриффиндорка. Значит, этот человек думает, что крепко держит тебя за горло. А я очень не люблю, когда кто-то претендует на то, что принадлежит мне по праву. Обычно таких людей ждет глубокое разочарование. — Ты даже не знаешь, кто это... — тихо, почти беззвучно вырвалось у Табиты. Она смотрела на его безупречный профиль, и внутри неё в этот момент разыгрывалась настоящая буря из смеси страха, отвращения и... горькой, саркастичной иронии. Какая потрясающая, монументальная самоуверенность. Этот пятикурсник, этот приютский бастард без рода и племени, который всего пару лет назад раскопал что-то в школьных архивах и на этом основании решил именовать себя «наследником Слизерина», сейчас на полном серьезе предлагал ей, Фоули, свое высочайшее покровительство. Он действительно возомнил себя хозяином положения. Риддл думал, что если он научился эффектно, с помощью запугивания и демонстрации силы приказывать чистокровным дурачкам с младших курсов вроде Нотта или Малфоя, если он выучил манеры лондонских денди высшего света и очаровал престарелого профессора Слагхорна, то теперь он может щелчком пальцев решать настоящие, взрослые проблемы.  Ей было страшно — да, вчера он доказал, что у него полностью отсутствуют тормоза и он готов убить. Но его претензия на роль всесильного мафиози выглядела почти комично. Риддл понятия не имел, во что она ввязалась. Он не знал на что способны люди, стоящие за её отцом и Гриндевальдом. Шантажист, кем бы он ни был, играл по-крупному. А Том... Том просто пытался подмять под себя школьную песочницу. «Ты не сможешь решить эту проблему, мальчик, — подумала Табита, глядя в его идеальное, застывшее лицо. — Ты просто надорвешься. Но... если ты так отчаянно хочешь поиграть в моего защитника и господина — что ж, валяй. Твоя гордыня — отличный щит для меня». Она покорно опустила глаза, сильно поджав губы и сцепив пальцы на коленях под столом, чтобы Риддл принял её скептическое, тяжелое молчание за глубокий испуг, замешательство и покорность одинокой, затравленной, загнанной в угол девчонки, у которой не осталось выбора. — Мне не нужно знать имя твоего врага, чтобы избавить тебя от этой проблемы, — ответил Риддл, верно истолковав её позу. На его губах снова заиграла едва заметная, вежливая, холодная улыбка, которая никогда не достигала его глаз. — Мне нужно лишь твое полное понимание и лояльность, Табита. Одиночки в наше смутное время долго не живут. Особенно одиночки с такой одиозной фамилией, как у тебя. Подумай об этом на досуге. Он плавно поднялся со скамьи, аккуратно, привычным жестом поправил тяжелую мантию на плечах, разглаживая несуществующие складки. Прежде чем уйти, он наклонился к ней чуть ближе, так что она снова почувствовала тонкий аромат его мыла и едва уловимый, странный запах озона, всегда сопровождавший его сильную магию. — И не переживай из-за слухов. Я скажу старостам, чтобы прекратили эти глупые сплетни о твоем «самоубийстве». Тебе нужно спокойно учиться. Для нашего следующего дела мне нужна твоя трезвая голова. Хорошего дня. Он развернулся на каблуках и размеренным, царственным шагом пошел прочь вдоль длинного стола Слизерина. Пространство перед ним расступалось само собой — младшекурсники торопливо вжимали головы в плечи, старшие уважительно кивали, ловя каждый его шаг с тем самым благоговением, которое у Табиты вызывало лишь глухое, тошнотворное раздражение. Слизеринские бараны послушно склоняли свои чистокровные головы перед полукровкой-сиротой, а он и рад был верить в собственную исключительность и предначертанную судьбу. Табита осталась сидеть в одиночестве перед остывающей чашкой мятного чая. Вдруг её пробрал странный, нервный смешок. Она ведь только сейчас осознала: в той безумной драке в совятне ни она, ни он не использовали магию. У обоих в карманах лежали палочки, способные решить исход потасовки за долю секунды. Один невербальный щелчок — и пергамент улетел бы к Риддлу, вспыхнул бы пеплом или она сама замерла бы под заклятием. Но в момент настоящей паники вся их хваленая магия просто испарилась. Стоило сорвать тонкий налет цивилизованности, как они вернулись к самым примитивным инстинктам. Они катались по грязному полу, таскали друг друга за волосы, пинались ботинками и кусались, как бродячие псы в подворотне. Великий наследник Слизерина, презирающий маглов, дрался в точности как оборвыш из лондонских трущоб.Сплетни в замке он, может, и прекратит — просто ради того, чтобы наглядно продемонстрировать ей свою безграничную власть над школьным ульем. Что ж, это было ей только на руку, по крайней мере, можно будет ходить на уроки древних рун без опасения получить заклятие подножки в спину. Но главная, смертоносная проблема никуда не делась. Часовой механизм неизвестного шантажиста продолжал свой невидимый, мерный ход где-то там, в серой лондонской или парижской темноте. И теперь Табите во что бы то ни стало нужно было найти способ вычислить, что именно требовал от неё аноним в уничтоженном письме, пока этот аноним не потерял терпение и не привел свои угрозы в исполнение. И делать это придется в абсолютной тайне.