Пламя и шторм

      Вечер опускался на Штормовые земли мягко и плавно, подобно свадебному плащу, заботливо надеваемому женихом на плечи его возлюбленной невесты. Солнце, величаво клонясь к горизонту, раскидывало по заливу Разбитых Кораблей ослепительные блики багрянца и янтаря, отвлекая внимание от деревянных обломков былых бурь, вынесенных волнами на обрывистые берега.       Люцерис, восседая на Арраксе, чьи крылья рассекали воздух с низким гулом, мчался над синими водами. Соленый ветер настойчиво пробирался под его плащ, холодными пальцами касаясь загорелой кожи, оставляя после себя отметины волн, бьющихся о скалы, и терпкие ароматы моря — смолу, соль и влажный песок. Дракон издал низкий рык, услышав команду всадника, и нырнул ниже, пролетая прямо над каменистой грядой, что тянулась с севера на юг.       Впереди мелькал Штормовой Предел — грозный бастион на белокаменном утесе. Древняя кладка, истертая штормами, ныне купалась в закатном сиянии: камень переливался розовым, золотым, алым — будто живое пламя лизало серый гранит. Вокруг крепости раскинулись каменистые поля, неровные холмы и кривые рощи, изогнутые в вечном поклоне от вековых штормов.       Арракс, грациозно изогнув шею, зашел на посадку. Приземлившись на площади у подножия башни, он громко царапнул когтями брусчатку. Принц немедленно спрыгнул с седла, и стража замка ринулась вперед, склоняясь в почтительном приветствии. Люцерис подозвал к себе стражника, чье испещренное шрамами лицо выражало смесь почтения и настороженности. — Я желаю видеть Верховного лорда, — молвил принц. — Как прикажете, Ваше Высочество, — отозвался тот. — Лорик, наш стюард, где-то неподалеку. Подождете его или мне сопроводить вас в Круглый Чертог?       Поразмыслив, Люцерис решил, что правильнее будет явиться к Борросу по всем правилам. Видят Четырнадцать, он достаточно наслышался отказов за последние дни, и если существовал хоть малейший шанс склонить Баратеонов на свою сторону, он готов был им воспользоваться, даже если бы для этого пришлось лебезить и торговаться. Бескровная капитуляция Зеленых стоила таких усилий.       Череда неудач действительно смущала Люка. Он привык к сложностям — какой моряк с ними не знаком? — но не привык к проигрышам. Возможно, в этих мыслях сквозила гордыня, но едва ли на его месте кто-то рассуждал бы иначе.       Караксес, повелитель морей и океанов, поведал принцу, что в ночь его рождения на небе засияли редчайшие синие звезды, недоступные человеческому глазу. Вилейна, услышав рассказ брата, поделилась с ним мудростью Гэлитокса — оказалось, что людям, появившимся на свет под сиянием хотя бы одной такой звезды, всю жизнь сопутствует удача. Люк только робко улыбнулся — он точно был везунчиком с первого вздоха. Он родился в королевской семье, не знал бедности и голода, а в колыбели матушка вручила ему драконье яйцо. Будучи вторым сыном наследной принцессы, он мог рассчитывать на щедрое содержание, но не на собственный удел — по обычаю Семи Королевств земля и титул достаются первенцу, — однако и здесь судьба вручила ему щедрый дар: Плавниковый Трон.       Каждое начинание принца завершалось успехом, оттого и сложнее ему было смириться с отказами лордов Полумесяца, Нефрита, Дождливого Дома и Амберли.       Эммет Уайтхэд побоялся принять Люцериса в своем замке, ограничившись короткой встречей в доках Ночной Гавани. Сыновья Джаспера Уайлда оказались смелее и даже велели зажарить кабана, чтобы уважить Люка, несмотря на царящий в замке траур, объявленный после кончины шестой жены лорда Джаспера. Когда во время ужина принц не стал юлить и сразу призвал мужчин присягнуть законной королеве, те ответили отказом, заявив, что не желают выступать против отца. Но они также дали понять, что в случае гибели лорда Уайлда или его плена Дождливый Дом покорится Черной партии, особенно если на их стороне окажутся Мертинсы и Роджерсы. С Туманным Лесом не было смысла вести переговоры — тамошний лорд приходился кузеном Эленде Карон, леди Штормового Предела.       Поразмыслив, Люк решил, что можно попытать счастья в Амберли, но, прилетев туда, повстречался лишь с женщинами — дочерью и невесткой хозяина. Сам Роберт Роджерс и его старший сын пировали, предаваясь пьянству в охотничьих угодьях с любовницами.       Три неудачи! Люцерису стоило больших усилий не сорваться; в мыслях он постоянно обращался к бабушке и сестре, образцам стальной выдержки и каменной непоколебимости. У него получалось, за одним единственным исключением.       Эстермонты. Их упрямство портило все карты. Напрасно Люк думал, что дело лишь в одном лорде Беррике, о несговорчивости которого ходили легенды, — сварливый старик был мертв семь лун, но его собачья верность продолжала жить в его младшем сыне, сире Эндрю.       Возможно самого Карсора Эстермонта удалось бы купить. Он вовсю плясал под дудку своей невестки, Мираны Баратеон, вместе со своим сыном-наследником — мужем самой Мираны. К счастью для принца, девушка, несмотря на принадлежность к дому Штормовых владык, была готова убедить свекра сменить сторону в обмен на брак своего двухлетнего сына Алисона с Эйрин Маллистер, единственной дочкой Хранителя Ступеней. Просьба оказалась сущим пустяком — честное слово, покупка платья из асшайской пряжи для любимой Рейны далось ему тяжелее. Люцерис отправил письмо тете Лианне прямо на глазах Мираны, ее мужа и свекра, и они уже почти пожали друг другу руки, но вдруг в солярий вошел Эндрю Эстермонт, так не вовремя вернувшийся в замок. Его авторитете хватило, чтобы лорд Карсор вспомнил о клятве, данной почившему лорду Беррику, и разорвал соглашение.       От воспоминаний об этом провале у Люка встал ком в горле. Эта неудача была самой горькой хотя бы потому, что в тот раз он решил действовать не как сын королевы, а как родич, пришедший за помощью к своей родной крови.       Люк тогда стиснул зубы до хруста. Он смотрел, как Эндрю стоит подле своего старшего брата — грузный, с тяжелой челюстью и цепкими глазами, в которых не было ни капли сомнения, — и чувствовал, как внутри закипает глухая ярость. — Вы совершаете ошибку, милорды, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Эстермонты и Веларионы связаны кровью. Это связь, которую нельзя просто так отбросить. Ваша прабабка Катарин Тарт была дочерью Лариссы Веларион, а Ларисса — кузиной самого короля Джехейриса Миротворца. Мы с вами одной крови, милорды. Я пришел к вам не как чужак. Я пришел как родич.       На лице лорда Карсора появилось сомнение, которое, впрочем, тут же уступило место решимости, которую он почерпнул у младшего брата. Эндрю слушал его с каменным лицом. Он дождался, пока Люк закончит, и только тогда заговорил: — Мой брат принес клятву верности Баратеонам. Как и мой отец. Как и отец моего отца. Баратеонам, не Веларионам. Ваша кровь, принц Люцерис, — это ваша кровь. Вы можете сколько угодно перечислять имена наших общих предков, мой принц, но это не пошатнет верности нашего дома своему сюзерену. — Злорадная улыбка, искривившая бледные губы сира Эндрю, не предвещала ничего хорошего. — Да и разве ваша сестра, принцесса Дейна, сама совсем недавно не напоминала двору о вашем родстве с Баратеонами, оправдывая вашу стать и темные волосы, так не похожие на валирийские черты прочих ваших братьев и сестер? Негоже прибегать к родственным узам с Баратеонами, чтобы всего через несколько лун предать их, пытаясь уговорить их вассалов отвернуться от своего сюзерена, Ваше Высочество.       Люку в тот момент понадобилась вся его выдержка, чтобы сохранить спокойное выражение лица. Почти неприкрытое обвинение в незаконнорожденности стало для него неприятным сюрпризом. Нервозность Арракса, почувствовавшего разочарование своего всадника, совсем не помогала Люцерису держать себя в руках. Но он стерпел это унижение. Стерпел, но пообещал себе, что это будет последним его проигрышем в Штормовых Землях. — Что ж, думаю, кузине Эйрин в будущем не суждено будет наслаждаться красотами Эстермонта в качестве жены лорда Алисона.       Люк позволил себе ухмылку при виде разочарования на лице леди Мираны и недовольства, которым был полон взгляд лорда Карсора, предназначенный сиру Эндрю.       «А богатого приданого, которое для единственной дочери приготовил лорд Киран, хватило бы на то, чтобы обновить всю мебель и прочую утварь в этом старом, затхлом замке, поросшем мхом. Леди Эйрин украсила бы эти мрачные зала роскошными гобеленами, вдохнула бы жизнь в почти мертвый сад и превратила бы Нефрит из жалкого подобия замка в роскошный дворец, который стал бы жемчужиной Штормовых Земель. Но теперь этого не свершится, ведь верность недостойному сюзерену оказалась для вас выше, чем возможность подарить своим землям второе дыхание».       Люк хотел сказать эти слова. Хотел бросить их в лицо сиру Эндрю и наблюдать за тем, как сожаление исказит его черты. От бабушки Рейнис Люк знал, что честолюбие младшего Эстермонта превосходило любые амбиции его старшего брата. Люк знал, что если бы двухлетний Алисон был бы внуком сира Эндрю, а не его старшего брата, Эстермонт встал бы на сторону королевы Рейниры. Сир Эндрю не смог бы отказаться от богатой невесты для своего внука, еще и связанной с королевской семьей кровными узами. Но Боги посмеялись над ними всеми. Они сделали Люка сыном старшей дочери, вставшей перед своими братьями в борьбе за престол, а сира Эндрю — младшим братом, уделом которого было наблюдать за тем, как непутевый старший брат получал всё то, чего он желал. Люцерис был уверен в том, что не одна лишь верность Баратеонам стала причиной отказа. Сир Эндрю, как и многие другие лорды Вестероса, не мог смириться с тем, что король Визерис выбрал своей наследницей женщину, тогда как все законы требовали возвести на трон старшего из его сыновей. Те самые законы, из-за которых сам сир Эндрю был вынужден надеяться на щедрость старшего брата, оставаясь в замке своего отца на птичьих правах.       Люк понимал этих лордов. Не мог не понимать. Не тогда, когда вся их семья усердно трудилась ради того, чтобы убедить все Семь Королевств в том, что король Визерис не ошибся, сделав своей наследницей дочь, а не сына. Поэтому и ненависть к младшему Эстермонту в нем улетучилась так же скоро, как и вспыхнула. — Мой принц, позвольте сопроводить вас с лорду Баратеону.       Скрипучий голос вырвал Люка из безрадостных воспоминаний. Стюард Лорик, о котором ему сказал стражник, оказался пожилым мужчиной с белыми руками, блестящей лысиной и округлым брюшком. Ростом он был столь невысок, что едва доставал Люку до груди. Но Люцерис не обманулся его безобидной внешностью. Умные карие глаза старика смотрели на него с настороженностью и опаской, а речи, пускай и были полны мягкости и сладких слов, таили предупреждение, которое Люк решил не игнорировать. Он последовал за стюардом, который вел его через внутренний двор в Круглый Чертог. Люк шел, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды, которыми его провожали слуги и стражники. Все знали, зачем он явился в Штормовой Предел. И каждый теперь гадал, чем же закончится визит принца-дракона. — Принц Люцерис из дома Веларион! Сын принцессы Рейниры Таргариен. — Громко объявил герольд, когда Люк прошёл через тяжелые дубовые двери. — Королевы Рейниры Таргариен.       Эти слова сорвались с его языка до того, как он успел задуматься. Бабушка отругала бы его за подобную несдержанность. Но Люк не собирался выслушивать оскорбления в адрес своей матери от кого бы то ни было. Даже от верховного лорда Штормовых Земель. — Королевы?       Голос лорда Борроса сочился насмешкой. Он восседал на своем каменном троне, глядя на Люцериса так, словно он был неприятным жуком, прицепившимся к подошве его сапога. Люцерис наступил на горло своей гордости и, выступив вперед, слегка поклонился лорду Баратеону. Он не должен был этого делать. Он был принцем по крови, сыном королевы, но сейчас это не имело никакого значения. Он должен был переманить Баратеонов на их сторону любой ценой.       Подняв голову, Люк прикусил губу, дабы сдержать улыбку при виде изумления на лицах лорда Борроса и его семьи. — По пути сюда я попал в страшный шторм, милорд. — Люк специально поёжился, похлопав себя по плечам, будто бы сгоняя воспоминания о пережитом. — Сдается мне, что вороны с вестями о кончине моего деда, короля Визериса, и коронацией моей матушки, не сумели достичь Штормового Предела, лорд Боррос. Что неудивительно — если мой дракон едва пробился через дождь и бурю, то ворон и вовсе затерялся бы в этой непогоде.       Свою речь Люцерис закончил самой обаятельной из своих улыбок. Он почувствовал прилив надежды, когда одна из дочерей Борроса улыбнулась ему в ответ. Но сам лорд Баратеон никак не отреагировал на попытку принца сгладить разговор, начавшийся не так, как предполагалось.       Люцерис без лишних слов передал письмо матери стюарду. Тот быстрым шагом посеменил в сторону Борроса и вручил ему свиток. Боррос даже не раскрыл его. — Где же окаянный мейстер? — Прикрикнул он, и эхо его крика отскочило от каменных стен, заставив его дочерей вздрогнуть.       Люк вспомнил, как его бабушка с отвращением рассказывала о том, что лорд Боррос не умел ни читать, ни писать. В детстве эти рассказы казались ему сказками, предназначенными для того, чтобы заставить Люка и его братьев усерднее учиться. Теперь же он своими глазами видел подтверждение слов Рейнис.       Мужчина в мейстерской рясе резвым шагом подошел к своему хозяину, пробежал глазами по письму и, наклонившись, что-то прошептал ему на ухо. Голубые глаза лорда Борроса налились яростью после этих слов. Люцерис пожалел о том, что письмо было написано матушкой, а не отцом или бабушкой Рейнис. — Твоя мать напоминает мне о клятве, данной моим отцом? — Сквозь зубы прошипел Боррос. Он поднял правую руку и помахал ей, демонстрируя отсутствие безымянного пальца и мизинца. — Мой отец промолчал, когда принц Деймон изувечил его единственного сына. Неужели вы решили, что его клятвы что-то для меня значат? — Вы нарушили законы гостеприимства, мой лорд. — Твердо ответил Люцерис. — Принц Деймон имел полное право вызвать вас на поединок за то, что вы посмели оскорбить леди Лейну. Но леди Лейна, помня о наших родственных узах, не позволила пролиться еще большей крови. — А ты помнишь о наших родственных узах, мальчишка? — Перебил его Боррос. — Я никогда не забывал о них, мой лорд, ведь матерью моей бабушки Рейнис была Джоселин Баратеон. — Да-да, моя тетка, которую я в глаза не видел, — отмахнулся Боррос, откинувшись на спинку своего трона. — Ты мне вот что скажи, принц Люцерис… Когда ты посещал одного моего вассала за другим, требуя от них отказаться от своих клятв и встать на сторону твоей матери, ты помнил о нашем родстве? Помнил ли ты о нём, когда просил у сыновей лорда Уайлда пойти против воли их отца и лорда? Помнил ли ты о нём, когда предлагал свою кузину в жены Алисону Эстермонту? Нет, мальчик. Баратеоны не гадят за спиной своих родичей, это удел ящеров, кровь которых в тебе точно течет, в отличие от оленьей крови.       Рев Арракса прозвучал громче раскатов грома, заставив стены Штормового Предела содрогнуться. Страх на мгновение мелькнул на лице лорда Борроса, но тот быстро взял себя в руки. Люцерис хотел дать волю своей уязвленной гордости. Хотел обрушить гнев дракона на этот замок, заставив этого обрюзгшего, жирного борова проглотить свои слова. Но у него не было такой роскоши. В детстве Эймма научила его прятать все мешающие чувства за потайной дверью в его разуме. — Представь, что в твоей голове есть дверь в маленькую комнатку. Такую маленькую, что в нее едва-едва протиснется один человек. Когда чувств становится так много, что они перестают в тебе умещаться, спрячь их за этой дверью, — учила Эймма, утешая его после особенно сильной ссоры с одним из братьев. — Но она ведь такая маленькая! — Возмущался Люцерис, не представляя, как уместить все бушующие в нем чувства в эту крошечную комнатушку. — В этом и весь секрет, мой нежный мальчик, — улыбалась Эймма, прижимая его к себе. — Пока ты будешь пытаться протиснуть свои гнев, разочарование и сожаления через эту дверцу, твой разум найдет время для успокоения. Меня бабушка этому научила. — Помогает? — Почти всегда.       Воспоминания о сестре пролили желанную прохладу на его сердце, горящее в огне ярости. Последовав её совету, он принялся методично заталкивать клокочущую в нём злобу в ту самую дверь, не давая Борросу насладиться тем, что он сумел его задеть. — Верность ваших вассалов заслуживает уважения, милорд. — Люцерис гордился тем, как твердо и безразлично звучал его голос. И он правда верил в то, что он только что сказал. — Я объехал добрую половину Штормовых Земель, и каждый лорд, к которому я обращался, отвечал мне одно и то же: «Мы последуем за нашим сюзереном». Это редкое качество, милорд. Особенно в наши дни, когда клятвы забываются так же легко, как имена старых друзей.       Боррос нахмурился. В его глазах мелькнуло подозрение. Он жестом подозвал мейстера и вырвал из его рук еще один сверток. Он потряс им перед лицом Люка. — Вчера я получил письмо из Королевской Гавани. Письмо от короля Джехейриса. — Баратеон усмехнулся, и Люк почувствовал, как тошнота поднимается вверх по горлу. — Так кто же правит Домом Дракона, принц Люцерис? Король Джехейрис, коронованный по всем законам Семерых в септе, помазанный священным елеем и благословленный на правление Верховным септоном перед лицом народа и лордов, или королева Рейнира, коронованная перед кучкой предателей своим собственным мужем и надевшая на голову корону, украденную с трупа почившего короля?       Люцерис проглотил мерзкий ком, вставший в горле. Он понял, что лорда Борроса невозможно будет уговорить.       «Любого человека можно купить, мой мальчик. Нужно лишь узнать его цену», — пронеслись в голове слова Морского Змея, сказанные ему в одном из путешествий. — Сколько?       Одно единственное слово, брошенное Люцерисом словно кость голодному псу, изменило воздух в Круглом Чертоге. Он застыл, стал почти осязаемым, с трудом просачивался в легкие тех, кто после этого слова пытался вдохнуть в себя его как можно больше. — Что? — Поперхнувшись, переспросил Боррос. — Сколько я должен тебе предложить, чтобы ты наступил на горло своей гордости и продал свою верность? — Люк отбросил все приличия, заговорив в Баратеоном на том языке, который он понимал. — Ах ты маленький… — Что вам предложили вдовствующая королева и Отто Хайтауэр? — Перебил Люцерис Борроса, не желая тратить время. — Моя дочь — жена принца Дейрона, — с самодовольной улыбкой ответил Баратеон. — Жена принца без земель и замка. — Оборвал его Люцерис. — Моя внучка может стать королевой, выйдя замуж за короля Джехейриса, — голос Баратеона звучал уже не так уверенно, и Люцерис этим воспользовался. — Джехейрис обещан Джехейре с того момента, как они оба были в колыбелях. А принцесса Элейна будет выдана замуж так, чтобы обеспечить влияние Хайтауэрам, а не Баратеонам. — Люцерис подошел ближе к Борросу и удовлетворенно ухмыльнулся, когда тот вжался в свой трон, услышав рёв Арракса. — Ну же, лорд Боррос, что вам предложили зелёные? — А что можешь предложить ты, мальчишка? — Спросил лорд Боррос.       Люцерис почувствовал приближение победы. Но он не позволил себе расслабиться. — Я предлагаю возможность обзавестись флотом, который сможет посрамить Ланнистеров и Редвинов. — Люк уловил жадный блеск во взгляде Баратеона. — Ты думаешь, ты первый, кто предлагает это, мальчик? — Рассмеялся Боррос, схватившись за живот. — Бури разрывали корабли до того, как мы выпускали их в море. Здесь невозможно поставить верфи. — Поставим их на Эстермонте. — Предложил Люк. — Там море гораздо спокойнее. — Даже если это станет возможно, корабли разорвет штормом до того, как они достигнут Штормового Предела. — Драконы моих братьев и сестер протащат их сквозь любую бурю и приведут в твою гавань. — И где ты достанешь для них древесину? Уайлд скорее повесится, чем продаст мне древесину для кораблей, если я перейду на сторону твоей матери. — В Королевском Лесу достаточно древесины для того, чтобы отстроить целый флот. А Морской Змей достаточно великодушен, чтобы предложить флот Веларионов для перевозки древесины на Эстермонт. — И кто же будет оплачивать всю эту роскошь? Верфи стоят немалых денег. — Мы возведем гавань на Эстермонте, способную встречать корабли из Эссоса. Досадно, что Штормовой Предел, расположенный так удобно для торговли с Эссосом, не может воспользоваться этим благом. Наладив связи с Пентосом, Миром и Тирошем, Штормовые Земли смогут обеспечить не только содержание верфей, но и обогатить свои земли. — Всё это лишь красивые слова, мальчик. — Боррос к удивлению Люка смог подавить алчность, порожденную в нём его обещаниями. — Ты просишь меня переступить через законы Семерых, по которым на трон должен был взойти твой дядя и по которым был коронован его сын Джехейрис. Для этого мне нужно что-то большее, чем слова.       Он кивнул в сторону своих дочерей. Двое стыдливо притупили взоры, а одна, та самая, что улыбнулась Люку после его слов о непогоде, встретилась с ним взглядом. Люцерис знал, чего от него хотел Баратеон. Мысленно выругавшись, он понял, что может предложить в качестве жениха только Эйриона. На мгновение перед его взором всплыло влюбленное лицо Эйриона, глядящего на леди Элисару с пылкой юношеской нежностью. Но этот образ быстро сменился его собственными словами, которые он пытался вдолбить избалованному младшему брату.       «Ты не какой-то третий сын мелкого лорда, свадьба которого ни на что не повлияет. Ты принц крови. Твоя помолвка — это вопрос политики, союзов, будущего всего королевства».       Люк мог лишь надеяться на то, что мать простит его за то, что он решил судьбу её любимого сына за неё. На прощение от самого Эйриона, унаследовавшего обидчивость матери, надеяться не приходилось. — Я слышал, что вы сами, милорд, называли леди Марис самой умной из своих дочерей.       Та самая девушка, которая не испугалась его взгляда, гордо улыбнулась при этих словах. Люцерис обрадовался хотя бы тому, что выбрал для брата не глупую трусиху. Он повернулся к удивленному Борросу. — Лорд Ларис Стронг предал законную королеву, встав на сторону узурпаторов. Если он останется жив к тому моменту, как моя мать взойдет на Железный Трон, он будет лишен титула лорда Харренхолла, а замок с принадлежащими ему землями будет передан моему младшему брату, принцу Эйриону. Если леди Марис выйдет замуж за Эйриона, то станет хозяйкой самого большого замка во всем королевстве. И если ваши слова о её разумности правдивы, то она сумеет сделать его еще и самым богатым. Не так ли, леди Марис? — Для меня это будет большой честью, мой принц, — тут же отозвалась девица, присев перед Люком в глубоком реверансе. — Лорд Боррос? — Обратился к Баратеону Люцерис. — Теперь вы осознали необходимость следовать клятве верности, которую ваш отец дал моей матери? — Вы привели достаточные аргументы, мой принц. — Голос мужчины звучал почти уважительно. Люку это показалось большей победой, чем заключение союза со Штормовыми Землями. — А теперь позвольте мне… — Принцесса Аллирия из дома Таргариен!       Герольд еще не договорил, а тяжелые дубовые двери уже разошлись в стороны. Люк стоял к ним спиной и видел только, как вытягивается лицо лорда Борроса — рот приоткрылся, брови поползли вверх, рука сама собой вцепилась в подлокотник трона. Дочери его, еще мгновение назад глядевшие на Люка кто с любопытством, кто с надеждой, теперь побледнели и застыли.       Люцерис обернулся. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы узнать в это истощенной, бледной девушке самую ненавистную из своих родичей. Аллирия, несмотря на нездоровый вид, выбившиеся из косы волосы и испачканный грязью костюм для полетов, шла мимо изумленной толпы с истинно королевской гордостью. Найдя взглядом глаза тетки, Люцерис с трудом сдержал изумленный вздох. В их глубине плескалось что-то неестественное и темное, что-то, от чего в животе Люка сжался тугой узел беспокойства. — Лорд Боррос, — Аллирия остановилась посреди зала и склонила голову ровно настолько, чтобы не нарушить приличия. — Я не ожидала застать в вашем замке предателей короны. Тех, кто восстал против законов Семерых и законного короля Джехейриса.       Лорд Боррос нахмурился в ответ на эти слова. — Я лишь следую клятве верности, принесенной моим отцом принцессе, — Люк бросил на Борроса предупреждающий взгляд и тот тут же исправился, — королеве Рейнире, Ваше Высочество. — Клятве? — Аллирия рассмеялась, и звук этот был похож на скрип разбитого стекла под подошвой. Люк поморщился. — Клятве, данной женщине, укравшей корону с трупа собственного отца? Женщине, которая наводнила Красный Замок бастардами и смеет называть их принцами? Женщине, из-за которой были попраны священные законы Семерых?       Она обвела взглядом зал — дочерей Борроса, стюарда, застывшего у стены, стражников, что не смели шелохнуться, — и снова уставилась на лорда. — За сколько вы продались, лорд Баратеон? Что они вам посулили?       Боррос побагровел. Люк видел, как желваки заходили под кожей, как пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Он встал перед лордом, встретившись лицом к лицу с Аллирией. — Достаточно, тетушка. — Примирительным тоном сказал Люцерис, выдавливая из себя улыбку. — Дела лорда Борроса с короной тебя не касаются. Баратеоны доказали свою верность законной королеве, и тебе не в чем их упрекнуть. — О, но мне любопытно узнать цену этой верности, племянник. — Темные глаза Аллирии вновь сверкнули чем-то слишком похожим на безумие. Внутренний голос Люка, всегда предупреждавший его о приближающемся шторме, завопил при виде этого взгляда. — Что может стоить верности законному королю? Земли? Золото? Брачный союз? — Ты хочешь знать, девочка, что мне предложили? — Боррос, задетый насмешками Аллирии, вскочил и встал между ними. — Я скажу! Твой племянник явился сюда и обещал верфи на Эстермонте — настоящие верфи, а не те жалкие сараи, что мы пытались строить раньше! Флот, который сравнится с флотами Ланнистеров и Редвинов! Гавань для торговли с Эссосом! А его брату, принцу Эйриону, я обещал в жены свою дочь Марис — она стала бы хозяйкой Харренхолла!       Он говорил громко, с вызовом, словно эти слова могли оправдать его перед Аллирией и перед самим собой. А Аллирия слушала его, склонив голову набок, и улыбка ее становилась все шире и шире. — Харренхолла? — переспросила она. — Марис станет хозяйкой Харренхолла?       Она посмотрела на Марис — та стояла ни жива ни мертва, вцепившись в руку сестры, — и вдруг расхохоталась. Громко, заливисто, запрокинув голову. В этом хохоте не было веселья — только безумие, плещущее через край. Люк почувствовал, как Арракс снаружи беспокойно заворочался — дракон уловил смятение всадника и не знал, что с ним делать. — Что ж, — Аллирия вытерла выступившие от смеха слезы. В мгновение ока её лицо из лица женщины превратилось в маску змеи, готовящейся к броску, — боюсь, этому союзу не бывать.       Она сунула руку в карман плаща и достала кольцо. Люк почувствовал, как по его венам вместо горячей крови потек лед. Это был простой широкий обод из валирийской стали, на одной стороне которого был выгравирован трехглавый дракон Таргариенов, а на другой — морской конек Веларионов. Даже в тусклом свете Круглого Чертога Люк видел блеск рубинов и сапфиров, которыми были украшены символы обоих великих домов. Он узнал бы это кольцо из тысячи других колец. Хотя бы потому что такое же было на его указательном пальце. Такое же кольцо было у всех его братьев и сестер. То был подарок родителей на десятые именины каждого из их детей. Больше ни у кого подобного кольца быть не могло. От этого осознания тошнота поднялась вверх по его горлу. — Видите ли, лорд Боррос, — Аллирия покрутила кольцо в пальцах, — жених вашей дочери мертв.       Тишина в зале стала такой густой, что Люк слышал, как потрескивают факелы на стенах. Тревожный рык Арракса смешался с завыванием ветра снаружи, заставив Люка поежиться. — Что? — Люк не узнал свой голос. — Ты оглох, племянник? — Аллирия наконец посмотрела на него прямо, и в ее глазах плескалось торжество. — Мальчишка мертв. Твой брат. Твой глупый, избалованный, трусливый братец. Я убила его. — Ты лжешь. Это невозможно. — Разве? — Аллирия покрутила в руках кольцо, а затем с мерзкой ухмылкой надела на палец. — А по мне очень даже возможно. Сестрица Рейнира хотела уберечь своего мальчика от ужасов войны и поэтому решила отослать его к дорнийским змеям, чтобы он мог спрятаться в их песках. Но твоя мать недооценила меня. Снова. Мы с Герольдом перехватили его над Красными горами. Глупый мальчишка вместо того, чтобы лететь по морю, решил выбрать более долгий путь. И эта ошибка стоила ему жизни.       Люцерис хотел наброситься на тетку. Схватить ее за тонкие плечи и трясти до тех пор, пока она не сознается в своей лжи. Но его ноги отказывались слушаться. Потому что в глубине души Люк уже понимал — она не лжет. — Дракон твоего братца убил мою Тираксес. — Голос Аллирии дрогнул, и Люк увидел, как ярость в ее глазах на миг уступило место боли. Искренней и живой. Но это длилось всего лишь мгновение. — Каннибал рвал мою девочку, пока она еще была жива. Эйрион мог лишь плакать и умолять Каннибала прекратить. — Аллирия зажмурилась и взмахом руки стерла с щеки сорвавшиеся слезы. — Каннибал лишил меня моего дракона. А я лишила его всадника. Я не думала, что голову можно так легко отрубить. Ты когда-нибудь рубил головы, племянник?       Люцерис сорвался и побежал к ближайшему окну. С каждым шагом, приближающим его к правде, Люк все более горячо молился всем богам. Он желал увидеть за окном Тираксес. Зеленую драконицу Аллирии. Ведь если бы она была там, то все слова тетки оказались бы гнусной ложью. Боги не ответили на его мольбы. Во дворе, в свете закатного солнца, он увидел дракона. Огромного, черного, уродливого. Со следами запекшейся крови на когтях и морде. — Ты… — прохрипел Люк, обернувшись к Аллирии. — О да, я оседлала Келвароса, — подтвердила Аллирия с гордостью. — Хотя я впредь собираюсь называть его Каннибалом. Это имя подходит ему куда больше. Он убийца драконов. А я теперь стала убийцей драконьих всадников. Мы нашли друг друга, племянник. — В темных глазах Аллирии отразился восторг. — Связь с Каннибалом совсем иная. Это ни с чем не сравнится. Она заполнила пустоту, оставшуюся после Тираксес. Заполнила до краев. А знаешь, что я сделала с его головой? Отправила её кузине Алиссе в Солнечное Копье. Думаю, Мартеллам придется по вкусу голова драконьего всадника в качестве подарка.       По залу прошлась волна шёпота. — Убийца родичей! — Бедный принц, убит собственной теткой. — Она сошла с ума…       Крошечная часть разума Люцериса, та, которая всегда оставалась хладнокровной, ликовала. Желая причинить ему как можно больше боли, Аллирия выставила себя в глазах людей кровожадной убийцей. Не было ничего, что боги презирали бы сильнее, чем убийство родича. Люк знал, что эта новость распространится по всему королевству, словно лесной пожар. Зеленых заклеймят убийцами, попирающими законы не только Семерых, но и всех прочих богов. Это должно было радовать Люка. Но оставшаяся часть его разума погрузилась в пучину отчаяния. — Ты обещал Харренхолл для моей дочери! — Взревел Боррос. — А теперь… — Ваша дочь получит лишь пепел, если вы встанете на сторону узурпаторши Рейниры. — Лицо Аллирии застыло, а голос ее стал холоднее северных льдов. — Каннибал, конечно, не Балерион, но и ваш замок не сравнится с Харренхоллом. Огня моего дракона будет достаточно, чтобы превратить Штормовой Предел во второй Харренхолл. Этого вы желаете, лорд Боррос?       Она говорила что-то еще, но Люк уже не слушал. Слова доносились до него словно сквозь толщу воды — приглушенные, лишенные смысла. Он устремил взгляд на черного дракона за окном, а перед мысленном взором вновь встало лицо Эйриона. Его сиреневые глаза, так похожие на глаза матушки. Его длинные серебристые волосы, заплетенные в косы и украшенные кольцами, как у дедушки Корлиса. Его беззаботный смех и ямочки на щеках, еще не утративших детской припухлости.       Люк судорожно вздохнул. Воздух в легкие не шел. Он попытался еще раз, и еще — горло сдавило, как будто чья-то невидимая рука сомкнулась на шее.       Эйрион. Его маленький брат. Мальчишка, который мог вызвать улыбку даже у всегда суровой бабушки Рейнис. Зимний принц, украсивший ту суровую зиму своим появлением на свет.       И теперь он был мёртв. Он был убит вдали от дома и семьи, тело его было оставлено на съедение воронам, а на его драконе теперь восседала та, кто лишила его жизни.       Люк слышал, как Аллирия смеется, и в этом смехе ему чудился хруст костей Тираксес, которую пожирал Каннибал. Хруст шеи Эйриона, которую Аллирия перебила ударом меча.       Люк должен был быть там. Должен был лететь с ним. Должен был защитить его. Нет! Он должен был противостоять матери. Отговорить её от этой безумной мысли. Оставить Эйриона в безопасности Драконьего Камня, защищенного флотом Веларионов и десятком драконов. Вместо этого он сдался перед слезами матери и её мольбами. Аллирия была той, кто убил Эйриона. Но Люцерис был тем, кто позволил ей это сделать. Люк знал, что бремя этой ошибки будет преследовать его всю жизнь.       Беспокойная трель Арракса вырвала его из болота собственных мыслей. — Услышьте все! — Голос Аллирии эхом отразился от стен Круглого Чертога. — Если Штормовой Предел решит поддержать узурпаторшу Рейниру, вы дорого заплатите за это предательство. Я вернусь сюда с огнем и кровью и превращу этот замок в ваше последнее пристанище!       Боррос молчал. Его лицо, еще минуту назад пылавшее гневом, теперь было серым, как камень стен. Он смотрел на Аллирию, и в его глазах Люк впервые увидел страх. Животный страх перед чистым безумием, сверкавшим во взгляде Аллирии.       Люку было все равно. Он развернулся и пошел к выходу. — Куда же ты, племянник? — голос Аллирии догнал его у самых дверей. — Неужели не хочешь услышать подробности?       Шрам жгло от слез. Он не плакал, когда Караксес вырывал у него глаз, но теперь он не мог сдержать слезы. Эйрион был мёртв. И в этом была немалая вина самого Люка.       Ветер ударил в лицо, холодный и соленый. Небо на севере стремительно темнело — надвигалась гроза. Арракс, почуявший состояние всадника, уже бил хвостом по брусчатке и тревожно ревел. Люк подошел к дракону, ухватился за ремни и взобрался в седло.       В мыслях Люка билась лишь одна мысль: он должен сам рассказать об этом матери. Если она узнает о смерти Эйриона от Зеленых, то это окончательно сломает её. — Взлетай, Арракс!       Арракс взмыл в небо, разрезая крыльями тяжелый предгрозовой воздух. Люк направил его на юг, к Драконьему Камню.       Первые капли дождя ударили по лицу, когда Штормовой Предел скрылся за горизонтом. Люк даже не пытался укрыться от них. Он сидел в седле, вцепившись в луку побелевшими пальцами, и смотрел в никуда. Дождь усиливался, ветер рвал плащ, но принц ничего не чувствовал. Перед глазами стояло лицо Эйриона. Его улыбка, когда он говорил про леди Элисару. Упрямство, с которым он защищал свой выбор. Обида, которая так не покинула его взгляд, когда он взлетел в небо и направился в сторону Солнечного Копья.       «Наш последний разговор был ссорой. Глупой ссорой, оставившей рану на сердце Эйриона», — думал Люк, и тяжесть этого осознания была больнее, чем ледяные капли дождя, бьющие в лицо.       Арракс тревожно зарычал. Сильный дождь в одно мгновение превратился в настоящую бурю. Небо из свинцово-серого стало черным, и первые молнии раскололи горизонт. Воздух прорезала еще одна высокая трель — драконы не любили грозу, а эта обещала быть страшной. Ветер швырял их из стороны в сторону, дождь хлестал так, что Люк едва различал собственные руки, вцепившиеся в поводья. Но Арракс, его верный друг, продолжал лететь сквозь непогоду.       Тень накрыла их внезапно. Арракс взревел — пронзительно, испуганно, — и Люк, подняв голову, увидел над собой огромное черное брюхо. Каннибал. Он падал на них сверху, распахнув уродливые крылья и разинув пасть. Люк рванул поводья, и Арракс ушел в сторону в последний миг — когти черного дракона рассекли воздух в том месте, где они только что были. — Думал сбежать, племянник?       Голос Аллирии донесся сквозь грозу, усиленный ветром. Безумие в нём теперь было совсем не эфемерным, а вполне реальным. Люк вспомнил беспокойный шёпот Вилейны, мечущейся в бреду после возвращения из Староместа.       «Дракону нужно время для скорби. Смерть всадника ломает его душу так же, как смерть дракона ранит сердце человека».       Люк обернулся, чтобы взглянуть на Аллирию. Она сидела в седле Каннибала, пригнувшись к его шее, и Люк видел ее лицо в свете молний — искаженное яростью, с лихорадочным румянцем на бледных щеках. Каннибал же вовсе не был похож на дракона, скорбящего по своему всаднику. А в его желто-зеленых глазах полыхал тот же сумасшедший огонь, что отражался в лице его новой всадницы. — Ты думал, я отпущу тебя? — крикнула она, и Каннибал, повинуясь ее воле, развернулся для новой атаки. — После всего, что твоя мать сделала с моей семьей? После всех унижений, что моя мать вынесла по её воле? После того, как вы пытались украсть трон у законного короля?       Люк не ответил. Он направил Арракса вниз, к каменным скалам, торчащим из морской глади, надеясь, что маневренность и скорость помогут ему уйти. Арракс был меньше, легче, быстрее — он мог петлять, нырять, уворачиваться. Каннибал был огромен, неповоротлив, но сила его была чудовищна, а выносливость — бесконечна. — Не волнуйся, малыш Эйрион не мучился. У Герольда был хороший, добротный меч, пускай и не валирийский. Хватило одного удара! — голос Аллирии догонял его, пробиваясь даже сквозь шум грозы. — Он даже ничего не понял! Я была милосердна.       Люк стиснул зубы. Каждое слово тетки попадало точно в цель. Он делала это намеренно. Она хотела, чтобы он сорвался и подставился под удар. — А я надеялась, что он умрет, как дракон! — Кричала Аллирия, и Люк проклинал ветер за то, что он доносил до него её слова. — Пускай он и бастард, но ведь мать его Таргариен. Но вместо того, чтобы достойно встретить смерть, он пытался сбежать от меня, рыдая и размазывая по лицу сопли и кровь. Какое счастье, что это видели лишь я да Герольд, иначе наш дом никогда не отмылся бы от этого позора!       Она расхохоталась, и смех ее смешался с раскатами грома. Люк почувствовал пламя, растекающееся по его венам. Пламя требовало выхода. Он хотел развернуть Арракса и броситься на тётку. Хотел достать меч и вонзить его ей в горло, чтобы она навсегда замолчала, чтобы она захлебнулась собственной кровью.       Но он не мог. Арракс не выстоял бы против Каннибала. Арракс был молод и силён. Но он был вдвое меньше Каннибала. А Морской Змей намертво вбил внуку в голову понимание того, когда нужно рисковать и когда нужно отступать. Лишь боги знали, как тяжело далось ему это отступление. Если бы на кону не стояло будущее его семьи и благополучие королевства, Люк отдал бы свою жизнь ради того, чтобы отомстить за смерть брата. Он бы умер, но он унес бы черную подлую душу Аллирии вместе с собой. Но сейчас у него не было права на эгоистичную месть. Поэтому он лишь крепче вцепился в ремни и велел Арраксу ускориться.       И тогда Аллирия запела. Это была старая валирийская колыбельная — та самая, которую мать пела им в детстве. Люк услышал знакомые слова, искаженные безумным ритмом, и холод пробрал его до костей. Она пела и смеялась одновременно, и голос ее то взлетал до визга, то падал до хриплого шепота, и в этом была такая жуть, что у Люка зашевелились волосы на затылке. — Спи, мой маленький дракон, Спи, пока не рассвело. Завтра крылья распахнёшь. Небо — вот твоё седло.       «Она сошла с ума. Боги, она действительно сошла с ума», — эта мысль смогла пробиться через страх, сковавший его с того момента, как он увидел над собой тень Каннибала.       А Арракс выбивался из сил. Люк чувствовал это по тому, как напряглись мышцы дракона под его ногами, по тому, как взмахи крыльев стали тяжелее и медленнее. Еще немного, и Каннибал настигнет их. Воды Узкого моря под ними почернели от грозовых туч, и впереди не было видно ничего. Берег был слишком далеко.       «Я умру здесь», — подумал Люк.       Подобные мысли часто посещали его во время штормов, в которые он попадал с дедом и без него. Но никогда еще смерть не казалась такой близкой. Такой реальной.       «Матушка потеряет еще одного сына. Ей даже нечего будет похоронить, ведь мои останки поглотит море. Рейна будет плакать…»       Люцерис прижался к шее Арракса. Дракон, почувствовав смирение всадника, пустил трель, полную отчаяния, слишком похожего на человеческий плач. Люк почти чувствовал жар дыхания Каннибала, догоняющего их.       Он уже был готов развернуть Арракса и дать Аллирии последний бой, как его окутало жаром, а в голове прозвучал голос, похожий на какофонию моря, грозы и ветра: — Когда ты стал бояться моря, мальчик? Ведь ты его дитя настолько же, насколько ты дитя огня и неба. Позволь морю спасти тебя.       Люк посмотрел вниз. Бушующие волны обещали лишь смерть. Но он предпочел бы умереть в море, как Веларион, чем позволить Аллирии насладиться его проигрышем. Он крепче вцепился в луку седла. — Пришло время вспомнить о том, что мы благословлены самим Караксесом, мой мальчик.       Его взгляд нашел одинокий каменистый остров, торчащий из воды. Люцерис был готов поклясться, что его там не было. Вознеся горячую благодарность Караксесу, Люк направил Арракса прямо в воду. Дракон, доверившись своему всаднику, послушно сложил крылья и камнем устремился к морю. Люк услышал крик Аллирии, удивленный и яростный, и улыбнулся. Вода приближалась с чудовищной скоростью. Люк успел набрать в легкие воздух и покрепче вцепиться в седло, а потом море поглотило их с Арраксом. Толща воды сомкнулась над его головой. Не осталось ничего. Ни бури, ни неба, ни безумной тетки, жаждущей его смерти. Остались лишь холод и тяжесть воды, тянущей его вниз.