Дейрон I. Сомнительный успех
22 марта 2026 г., 20:16
В Королевской Гавани небо затянули тяжелые свинцовые тучи, возвещая жителям и гостям столицы о вступившей в свои права осени. Солнце третий день лишь изредка проглядывало сквозь серую пелену, словно проверяя, не разбежались ли еще люди, уставшие ждать его тепла.
За окнами Твердыни Мейгора вовсю барабанил дождь. Иногда он затихал почти до шепота, чтобы с новой силой стучать каменным плитам, разбиваясь о стекла мириадами мелких брызг. Мокрые разводы стекали по узким окнам, и сквозь них мир казался размытым, будто нарисованным дрожащей рукой почившего короля
Именно в пасмурном полумраке раннего утра, когда сквозь плотные шторы комнату заливал серый, размытый свет, принц Дейрон любил свою жену.
Он едва успел зашторить синий шелковый балдахин, случайно распахнутый в порыве страсти, как Эллин утянула его в объятия и оседлала сверху. Бедра ее двигались плавно, ритмично, и Дейрон залюбовался открывшимся видом.
Полная, налитая грудь вздымалась в такт сбивчивому дыханию. Он входил в нее аккуратно, и все равно каждое движение отдавалось дрожью в этом пышном теле. Звонкие шлепки сменялись громкими стонами, нарушая траурную обстановку замка своей сладостью.
Рассветная прохлада быстро дала о себе знать — сырой воздух оседал на разгоряченной коже, и Эллин вся покрылась мелкими мурашками. Они побежали от плеч к груди, к животу, заставляя девушку вздрагивать еще сильнее. Рука ее машинально потянулась к одеялу, чтобы укрыться, но Дейрон не позволил жене сделать задуманное.
— Не мешай мне наслаждаться твоей наготой, — прорычал принц.
Опираясь на локти, он привстал, чтобы припасть губами к большим розовым соскам. Рот его полностью обхватил набухшую ареолу, язык принялся медленно рисовать незамысловатые узоры. Дейрон знал, как чувствительна стала грудь Эллин после родов, насколько сильно она реагировала на прикосновения, и без всякого стыда пользовался этим знанием во время их занятий любовью.
От ласки девушка лишь сильнее вскрикнула, запрокинув голову. Синие глаза закрылись, лицо исказилось в блаженной муке, и она, позабыв про одеяло, принялась ласкать себя, чтобы быстрее приблизить разрядку. Правая рука сжала свободную грудь, тонкие пальцы принялись аккуратно мять набухшую плоть, а левая устремилась к заветной горошине. Дейрон чуть усилил нажим, проводя языком по чувствительному кончику, и в этот момент тело жены выгнулось дугой. Из груди, прямо ему в рот, брызнула теплая струя молока. Она полностью залила подбородок, шею, и, сбегая по ключицам, устремилась на хлопковые простыни. Эллин застонала громче, вцепившись пальцами ему в волосы и прижимая еще крепче, не давая отстраниться.
Ее движения становились чуть быстрее, и Дейрон поспешил замедлиться — он нежно провел ладонью по ее бедру, пытаясь убаюкивающим жестом сбить ритм и растянуть драгоценные минуты близости. Но Эллин, как и прочие Баратеоны, отличалась необузданной страстностью и совсем не умела наслаждаться долгой длительностью ласк.
Заметив, что язык принца больше не ласкает ее сосок, она недовольно хмыкнула. Девушка чуть привстала, выпуская затвердевший член из себя, и в следующее мгновение набросилась на мужа, зарывая его голову меж своих прелестей. Тяжелая, налитая молоком грудь накрыла его лицо, заставляя задохнуться от этого сладкого и теплого аромата.
— Вы опять изволили наводить свои порядки, муж? — Игриво спросила Эллин, зная, что Дейрон не сможет ответить. — В нашей спальне командую я. За посягательство на мои владения вам следует хорошенько поработать.
Она качнула бедрами, давая ему мгновение передышки, и продолжила:
— Хватит лежать как дракон, наевшийся до отвала. Я хочу, чтобы ты взял меня сзади. Но только после того, как я сама кончу.
Освободившись из плена, принц принялся жадно глотать воздух, чувствуя, как кружится голова — то ли от нехватки кислорода, то ли от этой женщины, которая сводила его с ума день за днем. Семеро, однажды эти замечательные груди его погубят… Но что за славная была бы смерть! Лучшая из возможных.
Отдышавшись, он повернул голову, и перед ним открылась картина истинного наслаждения.
Эллин передвинулась на край кровати и, соорудив подушки из сбитого одеяла, легла на спину, широко раздвинув ноги. Черные локоны разметались по белым простыням, и Дейрон залюбовался этим контрастом — темные пряди ярким пятном выделялись на светлой ткани.
Она смотрела на него с трепетом и мягкой, истинно женской нежностью, от чего у Дейрона каждый раз сжималось сердце. Этот взгляд давно сделал его рабом ее воли. Даже лелеемая и обожаемая драконица Тессарион за все девятнадцать лет связи между ними, не смогла возыметь над принцем и малой доли той власти, которой возобладала синеглазая девушка. Словно прочитав мысли супруга, игривая улыбка тронула губы девушки.
Пальцы ее скользнули вниз жадно и нетерпеливо — Эллин не умела ждать и не понимала смысла растягивать удовольствие. Как настоящая наследница Дюррандонов, она всегда хотела все и сразу. Рука двигалась между разведенных бедер быстро и жестко. Дейрон не понимал как можно тереть себя так быстро, не испытывая боли, но девушка именно это и делала, и получала колоссальное удовольствие. С каждым движением тело ее напрягалось сильнее, грудь вздымалась все чаще, а с полных губ все громче и громче вырывались хриплые стоны. Между ног жены все блестело, соки струйками стекали по внутренней стороне бедер, оставляя влажные дорожки на коже. Сама Эллин уже с трудом контролировала себя. Крутые бедра ходили ходуном, подаваясь навстречу собственной руке.
— Нравится смотреть? — выдохнула она, и голос ее сорвался.
Не дожидаясь ответа, девушка с силой вогнала в себя палец. От хлюпающего влажного звука у Дейрона перехватило дыхание. Он жадно смотрел как запрокинулась ее голова, обнажая длинную линию шеи, по которой скатывались мелкие капли пота. Палец продолжал двигаться в такт бедрам, что уже ходили ходуном.
Но вдруг тело ее дрогнуло, выгнулось — и опало. Эллин откинулась на подушки, обессилев, все еще продолжала поддаваться вперед, ища продолжения, не в силах остановиться. С ее губ срывались тихие, почти жалобные стоны, провозглашающие ее поражение.
Дейрон тихо рассмеялся, пряча усмешку в поцелуе, который оставил на ее колене. Устроившись поудобнее между ног жены, он накрыл ртом ее влажные пальцы, все еще блестящие от соков. Проведя по ним языком, он жадно смаковал ее вкус, а затем и сам скользнул внутрь розовых складок.
— Да! — выдохнула Эллин, и ноги ее мгновенно сомкнулись вокруг его головы, заставляя оставаться там, где она нуждалась в нем больше всего.
Дейрон работал языком без передышки, чувствуя, дрожит и выгибается Эллин от его игр. Напрочь позабыв о приличиях, она громко застонала, разгоняя звук по плитам массивных каменных стен.
— Наконец-то! Наконец! Пожалуйста, трахай меня!
Принц не прекращал свои ласки, пока последние судороги не покинули тело его жены и она не обмякла, обессиленно рухнув, тяжело дыша и глядя в потолок помутневшим от наслаждения взглядом.
Дейрон замер, давая ей минуту передышки. Слегка приподнявшись, он бросил быстрый взгляд на жену. Растрепанная, раскрасневшаяся, с влажными прядями, прилипшими к вискам, и разведенными бедрами, что так и не сошлись, она казалась самой прекрасной девушкой на всем белом свете.
По-мальчишечки ухмыльнувшись, он снова склонился к ней — но теперь не торопясь, смакуя каждое мгновение. Припав губами к ее складкам, он начал оставлять на них свои нежные поцелуи, благодаря за пережитое мгновение. Затем переместился выше, к внутренней стороне бедер, где кожа была особенно тонкой и нежной, покрытой мурашками после пережитого исступления. Эллин резко вздрогнула от касания, и Дейрон, сжалившись над ней, поднялся выше, к животу. Проведя губами по бледной коже, где серебристыми змейками вились две-три тонкие растяжки, принц любовно провел кончиком носа по каждой, прижимаясь лбом к теплому животу жены, а затем поцеловал.
— Что ты делаешь? — спросила она сквозь смешок, запуская пальцы в его взлохмаченные серебристые волосы.
— Целую первый дом нашей дочери, — ответил он, поднимая на нее аметистовые глаза. — Ты носила ее девять лун, моя штормовая богиня. Твое тело было для нее целым миром. Как я могу не благодарить его?
Эллин растроганно улыбнулась и нежно провела рукой по его лбу. Дейрон, благодарно принимая супружескую нежность, оставил робкий поцелуй на ее запястье, а потом ловко, одним движением, поставил жену на колени.
— Дейрон! — пискнула Эллин, растерявшись от его пылкости. — У меня нет сил, — простонала она, прижимаясь лбом в перины.
— Нет сил? — передразнил он, наклоняясь к самому ее уху, дразняще кусая мочку. — Ты сама хотела чтобы я взял тебя сзади.
Дейрон опустил ладони на женские ягодицы, резко развел их в стороны и замер, рассматривая открывшуюся картину. Горячая и упругая плоть под его пальцами податливо меняла форму. Влага блестела на внутренней стороне бедер, стекала ниже, собиралась в складочках, делая их скользкими и влажными. Развратный и неприличный вид лона распалил принца.
Эллин словно почувствовала его голодный взгляд и дразнящими движениями легонько качнула тазом. Дейрон шумно выдохнул и коснулся разовых складок, собирая выделения от клитора и до самого входа. Он поднес палец к лицу, вдохнул терпкий запах их близости и медленно слизнул языком.
— Вкусно, — выдохнул он хрипло.
Мозолистые ладони со звонким шлепком опустились на ягодицы. Эллин вскрикнула и дернулась, но он уже приставил головку к влашалищу и одним толчком вошел в нее до самого основания.
Эллин выгнулась, закричала, вцепившись пальцами в перины, но все же подалась назад, напрочь позабыв об усталости. Сладкий протяжный стон сорвался с ее губ.
— Да… — выдохнула она. — Вот так…
Дейрон наклонился вперед, почти накрывая жену собой, и уткнулся носом в ее затылок. Черные взмокшие волосы пропахли потом и горькой полынью. Острый запах ударил в голову, лишая остатков мыслей. Он принялся целовать тонкую шею, плечи и лопатки, оставляя на фарфоровой белизне багровые метки.
Эллин вздрогнула, когда Дейрон провел кончиками пальцев провел вдоль позвоночника. Она мгновенно покрылась мурашками и выгнулась еще сильнее. Принц, довольный реакцией жены на его ласку, лишь сильнее улыбнулся. Он снова сжал ее ягодицы, развел пошире, чтобы скользнуть большим пальцем к тугому колечку ануса. Дразняще поглаживая небольшой пушок коротких волос, он наблюдал, как Эллин всхлипывает, закусывая губу.
— М-м-м, — промычал он довольно, надавливая чуть сильнее, пытаясь проникнуть внутрь кончиком пальца.
Мышцы ее рефлекторно сжались, не пуская его дальше, но он чувствовал, как она дрожит и подается назад, насаживаясь на его руку. Он надавил еще раз, и палец скользнул внутрь на фалангу. В комнате раздался короткий громкий писк, после которого Дейрон почувствовал, как влаги на члене стало еще больше. Эллин буквально текла, заливая все вокруг своими соками.
— Какая же ты испорченная, — прошептал он ей на ухо, с трудом сдерживая подступившую волну. — Тебе мало? Хочешь, чтобы я везде тебя взял?
— Да-а-а… — простонала Эллин, утыкаясь лицом в подушки. — Пожалуйста, Дейрон… войди туда…
Дейрон медленно убрал палец, давая ей почувствовать пустоту. Выпрямившись, левой рукой он крепко схватил ее за бедра, прижимая к себе еще ближе, и приставил головку к анальному отверстию. Мягко и осторожно надавливая на колечко, он поглаживал Эллин, унимая дрожь в ее теле. Она в кричала во все горло, вцепившись в простыни до треска ткани.
Оказавшись внутри, он зажмурился от удовольствия. Задница была отменной — узкой, теплой, с достоинством выдерживающей его напор.
Нужный темп нашелся сам собой.
Поначалу было страшно сделать что-то не так, но через пару мгновений он с каждым толчком входил все глубже, смакуя каждое мгновение тесноты и полной, безраздельной близости.
— Пожалуйста, — молила девушка. — Пожалуйста, остановись... не останавливайся... дери меня, дери как последнюю шлюху!
Дейрон рычал сквозь зубы, замедляясь и снова ускоряясь. Ему хотелось вывернуть Эллин наизнанку, порвать ее изнутри, но он сдерживался, чередуя темп, дразня тем самым и себя, и ее.
Наконец, мутная пелена застлала глаза. Осознав, что желанный пик накроет его с минуты на минуты, принц рывком вышел из Эллин, и игнорируя протестующий стон, перевернул на ее спину и навис сверху. Глядя в расширенные, ничего не непонимающие синие глаза, он пару раз дернул рукой, и вот уже густая белесая струя ударилась о полную грудь.
Рухнув рядом, прямо на влажные простыни, Дейрон тут же увлек Эллин за собой. Она уткнулась в него макушкой, раздражая обнаженную мужскую грудь полотном черных жестких волос и еще некоторое время они провели в таком положении, наслаждаясь обществом друг друга
— Так хорошо. Только ты, я и никаких забот. Если еще и Элейна проснется в хорошем настроении, то я буду самой счастливой девушкой в Красном Замке. — Сказала Эллин, сплетая их ладони воедино.
— Обязательно поблагодари Мать и Отца за доброе начала дня во время службы.
— Кстати о службе. Мне обязательно туда идти и стоять со всеми? Я бы с радостью помолилась в галерее…
— С каких пор служба дается тебе в тягость? Или ты… — настороженно поинтересовался Дейрон, убирая прядь с ее лба.
— Нет, — ответила она, высвобождаясь из его рук. Усевшись в центр кровати, она положила правую ладонь на живот и глухо произнесла: — Я не беременна.
— Слава Семерым.
Синие глаза наполнились слезами, и прежде чем Дейрон понял, как именно прозвучали его слова, Эллин отвернулась к окну, прячась от его взгляда. Через мгновение она разразилась тихим плачем.
Он потянулся к ней, пытаясь развернуть, но девушка лишь сильнее отстранилась. Тогда принц обхватил ее за плечи и прижал к себе, грудью к спине. Подбородок лег ей на плечо, губы коснулись виска.
— Я не то имел в виду. Ты ведь знаешь как сильно я мечтаю вновь стать отцом. Когда родилась Элейна, я стал самым счастливым человеком на земле, и я жажду вновь испытать это чувство. Но не сейчас. Началась война. Рейнира слишком властолюбива, чтобы отказываться от короны, обещанной ей нашим отцом. К сожалению, свои пороки она передала своим ублюдкам. За моей алчной сестрицей Веларионы, готовые ради власти забыть о чести. С ними Деймон, ненавидящий все андальское. Смерть Эйгона — только начало. Если ты понесешь, я лишусь последних остатков разума. Твое благополучие станет единственным смыслом моего существования. Я не смогу быть полезен деду, братьям и державе. Все, что будет иметь ценность — безопасность Элейны, твоя и нашего нерожденного ребенка. Моя одержимость обернется концом для всех нас.
Эллин перестала всхлипывать. Она откинула голову назад, прижимаясь затылком к его плечу, и Дейрону открылось ее заплаканное лицо. Губы еще дрожали, лоб и щеки горели мелкими красными пятнами, а синие глаза смотрели испуганно.
— Правда? — спросила она тихо, едва шевеля губами.
— Правда.
Она резко развернулась в его объятиях, обхватила ладонями его щеки и впилась в губы жадным, благодарным поцелуем. Дейрон улыбнулся в ответ, прижимая крепче, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь теплом и доверием.
Но поцелуй прервался так же внезапно, как и начался. Эллин отстранилась, упершись ладонями ему в грудь, и вгляделась в его лицо с прищуром.
— Ты лжешь, — выдохнула она.
Дейрон нахмурился.
— Дело не только в Рейнире. Вернее, не в ней одной, — продолжила Эллин, и в голосе ее зазвенел металл. — Эймонд.
Имя старшего брата повисло между ними тяжелым булыжником. Дейрон почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Ты боишься Эймонда, — повторила девушка.
— Тише, — прошептал он резко, прижимая палец к ее губам.
Эллин вскинула брови, готовая возразить, но он только сильнее прижал палец, молящим взглядом призывая ее не перечить. Она замолчала, прислушиваясь к тишине за дверью, и через мгновение кивнула. Дейрон убрал руку, и Эллин приблизилась к нему почти вплотную.
— Я никогда не остаюсь одна. Гвардейцы, фрейлины, слуги, твой дед — всегда кто-то подле меня. Еще ты перестал пить вино. Соглашаешься пригубить немного, если до этого его уже кто-то испил.
— В дворце полно сторонников Рейниры. Еще не всех мы извели. Это просто перестраховка.
— Как и гвардеец, шпионящий за принцем-регентом по твоему приказу?
Она подняла его подбородок, заставляя заглянуть себе прямо в глаза.
— Не отгораживайся от меня, Дейрон. Я твоя жена. Перед ликом Семерых-кто-Един мы принесли друг другу клятвы. «Оставит отца и мать мужчина и к жене своей прилепится, и станут двое плотью одной!» — процитировала она Семиконечную звезду.
Дейрон долго думал, прежде чем решится на откровенность. Прижавшись своим лбом к ее лбу, он тяжело выдохнул.
— Эймонд убил Эйгона. Я знаю это и ты знаешь, но предпочитаешь довольствоваться ложью, как и половина Вестероса.
— Не слишком ли ты категоричен? — воспротивилась девушка. — Эймонд горяч, жесток и гневлив, но он твой брат. Он чтит Семерых, а они презирают убийство родичей.
Дейрон собрался возразить, но ему не дали этого сделать:
— Маска благочестия, которую носила Рейнира, была искусна, и многие ей поверили, — она замолчала, аккуратно подбирая слова. — Но то, что случилось в Староместе, разбило эту маску на тысячу осколков. Порочный принц не решился бы на этот шаг, если бы за его спиной не стояла Рейнира, одобряющая такую жестокость.
— В твоих словах есть здравый смысл. Но это не меняет главного. Эйгона убил Эймонд. Я видел его в тот день и видел пламя, пласавшее в его глазах. Он убил брата ради власти, а потом переложил вину на Рейниру. Сейчас от короны Завоевателя его отделяет только малолетний Джейхейрис и собственная бездетность. Поэтому я боюсь. Если ты родишь сына, или Джейн — Эймонд обратит на нас свой взор. Ему не нужны лишние наследники.
— Вы одной крови…
— Мой дед делил все со своим братом Эймоном, но это не помешало ему узурпировать права его дочери. Мой отец любил своего брата, а тот отвечал ему неуважением и грубостью. Эймонд никогда не любил Эйгона. Он его даже не уважал и не боялся. Он его презирал.
Дейрон замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле, и резко откинул одеяло. Босые ступни коснулись холодного каменного пола, и он направился к окну, распахивая тяжелые створки настежь. В комнату ворвался свежий осенний воздух, пахнущий мокрой листвой, дымом из печных труб и влажной землей. Мелкий, едва заметный дождь оседал на лице, остужая разгоряченную кожу. Дейрон закрыл глаза, вдыхая этот чистый, прохладный аромат, ища в нем покоя, которого так не хватало в душных стенах замка.
Эллин бесшумно подошла сзади и обвила руками его талию.
— Если тебя слушать, — заговорчески сказала она, — то в Красном замке мне и Элейне спасения нет.
Дейрон поймал ее ладонь, поднес к губам и оставил долгий, медленный поцелуй на тыльной стороне.
— Наоборот, — ответил он, не оборачиваясь. — В Красном замке вы в безопасности. Эймонд не тронет племянниц. Девочек можно выгодно выдать замуж, скрепив союзы.
— Утешил, — хмыкнула Эллин с горечью. — С одной стороны Рейнира, которая не откажется от трона и скорее сожжет Вестерос ради обещанного. С другой — Эймонд, который вроде бы наш лидер, но на деле, выходит, не меньшая угроза.
Дейрон горько усмехнулся, не отрывая взгляда от бушующих волн Черноводного залива. Вдали клубился туман, оседая на крышах и башнях, превращая знакомые очертания в призрачные силуэты.
— Выходит так.
Тишину нарушил лязг металла за стеной — караул у дверей сменился, и звон мечей о доспехи прокатился эхом по коридору. Эллин вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Она отстранилась и развернула мужа за плечи, вырывая его из омута размышлений.
— Довольно, — сказала она твердо. — Будет нам киснуть здесь у окна. Отринь дурные мысли, Дейрон. Боги на нашей стороне. Все больше лордов Семи Королевств поднимают знамена за истинного короля, и столица наконец очнулась от черного дурмана. Теперь все видят, на чьей стороне правда.
— А толку от правды, если на каждую возможность, из которой можно извлечь выгоду, мои братья отвечают глупостью? Герольд сбежал как трус, едва запахло жареным. Эймонд жестоко убил Бисбери и направил войска в Сумеречный Дол. Вместо того чтобы укреплять союзы, мы разжигаем ненависть.
Эллин устало закатила глаза.
— Не ищи проблему там, где ее нет, Дейрон. У нас есть шанс. Еще луну назад в столице прославляли Отраду Королевства, а теперь толпа то и дело молится за благополучие Алисенты Мученицы. Ты этого не замечаешь?
— Учитывая, какой ценой нам вышла эта благосклонность, я предпочитаю вовсе не думать о ней.
Эллин нахмурилась, в голосе зазвенела обида.
— Тебе не помешало бы сходить на службу в Королевскую септу. Если бы ты увидел, как горожане оборачиваются при виде королевы, как расступаются и ставят свечи за благополучие ее детей, ты бы запел иначе.
Дейрон вскинул бровь, и язвительно бросил:
— Сама не хочешь идти на службу, но меня на нее заманиваешь. Ловко.
— Знатные купцы, ремесленники и крестьяне прониклись болью дражайшей матушки. Но не все люди столь понимающие. Отребье Блошиного конца околачивается у септы, мечтая вновь поглазеть на обнаженную королеву. А иногда и требуют явить им нашу с Джейн наготу. Мне тяжело выносить их сальные взгляды. Неужели у меня нет права злиться на них? — Вспыхнула Эллин, не желая прощать мужу его неуместные грубости.
— Есть, — сказал он тихо. — Конечно, есть. Прости меня, — он провел большим пальцем по ее скуле, стирая невидимую слезу. — Я слишком много размышляю о худшем из раскладов, забывая, что Семеро не любят, когда их дары обесценивают.
Эллин улыбнулась, и напряжение спало с ее лица. Она коснулась пальцами его щеки, прежде чем отстраниться и накинуть халат на плечи.
— Я распоряжусь насчет завтрака, — сказала она, уже направляясь к двери.
— Ты можешь не идти сегодня в город. Я найду Джейн и попрошу ее что-нибудь придумать.
— Спасибо. Мне это необходимо.
Дейрон кивнул, провожая ее взглядом. Эллин скрылась за дверью, и оставляя его в одиночестве.
Принц опустился на кушетку, проводя ладонью по лицу. Жена оказалась права. Поддержка, которую их партия приобрела за последние недели в столице, была колоссальна. Горожане молились за Алисенту, купцы жертвовали золото на нужды короны, мальчишки обещали желали записаться в рекруты, когда придет время, чтобы бороться против сторонников Рейниры. Но цена, которой эта благосклонность была добыта, вызывала в нем омерзение, которое он не мог заглушить.
Его мать, Алисента Хайтауэр, тронулась умом, и ее семья, вместо того чтобы спрятать вдовствующую королеву в лучшей из лечебниц, они позволили ей опозориться перед народом.
Справедливости ради, чего-то подобного следовало ожидать. Еще до смерти короля мать одолевали приступы истерики, если что-то шло не по плану, но подле нее всегда была Али, умеющая найти нужные слова. Дейрон, к слову, редко был свидетелем подобных эпизодов, потому долгое время отрицал их существование (в Староместе он прожил тринадцать лет, и в редкие встречи встречи с сыном королева была мила и вежлива, пусть и немного взбудоражена от непривычной близости), но о них часто писала Хелейна, пока ее не выдали замуж. Принц не придавал должного значения рассказам сестры, считая их преувеличением, но мнения своего не высказывал, поскольку дорожил их хрупкой связью.
После возвращения в Красный Замок он лично извинился перед леди Кастамере. Хел только скромно улыбнулась и передала ему в руки крошечного младенца, прежде чем ее глаза заволокла туманная пелена.
— Мои добрые сестры, — заговорил Дейрон на валирийском, не желая быть услышанным. — Если бы вы обе были здесь, то не позволили бы матушкиному горю привести ее к пропасти.
Когда Эймонд принес весть о гибели старшего брата, королева, как того и следовало ожидать, не поверила сыну. Она кричала, что ее первенец не мог умереть, обвиняла Эймонда во лжи, говорила, что он всегда завидовал Эйгону. Она сорвала голос, а потом рухнула на пол в полном изнеможении.
Через некоторое время она запретила носить черный цвет. Потом случилось нападение на Десмеру. Принцу стоило больших усилий сдержаться и не наговорить лишнего.
Следующим утром Дейрон пришел к матери с извинениями, но увиденное в ее покоях поразило его. Вдовствующая королева Алисента Хайтауэр стояла посреди комнаты в скромном сером одеянии из грубой шерсти. Длинная, до щиколоток, туника некрасиво свисала неровными складками с плеч и топорщилась при каждом шорохе широким подолом. Края цеплялись за каменный пол, покрытый пылью от взметенных обломков. Капюшон на плечах колыхался от ее дрожи. Ни шелковых оборок, ни вышивки жемчугом — только неприметные серые оттенки.
Волосы ее, прежде ниспадавшие до талии густыми каштановыми завитками, были острижены под мальчика и неровно торчали жесткими вихрами. Опочивальня, некогда полная роскоши, превратилась в руины; сорванный гобелен с изображением Семиконечной звезды валялся у стены с рваными краями; портьеры из тяжелого бархата свисали лохмотьями с свежими прорехами от ногтей и пропускали пыльный свет через разбитые стекла. Слуги суетились из угла в угол, скрипя ведрами и звеня крючьями, собирали в мешки обломки резной дубовой мебели, осколки фарфоровых чаш и рассыпанные золотые кольца. Безукоризненная изысканность королевских покоев ушла, уступив место почти что нищенской простоте.
С трудом преклонив колени, принц коснулся губами костяшек ее кисти. Алисента Хайтауэр долго мотала головой, трясясь как пойманный с поличным воришка, но в конце концов простила сыну его ярость.
Тем же вечером Десница Короля, предложил провести андальскую церемонию похорон Эйгона. Тело его осталось на Драконьем Камне, и эти недели они оплакивали лишь призрака без единой косточки. Дейрон и Эймонд поддержали предложение. В назначенный день на Западном дворе выстроилась похоронная процессия, полная шелеста знамен и приглушенного лязганья доспехов.
Дейрон узнал о затее деда и брата слишком поздно — в тот самый миг, когда его семья покинула Королевскую Септу. Слишком почтительно матушка склонилась перед Праведным Келамаром, слишком подозрительно были выстроены стражники живым коридором, перекрывая восточный спуск с холма Висеньи, двор Гильдии Алхимиков и улицу Хлебную от посторонних глаз. Когда осознание происходящего накрыло его ледяной он рванулся вперед, дабы прервать этот фарс, но твердая рука деда, держащая его за локоть, не позволила принцу сдвинуться с места.
***
— Это необходимо. — Зеленые глаза Отто Хайтауэра в этот момент как никогда были похожи на змеиные, и Дейрон впервые за жизнь понял, почему Деймон называл его деда змеей. — Не только нам. Но и твоей матери. Покаяние прольет благословение на ее истерзанную душу. А народ должен увидеть, что королева не прячется от своего горя. Что она принимает испытания, которое ей назначили Семеро. Только так мы обратим их на нашу сторону. Дейрон стиснул зубы так, что ему казалось, что они вот-вот раскрошатся. Праведный Келамар взъерошил вдовствующей королеве остриженные волосы и перепоручил Верховному септону. Она поцеловала перстни на его толстых пальцах, дрожа от прохладного ветра, пока первосвященник кутался в белую мантию, подбитую соболиным мехом. Короткая холщовая ряса, едва доходившая до колен, не согревала, мать то и дело переминалась с ноги на ногу. Все это заставляло Дейрона гневиться и злиться, в том числе на самого себя. Верховный септон воздел руки к небу, и пышные рукава его облачения взметнулись, словно крылья. Гул толпы, многоголосый и жадный, стих, превратившись в напряженное молчание. Сотни пар глаз впились в фигуру священнослужителя, и он, выдержав долгую, торжественную паузу, заговорил. — Братья и сестры! — возвестил он, и слова его прокатились над толпой, как лавира. — Свидетелями великого покаяния станете вы в этот день! Он опустил руки и шагнул к Алисенте, которая стояла, понурив голову, босая, в грубой рясе, с руками, связанными перед собой тонкой веревкой. Мать продолжала смиренно ожидать чего-то, не решаясь поднять глаза. — Предстала перед вами та, чье имя произносили с почтением и трепетом, — продолжал септон. — Та, кто сидела рядом с королями, кто носила корону и рожала наследников Железного трона. И сегодня она пришла к вам не в золоте и шелках, не в окружении придворных и гвардейцев. Она пришла босая, в рубище, с молитвой на устах. Ибо что есть величие перед лицом богов? Прах и тлен. Что есть гордыня перед вечностью? Грех, от которого надобно очиститься. Он сделал шаг и встал за королевой, положив руки на её плечи. Дейрон сжал руки в кулаки, борясь с желанием отодрать цепкие пальцы старика от своей матери. — Ее обвиняли. Называли гордячкой, властолюбицей, женщиной, что погубила короля и разделила королевство. — Голос Первосвященника взлетел, ударив в самые высокие ноты. — Но сегодня Семеро-Кто-Един призвали ее к ответу! Они узрели не то, что на виду у людей, но то, что сокрыто в глубине сердца! И что же они узрели, братья и сестры? Горе! Горе матери, потерявшей первенца! Скорбь женщины, чей сын пал от руки врага! Алисента вздрогнула при этих словах. Дейрон даже со своего места увидел, как побледнели её губы, сжатые в скорбную полоску. — И Семеро воззвали к ней: «Приди, дочь наша! Приди и очистись! Ибо только через страдание приходит искупление!» — Он чуть подтолкнул Алисенту, заставив ее встать ближе к толпе. — И она пришла! В час, когда другие спали, она молилась. В день, когда другие пировали, она постилась. В ночь, когда другие предавались греховным утехам, она стояла на коленях, взывая к Семерым. Она просила не богатства, не власти, не возвращения того, что отнято безвозвратно! Она просила одного: прощения! Прощения за то, что не уберегла сына! Прощения за то, что гнев ее был сильнее веры! Прощения за то, что в страданиях своих забывала о милосердии! Септон подошел к Алисенте и возложил руки ей на голову. Она пошатнулась под этим прикосновением, но устояла. — И Семеро услышали! — провозгласил он, и лицо его озарилось торжеством. — Ибо сказано в Книге Отца: И суд мой, и милость моя безгранична для тех, кто искренне раскаивается». Господь наш, судия небесный, взвесил на весах правосудия дела ее. И чаша грехов ее перевесила — но не в сторону проклятия, о нет! Ибо грехи ее были грехами любви материнской! Грехами отчаяния! Он убрал руки и отступил на шаг. — И тогда Семеро, чье милосердие столь же велико, сколь и справедливость, назначили ей путь искупления! Ибо сказано в Семиконечной Звезде: «Мудрость приходит через страдание, а прощение — через смирение». Он обернулся к толпе, раскинув руки широко, будто собирался обнять всех собравшихся. — И ныне, братья и сестры, вы станете свидетелями этого великого покаяния! Вы, чьи голоса возносились в осуждении, будете теми, кто увидит искупление своими глазами! Вы, кто швырял камни, станете теми, кто встретит прощенную у врат Красного Замка! Ибо Семеро в мудрости своей не желают, чтобы грешник умирал, но чтобы обратился он и жил! — Септон шагнул в сторону, и кивнул септе. Та подошла к королеве, развязала её руки и рывком стянула с нее рясу, оставив её обнаженной. — Иди же, дочь наша! Иди босая по камням, как ходили святые мужи древности! Иди обнаженная, как в день своего рождения! Иди с молитвой на устах, ибо только молитва откроет врата милосердия! Пусть каждый твой шаг будет покаянием! Каждая слезинка — очищением! Пусть каждый взгляд, устремленный на тебя, станет свидетельством того, что нет греха, который нельзя искупить! Нет вины, которую нельзя смыть! Нет падения, после которого нельзя восстать! Отто вновь пришлось удерживать Дейрона, когда Алисента сделала первый шаг. Её белые, холеные когда-то ступни ступали по грязной брусчатке. Ее волосы, бывшие когда-то её гордостью, теперь едва касались плеч, потеряв свой блеск. На тонких запястьях уже проступили красные полосы от веревки. Вокруг нее шумела толпа. Дейрон не слышал отдельных голосов — только гул, многоголосый, жадный, похожий на вой. Люди высовывались из окон, лезли на крыши, напирали с боков, пока стражники сдерживали их мечами и копьями. Все желали стать свидетелями падения «зеленой королевы». — Покайся, покайся, грешница! — Почувствуй, как живет простой люд! — Где же твои зеленые платья, королева? Кто-то швырнул тухлое яйцо. Оно разбилось о плечо матери, и желток потек по её белой коже, оставляя липкий, вонючий след. Алисента даже не вздрогнула. Она шла, опустив голову, губы ее шевелились в беззвучной молитве. Дейрон не мог выдержать этого. Он хотел приказать страже пропустить его, но чья-то рука схватила его за плечо. — Не так быстро, братец, — тихо сказал Эймонд, оттаскивая его от толпы. Он не выглядел расстроенным. Наоборот — в его единственном глазу плясали веселые искры, губы растянулись в довольной, почти торжествующей улыбке. — Ты всё испортишь. — Ты… ты позволил этому случиться? — Дейрон вырвался, глядя на брата с ненавистью, какую прежде не испытывал. — Я думал, это была затея деда. — О нет, это была моя идея, — Гордость на мгновение сверкнула в его взгляде. — Хорошо ведь получилось, ты так не думаешь? Посмотри на них, брат. Они жаждали зрелищ. Мы дали им зрелище. Они хотели видеть королеву униженной — они ее увидели. И теперь они будут благословлять ее как мученицу. — Она наша мать! Королева! Ты был ее любимым сыном, надеждой ее чаяний. Как можно так унижать… — Запротестовал Дейрон, едва сдерживая желание ударить брата. — Она наша мать. А еще — слабая королева, готовая утонуть в горе по недостойному сыну. — Голос Эймонда был холодным и жестким. — Королева, безумие которой сводит с ума наших жён, пугает её внуков и вносит беспорядок в нашу и без того нелегкую жизнь. Я лишь дал ей возможность облегчить её страдания. Но теперь она будет оплакивать свое горе там, где это принесет пользу. У Дейрона кровь застыла в жилах от равнодушия в голосе Эймонда. Он никогда не был близок с братом, ведь они росли порознь. Но теперь перед ним был чужой человек, в чьих жилах, казалось, вместо теплой, живой крови текла ледяная сталь. А на улице тем временем творилось нечто невообразимое. Гнилые фрукты, комья грязи, протухшая вода — всё это летело в Алисенту, а она шла, не поднимая головы, и тихо, почти неслышно молилась. Дейрон видел, как упрямо двигаются её бледные губы, и в этом безмолвном, безропотном смирении было что-то настолько чудовищное, что Дейрону захотелось выть. Ему ни оставили выбора. Принц молча продолжил следовать за матерью, продираясь сквозь толпу, и смотреть, как она идет по улице, оставляя за собой след из грязи, нечистот и собственной крови — она порезала ступню о разбитую скорлупу, но продолжила свой путь, несмотря на боль. Толпа гудела. Кто-то кричал проклятия, кто-то — напротив — начинал молиться вместе с ней. Женщины плакали, глядя на обнаженную, измазанную грязью королеву, мужчины отводили глаза, но тут же возвращали их обратно, жадными взглядами пожирая её тело. Когда Алисента добралась до Красного Замка и начала подниматься по широким ступеням, оставляя кровавые отпечатки на камне, Дейрон не выдержал. Он сорвал с себя тяжелый плащ с вышитым на нем золотым драконом, растолкал стражников и, дойдя до измученной матери, накинул его на её плечи. Она вздрогнула, подняла голову, и Дейрон увидел ее глаза — пустые, ничего не выражающие, словно за ними не осталось ни души, ни разума, только бездонная, тихая пустота. — Сынок, — прошептала она, уперевшись руками в его грудь. — Не надо. Я должна пройти этот путь. — Ты уже прошла его, мама, — сказал он, укрывая от сотен глаз, которые всё еще смотрели, пытаясь уловить хоть кусочек королевской наготы. — Ты дошла. Алисента прижалась к нему — легкая, почти невесомая, пахнущая потом, грязью и чем-то сладковатым, от чего у Дейрона свело желудок. В этот момент к воротам замка дошел верховный септон. Старик поднял руки, призывая толпу к тишине, и людской гул начал стихать. Он шагнул к Алисенте. Дейрон напрягся, но мать, коснувшись его руки, заставила его отступить. Септон подошел к ней, и она преклонила перед ним колени. — Во имя Отца, судьи праведного, — начал септон, и голос его набирал силу, заполняя собой пространство. Его морщинистые пальцы легли на голову королевы, — во имя Воина, защитника слабых, во имя Матери, чье сердце вмещает всю скорбь мира, во имя Девы, чья чистота освещает путь, во имя Кузнеца, что кует судьбы смертных, во имя Старицы, чья мудрость древнее камня, во имя Неведомого, чье имя не произносят вслух, я, слуга Семерых-Кто-Един, объявляю пред всеми: покаяние королевы Алисенты принято. Толпа замерла. — В страдании своем обрела она очищение, — продолжал септон, воздевая руки к небу. — В унижении своем обрела она смирение. В слезах своих омыла она грехи свои пред лицом Семерых, и Семеро, узрев искренность ее покаяния, даровали ей прощение. Ибо сказано в Семиконечной Звезде: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное». Септон опустил руки и обернулся к толпе, которая замерла, ловя каждое слово. — Семеро простили королеву. Так простите же ее и вы, свидетели ее покаяния. Ибо если Семеро-Кто-Един, чей суд праведен, отвергли обвинения против нее, кто из смертных посмеет возвысить свой голос? Если Семеро, чье милосердие безгранично, приняли ее обратно в лоно свое, кто из людей дерзнет швырять в нее камни? Горе тому, кто поднимет руку на прощенную богами! Горе тому, кто в гордыне своей возомнит себя выше небесного суда! Верховный септон простер руки к Алисенте, все еще стоящей на коленях. — Встаньте, Ваше Величество. Отныне нет на вас греха, ибо пламя вашей веры сожгло его дотла. Алисента поднялась. Дейрон шагнул к ней, чтобы поддержать, но она покачала головой и горло выпрямилась. Толпа молчала. А потом кто-то — Дейрон не разобрал, мужчина или женщина — выкрикнул: — Королева! Королева Алисента! И это слово, подхваченное десятками, сотнями глоток, покатилось по площади, отражаясь от стен замка, от башен септы, от крыш каменных домов. — Королева Алисента! — Да здравствует королева-мать! — Алисента Мученица! Алисента Праведная! Дейрон стоял, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как его тошнота вновь подкатывает к горлу. Только что они бросали в неё грязь и гниль. Они упивались её наготой, пожирая глазами её грудь, живот и бедра. Они хохотали, когда она спотыкалась. И теперь они же кричали, восславляя её имя. Он перевел взгляд на деда.Отто Хайтауэр стоял чуть поодаль, на ступенях замка, и лицо его было спокойным, почти удовлетворенным. Дейрон пытался найти в его выражении хоть каплю сочувствия или хотя бы тень стыда. Его поиски оказались тщетными. В этот момент мать обернулась. Она посмотрела на Дейрона — и в ее глазах мелькнуло что-то живое, почти осмысленное. Она протянула руку, коснулась его щеки холодными пальцами и прошептала так тихо, что услышал только он: — Я молилась за вас. Всех. Ты веришь, сын мой? Дейрон не знал, верит ли он во что-либо вообще. Он только закутал мать в плащ поплотнее и сказал: — Верю, мама. В тот момент Дейрон понял, что означали слова «ложь во спасение». Королевская семья скрылась в очертаниях Навесной башни, но горожане еще долго стояли возле стен, вознося молитвы. Тем же вечером двору было объявлено что отныне всякие увеселения, празднества находятся под запретом и будут караться. Разрешается пить разбавленное вино, молиться, поститься и читать вслух Книгу Старицы. А на следующий день вся роскошь Красного Замка, все напоминание о богатстве и величии, было перенесено в сокровищницу по велению Вдовствующей Королевы.***
Мягкий голос Эллин, зовущей его на завтрак, отвлек Дейрона от воспоминаний о том ужасном дне. Он быстро привел себя в надлежащий вид и, застегнув последнюю пуговицу камзола, направился в ту часть их покоев, где они привыкли завтракать. От запаха свежего хлеба и горячего травяного чая у Дейрона заурчал желудок. Он втянул в себя ароматный воздух и легко толкнул дверь в смежные покои, мечтая насладиться завтраком, но тут же замер на месте. За столом сидел его дед. Начищенный до блеска значок Десницы на его груди весело сиял в лучах солнца, прорывавшихся сквозь бархатные занавеси. Его волосы были старательно зачесаны назад, открывая его напряженное лицо. Но бледно-зеленые глаза смотрели на него с привычной решительностью и остротой. — Тебя не ждали. Грубые слова сорвались с языка Дейрона до того, как он успел задуматься. Едва забытые образы униженной матери с новой силой заполонили его разум, вызывая приступ тошноты. Он так и не простил деду позор, который он позволил навлечь на его мать. Во взгляде Отто вспыхнуло удивление, которое тут же сменилось привычным холодом. — Я хотел увидеть принцессу Элейну. — Отто проигнорировал его слова и повернулся к одной из служанок. — Принесите мне мою правнучку. Эллин, молчаливо стоявшая у стены, преградила путь в детскую Элейны. Её густые баратеоновские брови сошлись на переносице, а голубые глаза превратились в два грозовых облака, мечущих молнии. — Я впустила вас, милорд, потому что вы Десница Семи Королевств и дед моего мужа. Я уважаю ваш сан и ваши заслуги. Но решения, касающиеся моей дочери, принимаю я. — Голос Эллин был тихим, но Дейрон знал, что за этим обманчивым спокойствием таится ураган чувств. Отто не удостоил Эллин ответом. Вместо этого он впился взглядом в лицо внука, продолжавшего стоять, не желая разделить трапезу с дедом. — Скажи своей супруге, что ей стоит… — Не говорите обо мне так, будто меня здесь нет, сир Отто. — Эллин горделиво вздернула подбородок, готовая вступить в словесную схватку с Десницей. — Если желаете от меня чего-то, обращайтесь ко мне напрямую. — Эллин. — Дейрон почувствовал прилив нежности, когда его жена замолчала после единственного его слова. Он не желал, чтобы перепалка с Отто испортила ее и без того не радостное настроение. — Довольно. Эллин прикрыла глаза на мгновение и сделала глубокий вздох. Когда она открыла их, Дейрон увидел в их синеве смирение, смешанное с едва сдерживаемой яростью. Она кивнула мужу и, не сказав ни слова, удалилась в детскую. Дейрон пообещал себе загладить вину перед женой грядущей ночью. — Баратеоновская кровь, — хмыкнул Отто, отпивая вина. — Жаль, что проявляется она в столь неподходящие моменты. Умная женщина не стала бы так открыто противостоять Деснице государства. А смелая, раз уже пошла на это, стояла бы на своем до конца. Твоя же супруга молча сбежала с поля боя. — Я благодарю Семерых за мою супругу, лорд Десница. — Сквозь зубы процедил Дейрон, в бессильном гневе сжимая спинку стула. — Я ценю ее уважение ко мне. И то, что она всегда уступает, когда это действительно важно. Немногие мужчины могут похвастаться таким даром. Отто помолчал, разглядывая внука, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Ты вырос, — сказал он наконец. — Раньше ты бы промолчал. — Раньше я не был мужем и отцом. Зачем ты пришёл? — спросил Дейрон, чувствуя, как утренняя расслабленность окончательно сменяется привычной для Красного Замка настороженностью. — Хотел начать день с хорошего. Тебе же нравились наши совместные завтраки. И малышка Элейна была вполне довольна моим обществом, — пожал плечами Отто. Дейрон не ответил деду. Лишь сел за стол напротив него и принялся за еду. В любое другое время он бы сполна насладился вкусом свежей овсяной каши с медом и малиной, смаковал бы каждый кусочек душистого хлеба и мягкого, нежного сыра, запивая это всё сладким вином. Но сейчас еда с трудом протискивалась через его сжатые зубы и челюсти. Отто встретил упрямство внука усмешкой и тоже принялся за трапезу. Дейрон, да простят его боги, на мгновение пожелал деду подавиться, но тут же отогнал от себя эти мысли. — Если закончили с трапезой, лорд Десница, я прошу покинуть наши покои. — Обратился к деду Дейрон, когда тот допил уже остывший чай из своей чашки. — О, я покину их, мой дорогой внук. Но только вместе с тобой. — Отто поднялся, и в его движениях не было ни следа старческой медлительности. — Нас желает видеть принц-регент. Дейрон закатил глаза. Конечно. Он должен был догадаться, что дед пришел не просто так, что безобидный утренний визит скрывал за собой что-то большее. Вытерев рот салфеткой, то обратился к одной из служанок: — Передай леди Эллин, что им с Элейной не стоит ждать меня к завтраку. Я вернусь позже. — Конечно, мой принц. Они с дедом вышли в коридор. Работа в Красном Замке была в самом разгаре — слуги сновали туда-сюда с охапками белья и подносами, стража у сменяющихся постов переговаривалась вполголоса, служанки начищали полы. Дейрон и Отто шли молча. Принц не пытался завязать разговор, дед тоже не проявлял желания говорить. Их шаги эхом отдавались от каменных стен, и это эхо было единственным, что нарушало напряженную тишину между дедом и внуком. Свернув в коридор, ведущий к покоям Эймонда, они встретили леди Серису. Супруга Эймонда не потрудилась убрать с лица привычное надменное выражение при виде Десницы и принца. Дейрон удивился тому, что она изобразила реверанс. Его взгляд на мгновение задержался на низком вырезе её платья, открывавшем слишком много кожи. За последние дни Дейрон так привык к тому, что все женщины в Красном Замке были облачены в закрытые траурные платья самых разных оттенков серого, что ало-золотое платье Серисы, украшенное рубинами и бриллиантами, казалось вспышкой пламени в ночной темноте. Не только её платье кричало о роскоши, но и сверкающие рубиновые серьги, и тяжелое гранатовое ожерелье, и золотые перстни, которыми были унизаны её пальцы. Тяжелые золотистые волосы Ланнистер были убраны в высокую прическу, украшенную жемчужными нитями. — Лорд Десница. Принц Дейрон, — голос Серисы лился, словно летний мед, обволакивая и обманывая. — Какая приятная встреча. — Леди Сериса, — Отто нахмурился, окидывая ее наряд неодобрительным взглядом. — Не кажется ли вам, что для траура по принцу Эйгону ваш наряд… излишне праздничен? Женщина усмехнулась — коротко, почти неуловимо, но Дейрон успел заметить, как дрогнули уголки ее губ. — Думаю, жена принца-регента может позволить себе некоторую вольность, милорд, — сказала она, покручивая перстень на большом пальце. — Тем более что мы с мужем, кажется, единственные, кто не лицемерит, облачаясь в траурные платья. Поверьте, я оплакиваю принца Эйгона намного искреннее многих женщин, закутавшихся в глухие наряды и бездумно повторяющих молитвы из Семиконечной Звезды. Отто хотел было ответить, но Дейрон положил на его плечо, молчаливо прося его не продолжать обмен колкостями. — Хорошего дня, милорды. — Сериса присела в очередном реверансе, полном едва прикрытой насмешки. — Сир Отто, мой принц. Она ушла, стуча каблуками, и этот звук казался неприлично громким в гнетущей тишине, заполнившей коридоры Красного Замка. Они продолжили свой путь. Стражники у покоев принца-регента вытянулись при их приближении, и один из них, не дожидаясь стука, распахнул тяжелые двери. Покои были залиты солнечным светом. Это удивило Дейрона — Эймонд всегда предпочитал работать в полумраке, освещая покои лишь светом свечей. Теперь же окна были распахнуты, впуская соленый воздух Черноводного залива, и солнечные зайчики отражались от вставок из цветного мирийского стекла Эймонд в ставнях — единственной роскоши, оставшейся в покоях Эймонда после вступившего в силу запрета вдовствующей королевы. Эймонд сидел в кресле у камина, где догорали последние поленья, и, казалось, ждал их, хотя Дейрон не слышал, чтобы кто-то докладывал об их приходе. — Брат, — принц-регент поднялся, и на его губах заиграла широкая, почти радушная улыбка. — Дед. Проходите. Я как раз распорядился принести лучшее вино. Он указал на столик, на котором стоял кувшин и три кубка. Дейрон не желал пить, но увидев пристальный взгляд брата, пригубил вино. — К делу, — сказал Отто, не присаживаясь. — Ты позвал нас не вино пить, Эймонд. Улыбка принца-регента дрогнула, но не погасла. Он пожал плечами с напускной беззаботностью, взял со стола свиток, запечатанный сургучом без всяких опознавательных знаков, и протянул деду. — Сегодня утром я получил очень интересные вести, — сказал он, и в голосе его зазвучали нотки, которые Дейрон не сразу смог распознать. Лишь спустя мгновение понял — ликование. С трудом сдерживаемое, почти кричащее. — Можете прочесть, лорд Десница. Думаю, вам будет интересно. Отто развернул свиток, пробежал глазами первые строки, и его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение исказилось — Дейрон не понял, от чего именно, от удивления или радости. — Ну? — не выдержал он, шагнув ближе. — Что там? Десница не ответил, дочитал до конца, затем перечитал снова, и только после этого протянул свиток Дейрону. — Дрифтмарк в глубоком трауре, — сказал он медленно, выверяя каждое слово. — Повсюду черные знамена. Таверны Спайстауна закрыты, празднества запрещены. Корабли с эссосийскими циркачами и торговцами снимаются с якоря и покидают порты. Беднякам раздают милостыню — не медяками, а золотыми драконами. По улицам Спайстауна бродят жрецы Балериона. Говорят, из Эссоса прибыл корабль с колдунами, которым было поручено провести погребальные ритуалы. — Колдуны? — переспросил Дейрон, пробегая глазами по строкам, написанные торопливым, нервным почерком. — Зачем Веларионам колдуны? — Затем, что они чтят не Семерых, а своих развратных валирийских божков, — Отто прошелся по комнате, и в его походке чувствовалось то же с трудом сдерживаемое возбуждение, что и в голосе Эймонда. — Корлис Веларион не стал бы приглашать их для похорон кого-то, кто не был ему близок. — Может, он решил так почтить смерть Веймонда? — Не веря своим же словам, предполагает Дейрон. — Со смерти Веймонда прошла луна, Дейрон. — Покачал головой Отто. — Да и Морской Змей никогда не питал большой любви к младшему брату. Впрочем, как и Веймонд к нему. — Тогда кто? — Дейрон вновь пробежал глазами по письму, словно мог найти там ответ. — Рейнис. — Отто и Дейрон повернулись к Эймонду, лениво потягивавшему вино из чаши. — Только её смерть могла погрузить Дрифтмарк в такой траур. Почти Королева мертва, а Деймон решил отомстить нам, напав на Старомест. Дейрон пытался собрать воедино всё то, что на него обрушилась за столь короткое время. Эймонд тем временем продолжал: — Дядя напал на Старомест не просто так. Это была месть. Месть за кузину, за мать своей жены, за драконью кровь, в конце концов. Наверняка он хотел сделать подарок Лейне, дабы унять её горе убийством тысяч невинных людей. — Возможно, — кивнул Отто, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Но зачем было лететь именно в Старомест, а не в Королевскую Гавань? Здесь они могли бы отомстить сполна, ударив нас в самое сердце. — Черные не знают о том, что Герольд не в столице, — возразил Эймонд, и его единственный глаз сверкнул. — К тому же здесь остались лорды, верные Рейнире. Она не позволила бы Деймону уничтожить их вместе с нами. — Значит, Рейнис мертва… — Осторожно произнес Дейрон, позволяя этим словам осесть в их разумах. — Предлагаю выпить. — Лицо Эймонда исказила хищная, жестокая улыбка. — Семеро благоволят нам. Рейнис умерла, лишив чёрных крупного сильного дракона. Нападение на Старомест показало лордам Вестероса, насколько жестока и властолюбива Рейнира. Совсем скоро мы захватим Сумеречный Дол и Грачиный Приют, показав сторонникам Рейниры, что с ними будет, если они не склонятся передо мной. — Перед королем Джехейрисом, — поправил его Отто. Дейрон отвлекся, пытаясь уловить реакцию брата на слова их деда. И лишь потом он осознал последние слова, сказанные Эймондом. — Сумеречный Дол? Грачиный Приют? О чем ты, Эймонд? — Резко спросил Дейрон, отставляя кубок с вином в сторону. — Начнем с Королевских Земель. — Ответил Эймонд, не обращая внимания на недовольство брата. — Нужно уменьшить влияние Рейниры в непосредственной близости от столицы. К тому же Сумеречный Дол — это порт, через которые сторонники черных могут перебрасывать войска к столице. Его нужно захватить первым делом. Дейрон не верил своим ушам. Их дед, стоящий рядом, выглядел не менее удивленным. Дейрон едва сдержал желание заехать Эймонду по его самодовольной роже. Пускай он и был старше, но в глазах Дейрона он казался мальчиком, которому подарили набор солдатиков и который решил, что он что-то смыслит в войне. А Кристон Коль только подливал масла в огонь, поддерживая самоубийственные идеи принца-регента. — А если Рейнира отправит драконов на защиту своих союзников? — Спросил Дейрон. — Тем лучше! — Сверкнул глазом Эймонд, сжав в пальцах кубок. — Она не станет рисковать своими детьми, значит, отправит опытных всадников. А без Рейнис их осталось не так много. Выманим их, чтобы мы могли напасть на Драконий Камень и Дрифтмарк. — И ты с легкостью отправишь наши войска навстречу смерти в драконьем огне? — С нажимом произнес Дейрон. — Я отправил с ними скорпионы. — Ты сделал что? В голове Дейрона не умещалось то, что Эймонд, в детстве преклонявшийся перед мощью и силой драконов, был готов убивать их из скорпионов, придуманных когда-то вероломными дорнийцами. — Передал им скорпионов, — повторит Эймонд, глядя на Дейрона как на глупца. — И если Рейнира отправит Караксеса или Вхагар, их будет ждать неприятный сюрприз. — И что же заставило тебя думать, что она отправит именно их? — Лейнор еще не отправился после ранения на Ступенях, Рейнис мертва, а своими детьми ни Рейнира, ни Деймон рисковать не будут. Поэтому иных вариантов нет. Принц беспомощно взглянул на деда, ожидая от него поддержки. Он надеялся, что он найдет слова, чтобы объяснить Эймонду всю безнадежность его плана, основанного лишь на предположениях и надежде на удачный исход. Но вместо этого он увидел в глазах деда одобрение. «Семеро, неужели я единственный, кого вы не лишили разума?» — Мысленно взмолился он. — Войска уже направились к Сумеречному Долу. Через седмицу они уже достигнут цели и начнут осаду, — самодовольно произнес Эймонд. — Зачем же тогда вы позволили опозориться матери? — Дейрон перестал сдерживать раздражение. — Разве не вы говорили, что она пережила это унижение ради того, чтобы привлечь на нашу сторону союзников? А теперь вы направили войска, чтобы осаждать крепости? Для чего? Чтобы обесценить её покаяние? Чтобы нас вновь называли узурпаторами, проливающими кровь невинных людей? Последние слова он почти прокричал, сжимая кулаки, чтобы не стереть ударом ухмылку с лица брата. — Не горячись, брат. — В голосе Эймонда прорезался лед. — Как только шпионы сообщат нам о том, что с Драконьего Камня вылетели всадники, мы отправимся им навстречу. — Мы? — В который раз за этот разговор удивился Дейрон. — Вермитор закален в боях, — продолжил Эймонд, будто бы не услышав его возмущения. — Тессарион быстра и сильна, даже если юна. А ты явно сидишь в седле не хуже Лейны, которая провела верхом на Вхагар явно меньше времени, чем на члене нашего дяди Деймона. — Эймонд, — прервал скабрезные речи внука Отто, но тот лишь отмахнулся. — Караксес, конечно, опытен и силен, но и Вермитора не просто так зовут Бронзовой Яростью. — Полубезумная улыбка появилась на бледных губах Эймонда. — Уверен, мы сумеем его одолеть. — Неужели только меня в Староместе обучали таким вещам, как тактика и стратегия? — Задал вопрос Дейрон, изучая брата взглядом. — Ты понимаешь, что весь твой план основан лишь на вере в то, что удача от нас на отвернется? Что, если Рейнира пошлет всех драконов разом, оставив на Драконьем Камне лишь пару всадников? Я напомню, их сейчас на острове больше десяти. И будь Вермитор хоть трижды Бронзовой Яростью, против дюжины драконов не устоит даже он. Что, если она разделит всадников и, отправив половину нам навстречу, вторую половину направит в столицу, которая, конечно, сдастся перед ней за считаные секунды, забыв о том, как еще совсем недавно восхваляла юного Джехейриса и королеву-мученицу? И что ты сделаешь в этом случае? — Может, тебя и обучили подобным премудростям, брат, только вот смелости и решительности не научиться, если их нет с рождения. — Эймонд встал так близко, что Дейрон мог разглядеть сеточку шрамов вокруг его отсутствующего глаза. — Так и будешь болтать и кудахтать, словно курица-наседка, или всё же начнешь действовать? — А чем будут полезны мои действия, если они приведут к победе чёрных? Эймонд оскалился и схватил его за ворот камзола. Дейрон вырвался из рук брата, оттолкнув его так сильно, что он налетел на столик, расплескав вино по полу. Отто встал между внуками, выставив руки, будто бы это могло остановить начинающуюся драку. — Принц Герольд Таргариен! — возвестил стражник, распахивая двери в покои принца-регента. Петли неприятно скрипнули, проспуская вперед младшего брата. Герольд вошел запыхавшийся, весь в дорожной пыли и грязи. От него пахло драконьим навозом, костром, нечистотами и сырой землей — запах пропитал расстегнутый плащ, потрепанную одежду и сапоги, оставлявшие за собой дорожку мокрых следов. Каштановые волосы его были непривычно взъерошены, под глазами легли темные круги, а плечи подрагивали от усталости. Он стоял сгорбившись и старательно избегал взглядов братьев, уставившись в пол. Эймонд тут же отвлекся от Дейрона. Его сиреневые глаза вспыхнули яростью, пока губы скривились в хищной усмешке. Защитник Державы чувствовал страх, исходивший от Герольда, и это ему приносило колоссальное удовольствие. Подобно льву с герба его обоих жен, Эймонд медленно и грациозно, точно шагнул к младшему брату, смакуя каждую секунду приближающейся расправы. Он звериным оскалом впился в его силуэт, и, наконец, сжимая кулаки, прорычал: — Явился, блудный принц, — рука его сомкнулась на эфесе меча. — Даже хватило смелости прийти самому. Я не буду ходить вокруг да около и спрошу лишь раз — как ты посмел оставить столицу в столь темный час? Герольд набрал воздух в легкие для ответа, но Эймонд не дал ему и слова вставить. Он шагнул ближе и перешел на валирийский: — Молчишь? И правильно делаешь, ибо я не позволю скармливать мне гнусную ложь. Я сделал вид, что поверил деду и брату в сказки о спасении Аллирии, но вот ты здесь, и я не вижу за тобой нашей сестры. А ведь каждая крыса в Красном Замке знает, что сильнее благополучия матушки наша младшая сестра печется лишь о тебе. Упреки срывались с его рта тяжелыми ударами молота. Лицо Эймонда, и без того не отличавшееся миловидностью, теперь казалось уродливым от исказившей его ярости. Затем он резко развернулся, окинул быстрым взглядом опочивальню, и найдя на каминном портале уцелевший кубок с вином, зашагал к нему, поднес к губам и осушил залпом. Секунда — и вот пустой сосуд полетел в сторону с металлическим звоном. Младший брат и пискнуть не успел, как кулак Эймонда врезался в его челюсть с такой силой, что послышался хруст кости. Герольд отлетел назад и рухнул на пол. Дейрон рванулся вперед, намереваясь прекратить бессмысленную жестокость, но дед шагнул наперерез, выставив руку, словно стена. — Стой. Не вмешивайся. — Слушайся Десницу, Дейрон. Куда тебе тягаться со мной. Эймонд шагнул к упавшему, опустившись на корточки. Его пальцы впились в каштановые вихры и рванули голову вверх. Лицо юноши было разбито: из носа сочилась алая кровь, пачкая одежду, губа и левая бровь рассечены. Герольд захрипел, пытаясь вырваться, но хватка принца-регента была железной. — Трус, — прошипел Эймонд, наклоняясь ближе. — Ты покинул столицу, потому что побоялся атаки Черных. Ты недостоин ни своего имени, ни титула, ни дракона. Убирайся с глаз моих, иначе я велю заковать тебя в цепи и буду выпускать только для убийства врагов. Герольд, кашляя и отхаркиваясь, наконец сумел выдавить имя сквозь кровавую пену: — Эйрион... — Ты несешь чушь? При чем тут ублюдок шлюхи? Герольд прошептал, сплевывая кровь: — Он мертв... Эймонд мгновенно взял себя в руки, становясь воплощением сдержанности. Он осторожно поставил брата на ноги, отдав приказ слугам: — Принесите воды и тряпки! Быстрее! Дейрону и Отто он велел усадить Герольда на ближайший стул. Они ждали, пока девушки остановят кровотечение, прикладывая к сломанному носу компресс. Наконец, принц, бледный как смерть, но с ясным взглядом, заговорил: — Эйрион мертв, — выдохнул он хрипло и замолк, сжимая кулаки. Эймонд подал ему воды; брат жадно отпил, смочив пересохшее горло, прежде чем продолжить. — Мы с Аллирией вылетели из Айронвуда три дня назад. Держались близ Каменного Перевала. Откуда ни возьмись, в небе показался Каннибал. Завязалась погоня и череда событий довела нас до того, ящер перекусил Тираксес одним укусом. Аллирия чудом уцелела. Слава Семерым, что мы летели над водой и она вовремя спрыгнула. Распаленный полетом, Деврос ранил зверя струей пламени. Я сразу же ринулся к Али и вытащил ее на берег, но было уже поздно. Каннибал обезумел и принялся жрать Тираксес. Он двинул рукой, будто отгоняя видение, и на миг закрыл глаза. — Наш племянник, он… приземлился неудачно. Мы нашли его лежащим на песке с переломанными конечностями. Я не помышлял ни о чем безумном, но Аллирия... Горе ослепило ее! Она схватила мой меч отрубила Эйриону голову. А потом повернулась к Каннибалу. И он принял ее. Связь между установилась как ни в чем не бывало, словно он ждал ее все эти годы. В покоях повисла гнетущая тишина. Минуты тянулись, как часы — все переваривали услышанное: смерть Эйриона, связь Аллирии с Каннибалом, ее проснувшуюся жестокость . Эймонд стоял каменным изваянием, Отто хмурился, сжимая подлокотники кресла. Герольд сидел сгорбившись, уставившись в пол. Первым пришел в себя Дейрон. Он опустился на колени перед братом, заглянул прямо в глаза — в них плескалась боль и вина. — Где сейчас Аллирия? — спросил он тихо, но твердо. Герольд не выдержал — слезы хлынули по щекам, он отвернулся, всхлипывая. — Не знаю... Эймонд открыл рот для гневной тирады, но Герольд поднял руку, прерывая, и продолжил сквозь рыдания: — Я знаю, что при Эйрионе было письмо. Я его не читал, но Аллирия прочла. Отложила в сторону, взобралась на Каннибала и велела мне лететь в столицу. Когда я спросил, почему она не летит со мной, она сказала: «Необходимо доставить письмо Мартеллам. Они его очень ждут». После этой фразы она взмыла в небеса и направилась на восток. Эймонд медленно выпрямился, единственный глаз вспыхнул ледяным пожаром. Он перевел свой взгляд с братьев на деда, а после гортанно засмеялся. — Что ж, куда бы ни держала свой путь наша сестра, теперь о ее безопасности не стоит волноваться. Теперь все изменится.
